Круглицкие (Скабичевский) — ДО

КРУГЛИЦКІЕ

ДРАМА ВЪ ПЯТИ ДѢЙСТВІЯХЪ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Петръ Степановичъ Круглицкій, чиновникъ, завѣдующій казенными суммами, пятидесяти-пяти лѣтъ.

Дарья Ивановна, жена его, подъ пятьдесятъ лѣтъ.

Иванъ Петровичъ — двадцати-пяти лѣтъ, Лизавета Петровна — восемьнадцати лѣтъ, Маша — двѣнадцати лѣтъ. Дѣти ихъ.

Аркадій Аполлоновичъ Салеринъ, племянникъ директора департамента, начальникъ отдѣленія, двадцати-восьми лѣтъ.

Михаилъ Михайловичъ Веревочкинъ, сослуживецъ Круглицкаго, тридцатинити лѣтъ.

Марья Ивановна Пташкина, двоюродная сестра Веревочкина, вдова, двадцативосьми лѣтъ.

Иванъ, слуга Салерина.

Марѳа, кухарка Пташкиной.

Квартальный надзиратель.

Дѣйствіе происходитъ въ Петербургѣ.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА ПЕРВАЯ.

Квартира Пташкиной. Комната представляетъ гостинную, убранную съ претензіею на нѣкоторую роскошь. Мебель очень пестра.

ЯВЛЕНІЕ ПЕРВОЕ.

Пташкина и Веревочкинъ.

Веревочнинъ. — Такъ вотъ какъ ты, сестрица, ершей-то на свою удочку ловишь?

Пташкина. — Никого я не ловлю; что ты пришелъ ревизовать меня, что-ли? Вѣдь я — не чиновникъ какой, жалованья отъ казны не получаю.

Веревочкинъ. — А, можетъ быть, и получаешь? Вопросъ еще. Я такъ пришелъ спровѣдать сестрицу, какъ она живетъ, какъ дѣлишки свои маракуетъ.

Пташкина. — Какія мои дѣлишки? Живу себѣ скромною вдовою въ глуши: никто и не заглянетъ въ мою келью бѣдную. Позабыли меня всѣ; живу, какъ отшельница.

Веревочкинъ (Вздыхаетъ). — Да!… Благочестивая жизнь твоя, инокиня святая!… Молись, молись, сестра, о спасеніи души своей многогрѣшной… А какая мебель у тебя, сестрица, завелась!… Часы столовые какіе, скажите пожалуйста.

Пташкина. — Своими трудами наживаю.

Веревочкинъ. — Да, тяжкими трудами — не чужихъ ли только рукъ?

Пташкина (.Прищуривая глаза). — Чужихъ? Это что такое?

Веревочкинъ. — Эхъ, сестрица, сестрица!… Послушай, по дружбѣ братской скажи хоть на ушко, по секрету, откуда все это?

Пташкина. — Вотъ еще новости!… сказать ему откуда!… Конечно, изъ Гостиннаго.

Веревочкинъ. — Гостинная изъ Гостиннаго. Я это и безъ тебя вижу. Вѣдь не Богъ знаетъ, чѣмъ пахнетъ. Ну, да все-таки пестренькихъ четыре тутъ убито.

Пташкина. — Что ты, въ гробъ что-ли меня спозаранку кладешь? Пришелъ мои вещи оцѣнивать? Ужь не думаешь ли ты, что я тебѣ ихъ завѣщаю?

Веревочкинъ. — Ну, а кому же?

Пташкина. — Да ты лучше скажи, что у тебя-то про сестрицу припасено? Стулъ безъ ножекъ, да зеркало въ лишаяхъ?

Веревочкинъ. — Есть и получше вещи, да про другихъ; а про тебя… (Стучатся). — А а! Кого Богъ несетъ?

Пташкина. Кто тамъ? (Прислушивается у двери) — такъ и есть! Вотъ принесла-то нелегкая!… пьяный какой-то…

Веревочкинъ. — Кто тамъ такой? Ужь не Петръ ли Степанычъ? легокъ на поминѣ!… Ха!… ха!… ха!… Ну, сестрица, теперь ты отъ меня не отвернешься!

Пташкина. — Марѳа, не пускай, гони вонъ его, пьянаго!

ЯВЛЕНІЕ ВТОРОЕ.

Тѣ же и Петръ Степановичъ (Входитъ, пошатываясь).

Петръ Степановичъ. — Не пускать!… Какъ же это меня непускать-то? Сокола-то яснаго? Миленькихъ развѣ не пускаютъ?

Пташкина. — Что вамъ надо? Вы не туда зашли.

Петръ Степановичъ. — Нѣтъ, я туда зашелъ!… Я къ Марьѣ Ивановнѣ зашелъ!… Понимаешь ты, Марья Ивановна… чортъ тебя побери!…

Пташкина. — Что вамъ надо? Убирайтесь! Кто вы такіе?

Петръ Степановичъ. — Я — Петръ Степанычъ… Понимаешь ты? Петръ Степанычъ…

Пташкина. — А голову-то въ которомъ кабакѣ заложили?

Петръ Стенановичъ. — Нѣтъ, врешь!… Я головы не зак…ладывалъ… У меня голова… на плечахъ… На, возьми… пощупай ее..- Видишь, какая голова у меня?…

Пташкина. — Вижу, вижу!… Смотрите, держите ее покрѣпче, а то упадетъ…

Петръ Степановичъ. — Нѣтъ, не упадетъ. Я головы своей не дамъ, чортъ возьми, на отсѣ…че…ніе… Нѣтъ!…

Пташкина. — Не дадите! ха, ха, ха!

Петръ Степановичъ. — Не дамъ… Я — Петръ Степановичъ… не знаешь меня, что ли?

