Переписка с М. О. Гершензоном

1909—1918

Вступительная статья, публикация и комментарии В. ПРОСКУРИНОЙ.

Переписка Василия Васильевича Розанова (1856—1919) с Михаилом Осиповичем Гершензоном (1869—1925) никогда прежде не публиковалась. Между тем ее литературное, социальное, культурфилософское значение трудно переоценить. В этой переписке скрестились пути двух выдающихся писателей-мыслителей — на редкость несхожих в своем мировоззрении, идеологических ориентирах, складе личности. Но очевидное несходство не исключало взаимного притяжения и напряженного взаимного интереса, что в конечном итоге и позволило состоятся удивительному эпистолярному диалогу. Оба его участника любили и умели писать письма, оба знали, что письмо нередко позволяет сказать больше, чем то возможно в формах «канонической» литературы. И действительно, переписка позволила им ясно выговорить многое из того, что не до конца «выговаривалось» в их книгах, что было скрыто в подтексте их творчества или даже таилось в глубинах подсознания.

Эпистолярный роман Розанова и Гершензона затрагивает много вопросов — от бытовых до эстетических. Но практически сразу же определяется и его главная тема — судьба России и судьба еврейства в России, их соотнесение и противопоставление. Обсуждение этой темы порою достигает драматического накала — когда кажется, что вот-вот оборвутся все нити взаимных симпатий, что любые отношения сделаются далее невозможными… И все же оба удерживаются у роковой черты: этот разговор нужен обоим корреспондентам, нужен прежде всего для того, чтобы в диалоге прояснить свою собственную позицию, чтобы, попытавшись понять другого, лучше понять себя. В этом коренное отличие спора Розанова и Гершензона от большинства современных «дискуссий по национальному вопросу».

Судьба свела Розанова и Гершензона в конце апреля 1909 года, когда В. В. Розанов в качестве корреспондента газеты «Новое время» приехал в Москву на торжества по случаю чествования Н. В. Гоголя. М. О. Гершензон подробно описал эту встречу в письме брату, А. О. Гершензону, 1 мая того же года: «В гоголевские дни пришел ко мне В. В. Розанов знакомиться. „Вех“ он еще не читал, но полюбил меня, говорит, за Киреевского и, главное, за мой язык, „помещичий“. „Когда я уезжал, мне все жена наказывала: пойди познакомься с Г-м“. Просидел часа три; тонкость ума и художественность рассказов изумительные. Чудесно рассказывал про Победоносцева, которого хорошо знал. А уходя, расцеловался со мною». Что же привело маститого писателя, имевшего уже большую, хотя и скандальную славу, в дом историка, архивиста, собирателя документов по истории русской интеллигенции?

М. О. Гершензон как раз к этому времени получает серьезную известность. Уже вышли две его монографии: «П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление» и «История молодой России» (обе в 1908 году), уже определился новый круг интересов — история славянофильства в России (не случайно Розанову запомнилась статья Гершензона «И. В. Киреевский», напечатанная в М 8 «Вестника Европы» за 1908 год). Не мог Розанов не знать и о сборнике «Вехи», инициатором которого был Гершензон, написавший статью, вызвавшую яростные нападки левой критики. Загадочным в этой связи выглядит заявление Розанова о том, что он еще «не читал» «Вехи», поскольку уже 27 апреля 1909 года в «Новом времени» появилась его статья «Мережковский против „Вех“», исполненная комплиментов в адрес веховцев, и в том числе Гершензона. А гоголевские дни в Москве — это 26, 27 и 28 апреля! Видимо, как раз веховская статья Гершензона «Творческое самосознание» явилась ближайшим поводом к визиту Розанова, а его уверения о незнакомстве с «Вехами» — обычная розановская игра. Гершензон представлялся Розанову любопытнейшей психологической загадкой, которую ему хотелось поскорее разгадать. В нем для Розанова было много притягательного. Вопервых, Гершензон — выходец из кишиневской правоверной еврейской семьи, иудей по своему вероисповеданию; между тем он — уже признанный знаток русского умственного движения XIX века, блестящий мастер слова (язык его Розанов называет помещичьим). Во-вторых, удивила и обрадовала политическая позиция Гершензона, ярко проявившаяся в «Вехах»: не случайно в своей рецензии Розанов с восторгом писал о появлении шатовых между суровыми революционерами. Облик еврея-«антиреволюционера» для Розанова был удивителен и нов. Наконец, в судьбе Розанова и Гершензона присутствовала схожая семейная драма, замешанная на религиозных ограничениях. Хорошо известно, как болезненно переживал Розанов невозможность официального оформления своего второго брака: первая его жена, А. Суслова, не давала согласия на развод. Около десяти лет состоял и Гершензон в гражданском браке с православной по вере М. Б. Гольденвейзер. Для Розанова, напряженно размышлявшего над проблемой «брак и православие», эта биографическая параллель должна была представляться немаловажной.