Пташкина. — Дѣла мнѣ до васъ нѣтъ. Я васъ не знаю, да и знать не хочу.

Петръ Степановичъ. — Нѣтъ, ты меня знаешь!… Ты не говори, что ты меня не знаешь!… Тутъ все мое!… И мебель моя, и часы мои, и ты — моя, миленькая Марья Ивановна, сокровище ты мое неописанное!… дай я тебя поцалую!…

Пташкина. — Убирайтесь вы вонъ!… Вотъ пьяный какой-то ворвался съ дерзостями!… Марѳа, гони вонъ!… Зачѣмъ ты пустила? Его надо въ полицію отправить!…

Петръ Степановичъ. — Меня въ полицію? Нѣтъ, меня нельзя въ полицію… я — восьмаго класса чиновникъ… да!… у меня пряжка за двадцать-пять лѣтъ… самъ государь всемилостивѣйше пожаловалъ: на, молъ, Петръ Степанычъ, носи! Понимаешь ты это? (Обращается къ Веревочкину). — Что глаза-то пялишь? На, любуйся (Показываетъ на пряжку).

Веревочкинъ. — Ну, что жь, получилъ — и носи, радуйся и этому. Больше пряжки ничего не получишь.

Петръ Степановичъ. — Да, ты подрадѣешь — поневолѣ не получу ничего!… А старое-то небось забылъ? Какъ отца-то не стало, съ голоду бы умеръ… Никто и смотрѣть не хотѣлъ на тебя.

Веревочкинъ. — Мало-ли что было, да и прошло, а ты къ тому идешь.

Петръ Степановичъ. — По твоей милости иду!… Да!… Въ благодарность за то, что отъ голоду спасъ, корку хлѣба далъ, опредѣлилъ и одѣлъ даже, виц-мундиръ подарилъ.

Веревочкинъ. — Никогда ты мнѣ виц-мундиришки своего не дарилъ. Сталъ бы я еще носить-то его!…

Петръ Степановичъ. — Да, ты забылъ, ты все забылъ… возвысился надо мной, зачванился и кланяться не хочешь! Гадина ты, вотъ что!…

Веревочкинъ (Отворачивается отъ нею съ презрительною улыбкою и становится къ нему спиною). — Пропащій человѣкъ!… пьянчужка!… Стоитъ съ пьянымъ разговаривать!…

Петръ Степановичъ. — Ты думаешь, что вертишь, какъ вздумается, Салеринымъ, заправляешь дѣлами всѣми, такъ ужь и не вѣсть что изъ тебя за важная особа стала? А мнѣ плевать на тебя!… Я тебѣ въ глаза при всѣхъ буду говорить, что ты такое, да!… Не поклонюсь тебѣ, не дождешься, не сдѣлаю ничего но твоему повелѣнію, но своему буду дѣлать все, какъ я хочу, а не ты… Да!…

Пташкина. — Вишь, какой грозный!…

Петръ Степановичъ. — Да!… Меня дома и жена боится, и дѣти трепещутъ…

Пташкина. — Ну, и пусть ихъ трепещутъ. Убирайтесь къ своей благовѣрной; пусть она полюбуется на своего пьянаго кавалера.

Петръ Степановичъ (Хочетъ у переться, но дѣлаетъ мыслете, и его мало по малу выталкиваютъ въ переднюю). — Нѣтъ, ты постой, погоди, чортъ тебя побери… Погоди!… Дай я тебя поцалую!… анаѳема!…

ЯВЛЕНІЕ ТРЕТЬЕ.

Веревочкинъ (одинъ).

Веревочкинъ. — Выпроводили!… Пьяная рожа!… Какой благодѣтель явился! скажите, пожалуйста!… Ай да сестрица, исполать тебѣ! — Такъ вышло, значитъ, недаромъ толки-то пошли!… Погоди, голубчикъ, недолго тебѣ благодѣтеля-то разыгрывать, да комнаты меблировать на казенныя деньги скромнымъ сердобольнымъ вдовушкамъ, душеспасительнаго усердія ради. Перестанешь голову подымать высоко передъ Михаиломъ Михайлычемъ; увидишь, что и онъ не низкаго полета дался тебѣ… узнаешь, узнаешь меня, писаришку ничтожнаго, которому ты виц-мундиришки свои дырявые дарилъ, да попрекалъ потомъ ими каждый день… узнаешь!…

ЯВЛЕНІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

Пташкина и Веревочкинъ.

Пташкина (Запыхавшись). — Насилу выпроводили!… Пьянъ, а силенъ!…

Вереи очки въ. — Два угодья въ немъ!… Молодецъ во всѣхъ отношеніяхъ!… Кавалеръ двадцати-пятилѣтней безпорочной службы, однимъ словомъ!… Все, молъ, мое: и мебель моя, и часы мои, и ты — моя, миленькая Марья Ивановна, дай я тебя поцалую (Хочетъ поцаловать ее).

Пташкина (Кокетливо). — Убирайся вонъ, шалунъ эдакій!… Вотъ что значитъ жить одной вдовѣ беззащитной: сколько обидъ натерпишься!… Всякій пьянчужка ворвется къ тебѣ, будто въ кабакъ какой!…

Веревочкинъ. — Ха!… ха!… ха!… Полно представляться-то овечкою кроткою!…

Пташкина. — Нечего смѣяться-то!… Я вотъ и тебя вытолкаю сейчасъ-же, какъ и того!…

Веревочкинъ. — Я и санъ уйду. Мнѣ здѣсь нечего больше дѣлать, когда гонишь!… Что жь дѣлать? Не заслужилъ я милости твоей, какъ Петръ Степанычъ. Я — человѣкъ бѣдный: куда мнѣ квартиры вамъ тутъ еще меблировать: у самого-то нѣтъ ни стула.

Пташкина. — Никто моей квартиры и не думалъ меблировать!… Вотъ присталъ человѣкъ!… Заведи только что нибудь хорошее, сейчасъ цѣлую исторію выведутъ. Слушай его, что онъ наговоритъ: все здѣсь его, и я, видите, его…

Веревочкинъ. — А чья же ты? вѣдь не моя же!

Пташкина. — Завтра я буду твоя! Терпѣнья нѣтъ больше!

Веревочкинъ. — Что дѣлать, что дѣлать! Прощай, авось въ другой разъ когда въ милость войду.

Пташкина. — Пойдетъ теперь разглашать повсюду…

Веревочкинъ. — Да чего разглашать-то тутъ? Всѣ давно знаютъ…

Пташкина. — Что знаютъ?

Веревочкинъ. — Ничего, ничего. Прощай (уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ПЯТОЕ.

Пташкина (одна).

Пташкина. — И какъ это онъ пронюхалъ, братецъ мой любезный? Эдакій вѣдь пройдоха! (уходитъ)

СЦЕНА ВТОРАЯ.

Квартира Круглицкаго. Маленькая комната; съ обѣихъ сторонъ двери. Мебель ветхая. Матерія на стульяхъ полиняла до неопредѣленнаго цвѣта.

ЯВЛЕНІЕ ПЕРВОЕ.

Дарья Ивановна и Степанида Аѳанасьевна (Выходятъ изъ лѣвой двери).

Дарья Ивановна. — А вѣдь мнѣ словно голосъ какой шепталъ объ этомъ.

Степанида Аѳанасьевна. — Вѣрь, голубушка, всегда вѣрь этому голосу: онъ не обманываетъ; нѣтъ, голубушка, нѣтъ! Не даромъ данъ онъ человѣку. Вѣрь, что тебѣ душа говоритъ.

Дарья Ивановна. — Я просто голову потеряла; сообразить не могу!… Мало ли и безъ того горя-то было?… Ахъ, зачѣмъ вы мнѣ и сказали? Лучше бы не знать мнѣ ничего!

Степанида Аѳанасьевна. — Я и сама, голубушка, не рада. Думала извѣстить тебя, чтобъ ты въ извѣстности была насчетъ этого: что жь онъ тебя, какъ дуру, оплетаетъ.

Дарья Ивановна. — Да вы это навѣрно ли говорите-то? Можетъ быть, сосѣдка-то ваша, Анна Артамоновна, и обозналась?

Степанида Аѳанасьевна. — Какъ же ей обознаться? возьми ты это въ толкъ. Вѣдь это не одинъ разъ какой. Вѣдь Анна-то Артамоновна каждый день у дьяконихи бываетъ. Сидимъ, говоритъ, да кофеишко распиваемъ, а онъ и пробирается въ домъ-отъ тотъ. А тамъ живетъ привередница эта, Маша-то Птанікина, вдова, чиновница, гулящая такая; вся Петербургская ее знаетъ… Вѣдь онъ ей, говорятъ, мебели всякой накупилъ, да такой, что хошь въ любыя палаты; разодѣлъ ее въ пухъ.

Дарья Ивановна. — Боже мой, Боже мой! На какія же это деньги? А дома сидимъ мы чуть не безъ хлѣба (Плачетъ)… Въ лавочкѣ забрались; дровъ ни полѣшка, о свѣчахъ такъ и помину нѣтъ; въ темнотѣ сидимъ, спать раньше ложимся. Вотъ до чего мы дожили!… Такъ ли мы прежде-то жили!…

Степанида Аѳанасьевна. — И что это съ нимъ такое сдѣлалось?

Дарья Ивановна. — Не знаю, сама не знаю!… Словно, что оборвалось.

Степанида Аѳанасьевна. — Наказаніе божіе посѣтило вашъ домъ.

Дарья Ивановна. — Правда, истинная правда, что наказаніе божіе.

Степанида Аѳанасьевна. — А я тебѣ вотъ что еще, голубушка, скажу: тутъ напущено.

Дарья Ивановна. — Мнѣ и самой кажется такъ. Вѣдь если бы онъ и всегда такой былъ, а то что за человѣкъ былъ изъ него: работящій какой; изъ дому ни шагу, только развѣ въ должность, да въ церковь, да въ баню… въ святые годился.

Степанида Аѳанасьевна. — Ужъ эти мнѣ голубушки!… Онѣ вѣдь нарочно приманятъ къ себѣ человѣка, да и дадутъ ему что-то въ винѣ, въ кофеѣ, а не то въ папиросу положатъ. Приворожатъ къ себѣ человѣка, да и давай вытягивать изъ него денежки.

Дарья Ивановна. — Да, да!… Тутъ навѣрно дано!…

Степанида Аѳанасьевна. — Какже!… Вѣдь, говорятъ, кому дано бываетъ, тотъ и за рюмочку берется.

Дарья Ивановна. — Да, да, и это тоже!… Прежде, бывало, такъ и въ ротъ не беретъ, брезгаетъ виномъ. А теперь-то!…

Степанида Аѳанасьевна. — А тебѣ бы, голубушка, подумать, какъ бы пособить этому горю.

Дарья Ивановна. — Какъ я тутъ пособлю? Сами посудите, что мнѣ тутъ дѣлать?

Степанида Аѳанасьевна. — Видишь ли? есть у меня старушка знакомая; лѣтъ ей, поди-ка, и счету нѣтъ. Она отъ всего лечитъ, травы всякія знаетъ, и заговариваетъ — какъ хорошо заговариваетъ! Я тебя, пожалуй, свожу къ ней.

Дарья Ивановна. — Сводите, сводите. Я хочу сначала разузнать обо всемъ объ этомъ, чтобъ знать навѣрное.