Инициатором знакомства выступил Розанов — ему принадлежит и инициатива переписки. Для уяснения вопросов, связанных с еврейским присутствием в России, Гершензон был самым подходящим собеседником. Сразу установившаяся взаимная симпатия, откровенность, наконец, сам масштаб личности адресата служили порукой тому, что разговор выйдет серьезным.

Картина мира, какой она предстает в сочинениях Розанова, кажется на первый взгляд хаотическим порождением неудержимого потока сознания. Однако в действительности все сочинения Розанова — от лирического откровения «Уединенного» до газетного фельетона — связаны с тем, что является стержнем его религиозного мифотворчества. Центральный розановский миф — миф о поле. Именно Пол в его физиологической наготе (не эстетизированный Эрос!) и первобытной деторождающей силе является главным богом Розанова. На сексуальную прочность проверяет он различные религии и нации. Культ Пола, освящение Пола заставляет Розанова усомниться в Христе, охладившем пол, и воскурить фимиам дохристианским религиям, обратясь к древнему семито-хамитическому Востоку. Не Христос, а специфически осмысленный Бог Ветхого Завета, ветхозаветное представление о лоне Авраамовом, освящение патриархального семейного быта привлекали Розанова.

Для мировосприятия Розанова чрезвычайно показательно острое чувство рода, нации. Это сразу же уловил Гершензон, заявив: «…тяжело мне видеть в Вас, что Вы чувствуете национальность, что я считаю звериным чувством». О превалировании в воззрениях Розанова идеи рода, почти полном отсутствии идеи личности многократно писал Н. А. Бердяев. Взаимосвязь рода и пола — самая прямая в философии Розанова. Он восхищается «fall’ичностъю», культом плоти, ее сакрализацией в религиозных воззрениях евреев. Он испытывает священный трепет, когда пишет об отношении евреев к любви и деторождению. В статье «О поэзии в Библии» (написана в 1909 году) Розанов замечал: «…не без основания же единственно у них (у иудеев. — В, П.) эта физиология получила до такой степени бесспорно священный свет, священный вкус, как бы храмовый, церковный аромат».

Однако в гимны еврейскому роду вторгаются и диссонирующие звуки; в той же статье появляются опасливые строки: «„Мы“… А „остальное“ так себе…» И неожиданно на фоне библейских опаленных солнцем холмов возникает образ маленькой «богомольной сельской церкви» с ее вечерним звоном и горящими восковыми свечами… Образ этот глубоко символичен для Розанова. Здесь своего рода микромодель всей его картины мира. Столкновение двух наций, двух родов (еврейского и русского) претворится для Розанова в форму эротического соперничества «сильного самочного племени» евреев (см. его письмо Гершензону, отправленное около 10 сентября 1909 года) и слабого и также женственного племени русских.

Обе нации в понимании Розанова — носительницы женского начала в противовес арийскому корню, грубому, мужскому. В «Библейской поэзии» Розанов пишет: «Весь пресловутый „монотеизм“ евреев есть „единомужие“, „верность одному мужу“». В «Опавших листьях» Розанов снова подтвердит: «…бабья натура евреев — моя idée fixe». Женское начало в русских — в исторически сложившейся безропотной «отдаче» всякому иноземцу: «Русские имеют свойство отдаваться беззаветно чужим влияниям… Именно у вот как невеста или жена — мужу…». Две женщины-нации находятся в постоянном соперничестве между собою: не случайно в письме Гершензону от 23 января 1912 года Розанов нарисует выразительный образ «русской бабищи» с ее вечным «задеря подол», а рядом с ней — образ смуглянки-семитки с ее «ручками». Этот мотив эротической силы еврейства, противопоставленный асексуальной и жалостливой любви русских — любви, близкой к сыновним чувствам (симптоматично, что свою жену Розанов постоянно называет другом и мамочкой), — уходит корнями в сложный подсознательный мир писателя, лишь временами выплескиваясь из его глубин. Погруженность Розанова в сферу детских и юношеских «комплексов» очевидна. Показательны два его воспоминания, позволяющие отчасти реконструировать психологический подтекст мотива эротического соперничества, его направленность в сторону «еврейской угрозы». В письме Н. Н. Глубоковскому от 23 мая 1907 года Розанов сообщает следующую деталь о своей первой жене, А. Сусловой: «Промаялись 4 года, и (по-видимому, влюбившись в юношу-еврея) кинула меня, жестоко и беспощадно, как она все делала». «Спасла» писателя его вторая жена, В. А. Бутягина. Ее появлением на свет Розанов обязан «какому-то врачу еврею», вылечившему от привычных выкидышей ее мать, А. А. Рудневу, Розановым высоко почитаемую. В воспоминаниях Розанова можно уловить глубинную связь темы евреев с темой эроса, как и истоки двойственного отношения к еврейству вообще. Сексуально совершенный род евреев таит, по Розанову, опасность для другого рода — русского. «Русские… конечно, погибнут, подшивая подолы у Ривок через 100 лет», — сокрушается Розанов в письме Гершензону от начала января 1913 года. Подсознательные психологические импульсы антиеврейских выпадов Розанова были уловлены Гершензоном — в ответных письмах он проницательно замечал, что в основе антиеврейских писаний Розанова лежит некий сложный «психологический узел».