Степанида Аѳанасьевна. — Да, да, это надо разузнать. Въ домѣ-то, гдѣ Пташкина-то живетъ, и лавочка есть: все можно узнать.

Дарья Ивановна. — Я теперь слѣдомъ ходить за нимъ буду, все на чистую воду выведу.

Степанида Аѳанасьевна. — Да, да, это надо вывести на чистую воду. Однако, пора мнѣ; зашла на минуточку, а просидѣла часъ цѣлый. Такъ ты приходи, приходи когда; поутру-то, я думаю, тебѣ послободнѣе будетъ?

Дарья Ивановна. — Да я приду; увижу тамъ, когда.

Степанида Аѳанасьевна. — Прощай, голубушка.

Дарья Ивановна. — Прощайте, тётушка. Благодарю васъ, что извѣстили меня. Лучше, когда бы и вовсе не извѣщали.

Степанида Аѳанасьевна. — Что дѣлать, что дѣлать, голубушка! Надо все сносить, божья власть на то. (Уходитъ, Дарья Ивановна провожаетъ ее).

ЯВЛЕНІЕ ВТОРОЕ.

Лиза (входитъ и садится къ окну за шитье). Дарья Ивановна (возвращается).

Дарья Ивановна. — Ахъ, Боже мой, Боже мой!… (Плачетъ) Что такое дѣлается!… Ума не приложу!… Несчастіе какое!… Слышала ты, Лиза? Отецъ-то? На старости-то лѣтъ?

Лиза. — То-то, маменька, я замѣтила: онъ разъ спалъ послѣ обѣда; помните еще, хмѣльной такой пришелъ, Машу высѣкъ еще за то, что она ножикъ уронила за обѣдомъ; я вошла тихонько въ спальню, а онъ во снѣ и шепчетъ: все — какая-то Марья Ивановна, да Марья Ивановна.

Дарья Ивановна. — Что жь ты мнѣ ничего не сказала?

Лиза. — Что жь было говорить? Я не думала ничего про него; думала, мало ли что во снѣ снится.

Дарья Ивановна. — Ай, ай, ай!… Мало и такъ горя-то было у насъ!… Мало слезъ-то я лила!… несчастная я, несчастная!… (Уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ТРЕТЬЕ.

Лиза (одна).

Лиза. — Что день, то у насъ хуже и хуже. Люди живутъ, какъ живутъ — у насъ все идетъ копромъ!… Богъ знаетъ, что будетъ!… Работа, работа, да брань, да ссоры матери и отца — гдѣ жь и когда отдохнешь отъ всего этого? А!… Лучше и не думать объ этомъ!… (Отворяетъ потихоньку окно и смотритъ въ него). Половина третьяго уже, а онъ обѣщался въ два; странно!… А что, если онъ былъ, и я просмотрѣла? (Садится за столъ и раскладываетъ карты).

ЯВЛЕНІЕ ЧЕТВЕРТОЕ.

Лиза; Маша (вбѣгаетъ и садится къ столу возлѣ Лизы).

Маша. — Сестрица все гадаетъ, и ей все ничего не выходитъ.

Лиза. — Нѣтъ, выходитъ. Какъ ни загадаю, все выходитъ бубновый король на сердцѣ, красныя масти, марьяжъ, дорога…

Маша. — Уѣдетъ отъ насъ сестрица.

Лиза. — Ахъ, ужъ и въ самомъ дѣлѣ-то уѣхать мнѣ изъ этого омута.

Маша. — Тогда ты ужь и меня возьми съ собою.

Лиза. — Тебѣ все не такъ терпѣть приходится, какъ мнѣ; ты — еще маленькая… Посмотри, Маша, кажется, какъ будто онъ; у тебя глазки-то получше.

Маша (высовывается изъ окна). — Да, онъ, онъ!…

Лиза. — Пойди, посмотри, что дѣлаетъ маменька (Маша уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ПЯТОЕ.

Лиза (одна).

Лиза (отходитъ отъ окна). — Боже мой, что со мной дѣлается!… Голова кругомъ идетъ!… Нѣтъ, я не должна… Богъ съ нимъ!… Къ чему это поведетъ?… Безстыдница, зачѣмъ я довела до этого?

ЯВЛЕНІЕ ШЕСТОЕ.

Лиза и Маша (вбѣгаетъ).

Маша. — Маменька сидитъ и плачетъ.

Лиза. — Пойди туда. Чуть маменька — сюда, и кашляни сейчасъ.

Маша. — Хорошо (убѣгаетъ).

ЯВЛЕНІЕ СЕДЬМОЕ.

Лиза (одна).

Лиза. — Нѣтъ, пора кончиться всему этому. Я не подойду къ окну!… Онъ походитъ мимо и уйдетъ… и никогда не придетъ больше, и забудетъ обо мнѣ!… Какъ скучно будетъ тогда!… Взглянуть на него въ послѣдній разокъ. Меня отсюда не будетъ видно. (Высматриваетъ изъ-за косяка) Идетъ!… Ахъ, какъ онъ въ окно пристально смотритъ!… Хорошо, что здѣсь нѣтъ никого. Ахъ, остановился!… (Прячась за косякомъ, тоненькимъ голосомъ) Здравствуйте!…

ЯВЛЕНІЕ ВОСЬМОЕ.

Лиза, Салеринъ (подходитъ къ окну съ улицы).

Салеринъ. — А-а, шалунья!… Зачѣмъ вы прячетесь?

Лиза. — Здравствуйте!… А я хотѣла совсѣмъ не подходить къ окну.

Салеринъ. — Почему же такъ?

Лиза. — Вы бы походили, походили, да и ушли. Вѣдь вы бы никогда потомъ не пришли?

Салеринъ. — Я бы вѣчно ходилъ подъ вашими окнами. Вы бы сжалились и подошли.

Лиза. — Вы думаете?

Салеринъ. — Вѣдь у васъ доброе сердце.

Лиза. — Нѣтъ, злое; такое же, какъ и у васъ.

Салеринъ. — А развѣ у меня злое?

Лиза. — Очень!

Салеринъ. — Ну, хорошо; Богъ съ вами. Скажите лучше, что вы подѣлываете?

Лиза. — Что я подѣлываю? Къ чему вы это спрашиваете каждый разъ? Чтобы посмѣяться надо мной?

Салеринъ. — Чтобы пожалѣть васъ.

Лиза. — Богъ васъ знаетъ! Мужчинъ такъ трудно разгадать, особенно богатыхъ.

Салеринъ. — Что же такое богатые? Развѣ они кусаются?

Лиза. — Я не знаю, но мнѣ васъ страшно.

Салеринъ. — Что же во мнѣ страшнаго, скажите?

Лиза. — Для чего вы меня преслѣдуете?

Салеринъ. — Какъ же я васъ преслѣдую?

Лиза. — Что вамъ нужно отъ меня? Я — бѣдная, не училась ничему. А за вами княжны ухаживаютъ. Онѣ и но-французски говорятъ, и танцуютъ. Какая я вамъ пара?

Салеринъ. — Что мнѣ княжны? Замѣнятъ ли всѣ онѣ одно ваше сердечко?

Лиза. — Оставьте меня, ради Бога; вы меня и такъ погубили ни за что, ни про что.

Салеринъ. — Чѣмъ же я васъ погубилъ?

Лиза (дрожащимъ отъ волненія голосомъ). — Да, вы меня погубили!… Что вы сдѣлали со мною?… Я и сна теперь не знаю!… Мѣста себѣ не нахожу (шопотомъ) безъ васъ… Что вы со мной сдѣлали? (Изъ глазъ ея каплютъ слезы).

Салеринъ. — Чего жь вы плачете? Чѣмъ же я виноватъ? Зачѣмъ все это такъ устроилось, что мы встрѣтились съ вами? И я бы не зналъ васъ, и вы бы меня никогда не видали.

Лиза. — Жизни своей не рада!… Знала бы я — ни за что не пошла бы шить къ тётушкѣ вашей.

Салеринъ. — Что жь дѣлать? Видно, судьба нарочно устроила это все для нашего счастія, а вы хотите идти противъ судьбы.

Лиза. — Не знаю, къ счастью или къ несчастью Богъ послалъ мнѣ васъ.

Салеринъ. — Конечно, къ счастью. Когда же любовь ведетъ къ несчастью, подумайте? Неужели я — обманщикъ? Когда же вы будете вѣрить мнѣ?

Лиза. — Я и не вѣрю, да вѣрю… Нѣтъ, вы не такой, какъ другіе, вы такой добрый… добрый… (Плачетъ).

Сал еринъ. — Какъ же такъ? Вѣдь вы сами сейчасъ говорили, что у меня злое сердпе?

Лиза, — Нѣтъ, вы добрый… вы мнѣ счастье принесли… (Послѣ минутнаго молчанія) Скоро ли только кончатся мои мученья?

Салеринъ. — Теперь очень скоро. Дядюшка уѣзжаетъ заграницу мѣсяца на три; тогда мы обдѣлаемъ безъ него все это дѣльце. Пожалуйста только, чтобы до того времени никто этого не зналъ. Скажите мнѣ лучше вотъ что: гдѣ мы будемъ видѣться до того блаженнаго времени?

Лиза. — Какъ, гдѣ?

Салеринъ. — Да такъ; наступаетъ осень: вы будете рѣже выходить изъ дому; у тётушки вы, кажется, кончили работу? Не пойдете ужь къ ней въ будущую среду?

Лиза. — Нѣтъ.

Салеринъ. — Гдѣ же мы будемъ видѣться?

Лиза. — Авось гдѣ нибудь и будемъ встрѣчаться.

Салеринъ. — Да какъ же это, гдѣ нибудь?

Лиза. — Изрѣдка, мелькомъ.

Салеринъ. — Мелькомъ!… Не надоѣло вамъ видѣться мелькомъ?

Лиза. — Придетъ время, будемъ и все видѣться.

Салеринъ. — А что же мѣшаетъ намъ видѣться, какъ слѣдуетъ, до той поры?

Лиза. — Все.

Салеринъ. — А развѣ нельзя отстранить это все?

Лиза. — Ну, что жь, отстраните.

Салеринъ. — Хотите показать на дѣлѣ хоть немного довѣрія КО мнѣ? щ

Лиза (краснѣя). — Какъ такъ?

Салеринъ. — Знаете, послѣ-завтра день моего рожденія. Какой подарокъ можете вы мнѣ сдѣлать, если вы меня хоть немножко любите.

Лиза (въ смущеніи). — Какой?

Салеринъ. — Провести со мной хоть два-три часа.

Лиза. — Какимъ о бр аз о мъ?

Салеринъ. — А такимъ: вы отпроситесь куда нибудь. За угломъ будетъ ждать васъ мой экипажъ. Вы и пріѣдете ко мнѣ…

Лиза. — Къ вамъ? Съ какой стати? Ни за какіе мильйоны!…

Салеринъ. — Вотъ видите, какъ вы мнѣ довѣряете? А у меня никого въ этотъ день не будетъ: не велю никого принимать. Мы отобѣдали бы вдвоемъ.

Лиза. — Нѣтъ, нѣтъ, это ужасно. Я и слушать не хочу; видите, и уши закрыла.

Салеринъ. — Да что же тутъ, подумайте? Мы бы только отобѣдали, а потомъ я самъ отвезъ бы васъ домой. Мы поѣхали бы въ прекрасной каретѣ, покатались бы по городу.