Письма Розанова, видимо, подтолкнули Гершензона к самосознанию и самоопределению в национальном вопросе. В письме А. Г. Горнфельду от 20 января 1910 года Гершензон нарисовал выразительнейший психологический автопортрет: «Мои писания в области истории рус<ской> литературы и общественной мысли, „Вехи“, славянофилы и пр. — не занятие „чужим делом“… я чувствую себя человеком и евреем и все это делаю sub specie humanitatis; но это правда, что я что-то люблю в России, очень крепко и нежно люблю. Последнее время мне не раз приходилось слышать иронию: Гершен<зон> — славянофил. Плоская шутка, но мне надоело… Хочу прибавить. Вот мое непосредственное чувство: я чувствую себя евреем и социально, и субъективно-психологически. Насчет первого я как раз последнее время (постарел, должно быть) часто мучаюсь: не вижу для себя никаких путей к активному участию в еврейских делах. Второе же во мне всегда было очень ясно и теперь только сильнее; я чувствую свою психику совершенно еврейской и совершенно разделяю точку зрения Чуковского, Андрея Белого и пр., т. е. я уверен, что интимно понять русских я не в состоянии. Поэтому я тщательно избегаю таких тем (в противположность Айхенвальду, напр.). Вся моя работа в области рус<ской> литературы имеет предметом вечные темы — общечеловеческие».

Гершензон, психологически и социально осознавая себя евреем, в философском плане был начисто лишен «родового мышления». Напротив, все его творчество — это своеобразная апология личностей, культ индивидуального устроения души. Национальное всегда воспринималось Гершензоном сквозь призму общечеловеческого. Даже собственная «еврейская психика», о которой он пишет в письме Горнфельду, это отнюдь не националистические «комплексы», а индивидуальные особенности его духа, особые очертания его творческой личности. Гершензон полагал, что «национальность в человеке — имманентная, стихийная, Божья сила; поэтому мы можем спокойно забыть о ней: она сама за себя постоит». «В нашей душе, — писал он, — борются две воли — личная и родовая: будь же личностью». В этом смысле иудаизм Гершензона (равнодушного к конфессиональным вопросам) был также актом личного выбора: отказ от религии отцов только во имя карьеры или социального благополучия расценивался им как бесчестный и постыдный. В подобном взгляде отразилась, если угодно, гордость Гершензона — но гордость индивидуальная, а не родовая.

Однако гордый и благородный Гершензон вызывал у Розанова уже знакомое нам амбивалентное чувство. Мотив эротического соперничества своеобразно преломляется в мотив творческого соперничества с евреем-писателем. Заметка, написанная Розановым в качестве преамбулы к письмам Гершензона, свидетельствует как раз об этом: здесь облик Гершензона теряет свои реальные черты. Розанов творит свой «миф о Гершензоне», страшном своей талантливостью («слишком великолепен»), ученостью (к «стыду русских», он «лучший историк русской литературы»), мастерством «делать» книги («У него „все на месте“»). Сублимация комплекса неполноценности выражается в «страхе» вытеснения Гершензоном некоей русской субстанции («он такой русский»), с которой Розанов идентифицировал свое «я». Наиболее яркое воплощение этого мотива — письмо Розанова от середины января 1912 года, где предпринята попытка реконструировать «агрессивное» подсознание Гершензона («Да. Я еврей…»). Образ Гершензона как сильного соперника утверждается и развивается в письмах Розанова параллельно с образом грозной соперницы — еврейской нации, «вытесняющей» «слабых» русских из правительства, общественности, литературы и — даже! — из «союза русского народа» (см. письмо от середины августа 1909 года).