Лиза (зажимая уши). — Я и слушать не хочу, что вы говорите.

Салеринъ. — Мы были бы постоянно вмѣстѣ, наговорились бы вдоволь. Я бы никогда не забылъ этого дня.

Лиза. — Нѣтъ, нѣтъ, это нельзя.

Салеринъ. — Подумайте, для дня моего рожденія?

Лиза (смотря изъ окна въ сторону, въ смущеніи). — Нѣтъ, нѣтъ!…

Салеринъ. — И это-то ваше довѣріе ко мнѣ?

Лиза (откидываясь отъ окна). — Ахъ, уходите скорѣй. Изъ-за угла сейчасъ повернулъ братъ мой. Онъ замѣтитъ васъ; онъ сюда идетъ.

Салеринъ. — Да или нѣтъ?

Лиза. — Нѣтъ, нѣтъ!… Отстаньте, скорѣй пожалуйста!… Уходите!

Салеринъ. — Такъ вотъ какъ цѣните вы меня? Богъ съ вами, Лизавета Петровна. Это будетъ послѣднее испытаніе: послѣзавтра за угломъ будетъ ждать васъ мой экипажъ. Не пріѣдете — все будетъ кончено!… Прощайте, прощайте!… Богъ съ вами!… (Уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ДЕВЯТОЕ.

Лиза (одна).

Лиза. — Я огорчила его. Онъ такой скучный ушелъ. Онъ въ самомъ дѣлѣ любитъ меня, а я его такъ огорчаю, не довѣряю ему. Что, какъ онъ разсердится да и броситъ меня?… Что я буду дѣлать тогда въ этой странѣ?… (Стучатся)

ЯВЛЕНІЕ ДЕСЯТОЕ.

Лиза и Маша (выбѣгаетъ).

Маша. — Стучатся. Никакъ отецъ. Окно-то затвори скорѣй. (Уходитъ въ другую дверь въ кухню).

ЯВЛЕНІЕ ОДИНАДЦАТОЕ.

Лиза (одна).

Лиза (запираетъ поспѣшно окно и потомъ возвращается на середину комнаты). — Нѣтъ, это счастье мое! Я не должна отталкивать отъ себя счастье! Поѣду къ нему, покажу, что я вѣрю ему, какъ себѣ самой! Да… я вѣрю ему, вѣрю, люблю, люблю его (закрываетъ лицо руками)!

ЯВЛЕНІЕ ДВѢНАДЦАТОЕ.

Лиза, Иванъ Петровичъ (входитъ, и за нимъ) Маша.

Иванъ Петровичъ (грозитъ ей пальцемъ). — Смотри, сестра.

Лиза (краснѣя). — Что такое? Я — ничего!…

Иванъ Петровичъ. — То-то ничего!… Будто я не видѣлъ!… Мнѣ, впрочемъ, мало нужды!… (бросаетъ шапку на стулъ). Скоро отецъ придетъ?

Лиза. — Нестыдно ли тебѣ выдумывать на меня? Что ты видалъ такое? Ко мнѣ подходилъ статскій какой-то, спрашивалъ, не отдается ли здѣсь квартира.

Иванъ Петровичъ. — Знаемъ, какія тутъ квартиры спрашиваются.

Лиза (со слезами). — Братъ, я тебя прошу не выдумывать. И безъ того шагу нельзя сдѣлать, чтобы не подозрѣвали въ чемъ.

Иванъ Петровичъ. — Безъ нужды подозрѣвать не станутъ.

Лиза. — И безъ тебя-то довольно у меня обидъ всякихъ.

Иванъ Петровичъ. — Работать заставляютъ, небось, такъ — лѣнь.

Лиза. — И зачѣмъ приходишь ты къ намъ? На отца еще натолкнешься. Ты-то уйдешь — и былъ таковъ, а намъ изъ-за тебя достанется.

Иванъ Петровичъ. — А мать гдѣ?

Лиза. — Въ спальнѣ.

Иванъ Петровичъ (садится небрежно). — Позови ее.

Лиза (садится къ столу и принимается за шитье; во всѣхъ ея движеніяхъ — гнѣвъ). — Зови самъ!…

Иванъ Петровичъ. — Дура!…

Лиза. — Ты самъ не лучше. Отецъ проклялъ, изъ дому выгналъ.

Иванъ Петровичъ. — Доживешь и ты до этого. (Лиза отворачивается къ окну).

ЯВЛЕНІЕ ТРИНАДЦАТОЕ.

Тѣ же и Дарья Ивановна.

Иванъ Петровичъ (не вставая). — Здравствуйте.

Дарья Ивановна. — А, Ваня, здравствуй!… Что у васъ тутъ опять за размолвка? Лиза, чего надулась? Какъ только сойдетесь, такъ сейчасъ и повздорите!… (обращаясь къ сыну) Чего она дуется?

Иванъ Петровичъ. — А спросите. Я вотъ только сказалъ ей, что не слѣдъ въ окошко высовываться, да съ франтишками тамъ всякими разговаривать, шуры-муры строить.

Лиза. — Съ кѣмъ я разговаривала? какія тутъ шуры-муры? У меня просто спросилъ кто-то, не отдается ли квартира въ этомъ домѣ.

Дарья Ивановна (мягко). — А зачѣмъ было отвѣчать? Какое твое дѣло? Для этого на воротахъ билетики приклеиваютъ. А другой нарочно спрашиваетъ, чтобы заговорить только.

Лиза. — Чѣмъ же я виновата? подошелъ, и спрашиваетъ; поневолѣ отвѣчала.

Дарья Ивановна. — Сидѣла бы да шила, какъ-будто ничего не замѣчаешь, какъ-будто до тебя вовсе и не касается. Я тебя шить посадила, а не дворничихой быть, изъ окошка высовываться, да съ прохожими тары-бары водить.

Лиза (плачетъ). — Что жь я сдѣлала? Чѣмъ я виновата?

Дарья Ивановна. — Вотъ и слезы. Начнешь правду говорить, сейчасъ и въ слезы. Изъ рукъ выбивается просто. Что съ нею дѣлается только? Не узнаю просто дѣвушку. Нечего плакать-то! Богу молиться должна, что мать жива — да добру всякому научаетъ. А ты этого ничего не чувствуешь, Богъ съ тобой, Лиза!… Ну, что ты, Ваня, что давно не былъ у насъ?

Иванъ Петровичъ. — А!… Не до васъ было!…

Дарья Ивановна. — Какъ-такъ не до насъ? А я-то ждала, ждала его, думала о немъ. А ему и горюшка мало, что мать о немъ думаетъ. Приходитъ и отвѣчаетъ еще такъ.

Иванъ Петровичъ. — Какіе тутъ отвѣты!…

Дарья Ивановна. — Стыдно вамъ, дѣти, огорчать меня такъ на старости лѣтъ. Вѣдь если бы знали вы, что вы заботъ-то мнѣ стоили, какъ маленькіе были. Ночь, бываю: отецъ-то завалится, хранитъ, заботушки ни капельки, а я сижу надъ колыбелькой, глазъ не спускаю. Сколько слезъ пролила я на люлечку вашу; вы этого ничего не чувствуете!…

Иванъ Петровичъ. — Не до вашихъ слезъ мнѣ теперь!… Своего горя накопилось вдоволь.

Дарья Ивановна. — Какого горя?

Иванъ Петровичъ. — Поздравьте: больше не служу.

Дарья Ивановна. — Какъ-такъ?

Иванъ Петровичъ. — Отставили.

Дарья Ивановна. — За что?

Иванъ Петровичъ. — Я раньше зналъ, что мнѣ съ этимъ Салеришкой не ужиться. А правовѣдѣніе еще кончилъ!

Дарья Ивановна. — Что жь онъ тебѣ?

Иванъ Петровичъ. — Что!… Да у насъ съ нимъ контры-то переставали развѣ когда нибудь? «Вы, молъ, Круглицкій, хотите служить у меня — прошу не являться въ департаментъ оборванцемъ, здѣсь — не кабакъ… Отъ васъ виномъ разитъ… вы неглижируете перепиской, прошу писать тщательнѣе… прошу не опаздывать въ департаментъ»… Выскочка проклятая!…

Дарья Ивановна. — Что жь что онъ говорилъ? И не то еще говоритъ начальство, да на все отвѣту свой имѣть? Ты долженъ былъ смолчать, и сошло бы.

Иванъ Петровичъ. — Да!… Онъ привыкъ ораторствовать да выговоры всѣмъ читать, благо молчатъ всѣ; а я не таковъ: онъ — слово, а я — двадцать, да такихъ забористыхъ, что поблѣднѣетъ, губы затрясутся; я думаю, ему и во снѣ и на яву слова мои мерещатся.

Дарья Ивановна. — Ну, и что же изъ этого добра-то вышло?

Иванъ Петровичъ. — А вышло, что я чуть не отдубасилъ Салеришку: до того онъ меня довелъ.

Дарья Ивановна. — Боже мой!… Въ кого ты такой азартный? Маленькій-то былъ, что за спокойное дитя было изъ тебя!…

Иванъ Петровичъ. — И отдубасилъ бы!… Такую бы оплеуху закатилъ, съ могъ бы онъ слетѣлъ, кабы не Мишка подскочилъ съ челядью своею; заслонилъ, какже вѣдь!…

Дарья Ивановна. — Такъ тебя и выключили?

Иванъ Петровичъ. — И аттестатъ еще замарали.

Дарья Ивановна (Всплескиваетъ руками). — И аттестатъ замарали? Боже мой, что за несчастье!… (Смотритъ на сына въ сокрушеньи; онъ ходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ). — Что жь ты теперь дѣлать станешь?

Иванъ Петровичъ. — Что дѣлать?… Повѣшусь!

Дарья Ивановна. — Этого еще недоставало. Неужели до этого еще доживу я? Думала ли я?

Иванъ Петровичъ. — А что жь вы думали?

Дарья Ивановна. — Думала кормильца выростить себѣ на старости лѣтъ.

Иванъ Петровичъ. — Кабы вы съ отцомъ да кормильца думали выростить, дѣлали-бы, какъ и всѣ добрые люди: выучилибы, какъ слѣдуетъ.

Дарья Ивановна. — Не учили мы тебя, что ли?

Иванъ Петровичъ. — У чили вы, какъ же!… Отдали въ гимназію — и рукой махнули!…

Дарья Ивановна. — Самъ ты не учился тамъ. Водился со" всякою сволочью, да пакостями всякими занимался.

Иванъ Петровичъ. — А вы чего глядѣли?

Дарья Ивановна. — Мало тебя билъ отецъ?

Иванъ Петровичъ. — Билъ да безъ пути только: вотъ что!.... А добру не научилъ! Товарищи пошли въ университетъ: чиновъ, поди-ка тамъ нахватаются; а мнѣ и гимназіи-то кончить не дали — посадили въ канцеляристы!…

Дарья Ивановна. — Ну что жь? И служилъ бы; хлѣбъ приносилъ бы намъ за всѣ попеченія наши.

Иванъ Петровичъ. — Да!… хлѣбъ приносилъ!… Вамъ былъ бы только хлѣбъ, да были бы вы сыты, а тутъ распинайся!… Засадили съ утра до ночи: пиши, пиши!… Пока руки не отсохли, не сдѣлались щенками, все пиши!… Околѣешь, и тутъ еще, пожалуй, писать заставятъ.

Дарья Ивановна. — Что жь дѣлать, что жь дѣлать? такая доля наша горькая! (Плачетъ)

Иванъ Петровичъ. — Не такая доля моя!… Довольно били меня, ногами-то топтали. Не таковскій я, чтобы помыкать мною — дудки!…

Дарья Ивановна. — Что жь ты выигралъ этимъ? Лучше теперь?

Иванъ Петровичъ. — Съ голоду умру, какъ собака, да ужъ не будетъ по-ихнему!… (Ходитъ взадъ и впередъ; подходитъ къ матери послѣ нѣкотораго молчанія; мрачно). — Нѣтъ ли у васъ трехъ рублей?

Дарья Ивановна. — Трехъ рублей? Откуда же, самъ посуди?

Иванъ Петровичъ. — Дайте хоть рубль. Отдамъ въ скорости. Денегъ ни гроша, взять неоткуда, съ квартиры выгнали… Не заставьте зарѣзать кого, не то самому зарѣзаться.

Дарья Ивановна. — Что за рѣчи такія грѣшныя? Надо на Бога уповать. Зачѣмъ въ такое отчаянье приходить? Никто, какъ Богъ. Ты можешь приходить къ намъ по утрамъ. Пока есть у насъ хоть какая крошка — и той подѣлимся. А дать я ничего не могу. Послѣднее готова была бы снять съ себя, продать — ничего нѣтъ: все ухнуло!…

Иванъ Петровичъ. — Что жь батюшка-то почтеннѣйшій нашъ не поправляется?

Дарья Ивановна. — Съ каждымъ днемъ хуже и хуже. Шлюху какую-то завелъ, Марью Ивановну!… (Плачетъ).

Иванъ Петровичъ. — Чего добраго, а этого надо-было ожидать отъ батюшки (Стучатся)

Лиза (вскакиваетъ). — Ахъ, отецъ!…

Дарья Ивановна. — Досидѣлъ ты до грѣха… Выходу-то нѣтъ другаго: все съ нимъ встрѣтишься. (Стукъ усиливается; Лиза бѣжитъ отворятъ). Послушай, ты бы черезъ окно.

Иванъ Петровичъ. — Вотъ новости; стану я изъ окошекъ прыгать!… Что онъ мнѣ такое? Прошли страхи.

ЯВЛЕНІЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ.

Тѣ же и Петръ Степановичъ.

Петръ Степановичъ (снимаетъ шинель и бросаетъ на полъ, на нее фуражку). — Чортъ васъ всѣхъ побери!… Стучишься часъ цѣлый!… Я когда нибудь двери сломаю. Возьму и сломаю!… (Обращается къ Лизѣ) Ты что тутъ такое, а? Ты что дѣлала? Гдѣ была? Ты что мнѣ такъ долго не отворяла, а? Говори, говори!… (Приступаетъ къ ней, Лиза въ испугѣ отступаетъ въ самый уголъ къ окошку, Маша ускользаетъ въ другую комнату). Ты не хотѣла отцу отворить?

Лиза. — Какъ же, вѣдь я отворила. Я не слыхала.

Дарья Ивановна (махаетъ ей рукой). — Молчи. Что тутъ отвѣчать еще, хуже будетъ.

Петръ Степановичъ. — А, ты не слыхала? Ты не хотѣла совсѣмъ пустить меня? Отецъ тамъ хоть съ голоду помирай; дрогни на холодѣ у дверей, какъ собаченка голодная. Жди, когда смилуются, отворятъ! Завтра отворятъ. Чортъ побери васъ всѣхъ!… Со свѣту сживаете меня, проклятые!… На жизнь мою замышляете!… Богу молитесь, чтобъ я околѣлъ!… Да не будетъ по вашему!… Нѣтъ!… Самъ Богъ меня свыше охраняетъ, Господь-Создатель!…

Дарья Ивановна (подбираетъ шинель и фуражку). — Боже мой, опять еле на ногахъ держится.

Иванъ Петровичъ (берется за фуражку). — Пришла орать, пьяная образина!…

Петръ Степановичъ (замѣчая сына). — Это что? Ты зачѣмъ здѣсь?

Иванъ Петровичъ. — У тебя не спросилъ.

Петръ Степановичъ. — У меня не спросилъ? Да!… Ты у меня не спросилъ? Я тебѣ разъ сказалъ: изувѣчу тебя, какъ увижу здѣсь; знаешь ты это?

Иванъ Петровичъ. — Ну, кто еще кого изувѣчитъ. Довольно увѣчилъ-то меня; прошли тѣ времена.

Петръ Степановичъ. — Развратникъ!… Тебѣ только бы еще убійцей стать, на большихъ дорогахъ народъ грабить… Чортъ тебя побери!

Иванъ Петровичъ (надѣваетъ фуражку). — Не твоя теперь забота обо мнѣ; за собою-то смотри лучше: сѣдина въ головѣ, дочь — невѣста, семья на рукахъ, а самъ по кабакамъ шляется да мамзелей заводитъ!… Стыдился бы лѣтъ-то своихъ, да званія, коли людей ужь не стыдно. (Уходитъ).

ЯВЛЕНІЕ ПЯТНАДЦАТОЕ.

Тѣ же, кромѣ Ивана Петровича.

Петръ Степановичъ. — Анаѳема… Ушелъ небось поскорѣе… А ужь я бы задалъ ему феферу.

Дарья Ивановна. — Стыдно-то, стыдно-то какъ! Не ты дѣтей учишь, дѣти въ глаза стыдятъ тебя.

Петръ Степановичъ. — А мнѣ плевать!…

Дарья Ивановна. — Да и взаправду, что тебѣ такое? Для тебя все — нипочемъ. Послѣдній стыдъ заложилъ у Марьи Ивановны своей.