Активные эпистолярные отношения между Розановым и Гершензоном прервались в 1913 году — несомненно прежде всего в связи с процессом Бейлиса. Суд над евреем, обвиненным в ритуальном убийстве мальчика-христианина, потряс Россию и способствовал резкой поляризации сил в русском обществе. С протестом против судилища, преследовавшего слишком откровенные политические цели, выступили многие — от В. Г. Короленко до деятелей православной церкви. Розанову же этот процесс дал обильную пищу для комплексов и психопатических страхов. В 1913—1914 годах он пишет серию статей и выпускает одну за другой несколько книг, в которых былые опасения-нападки перерастают в устрашающее мифотворчество. В его отношении к еврейству, колеблющемся между юдофильством и юдофобией, в этот момент решительно перевешивает последняя. В ситуации, когда розановская «жидобоязнь» перестала быть фактом личного — хотя и весьма парадоксального — мироощущения, но сделалась компонентом реальной политики, продолжать переписку Гершензон, конечно, не мог.

Розанов между тем продолжал внимательно следить за творчеством своего былого корреспондента — и размышлять над ним. Плодами этих размышлений стали заметка-преамбула к письмам Гершензона, относящаяся к 1916 году, и тогда же опубликованная статья «Левитан и Гершензон» («Русский библиофил», 1916, № 1), в которой обобщены мысли Розанова о стилизаторской, имитирующей природе еврейства, вторгающегося в русскую культуру.

Апокалипсис большевистской революции, вскрывший химеричность прежних страхов и обнаживший истинные бездны зла, вновь связал Розанова с Гершензоном. Розанов, испытавший несколько страшных ударов судьбы, из Сергиева Посада обращается с письмами-воплями о помощи ко многим, в том числе и к Гершензону. Гершензон оказался одним из немногих, кто реально помог уже умиравшему писателю…

Основной массив переписки В. В. Розанова и М. О. Гершензона хранится в ОР ГБЛ: 13 писем Гершензона (ф. 249, кн. 4197, ед. хр. 1—5) и 21 письмо Розанова (ф. 746, к. 40, ед. хр. 57). Письмо 33 публикуется по: ЦГАЛИ, ф. 130, on. 2, ед. хр. 13. Записка Розанова (письмо 12) на некрологе А. С. Белкина публикуется по: ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 169 (указано В. Г. Сукачем); письмо 34 публикуется по: ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 412 (см.: Розанов В. О себе и жизни своей. М. 1991, стр. 793; прим. В. Г. Сукача). Все письма печатаются по автографам. Отсутствующие в письмах Розанова указания дат написания восстанавливаются на основе датировок писем к нему Гершензона или иных косвенных данных, а также — в некоторых случаях — на основе сохранившихся почтовых штемпелей на конвертах. Подчеркнутое в автографе одной чертой передано в публикации разрядкой, двумя — курсивом, тремя — полужирным шрифтом.

1. <Записка В. В. Розанова>

Мих. Осипов. Гершензон к печали русской и стыду русских — лучший историк русской литературы за 1903—1916 гг., хотя… он слишком великолепен, чтобы чуть не было чего-то подозрительного. «Что-то не так». «Он такой русский». Но у русского непременно бы вышло что-нибудь глуповато, что-нибудь аляповато, грубо и непристойно.

У него «все на месте». И это подозрительно. Я думаю, он «хорошо застегнутый человек», но нехороший человек.

В конце концов я боюсь его. Боюсь для России. Как и «русских патриотов», Столпнера и Гарта 1.

Эх… приходи, Скабичевский, и спасай Русь 2.

Записка Розанова предваряет пачку писем Гершензона (ф. 249, кн. 4197, ед. хр. 1, л. 1) и служит своеобразной преамбулой к письмам Гершензона (видимо, Розанов планировал их публикацию); написана после получения всех писем Гершензона этой коллекции (то есть после 1913 года).

1 Столпнер Борис Григорьевич (1871—1937) — философ, социолог, переводчик, сотрудник «Еврейской энциклопедии». Гарт Самуил Соломонович (настоящая фамилия — Зусман, род. 1880) — публицист.

2 Об ироническом подтексте записки говорит упоминание презираемого Розановым Александра Михайловича Скабичевского (1838—1910), критика, публициста-народника (ср. с письмом 8, где речь идет о «мякинной голове» Скабичевского), названного им «Навуходоносором нашей новой критики и истории» (см.: Розанов В., «Интересные размышления Скабичевского». — «Мир искусства», 1901, № 6, стр. 319).

2. В. В. Розанов — М. О. Гершензону

<Начало мая 1909»

Читаю, мой м<илый> Герш<ензон>, о Чаадаеве, 115—124—130 1. Страницы так и бегут. Как хорошо Вы пишете. «Вот кто мог бы воскресить Константина» Леонтьева", — подумал я о Вас 2.

Анонимы (жен<ские>) к Чаадаеву: мне показалось, что это лучше «Фил<ософических> п<исем>», это — настоящее, живое 3. В Чаад<аеве> хорошо только остроумие (колокол, пушка, «персиянин») (стр. 118)4.

Прочее я думаю — невыносимый вздор. Хороший отчет Поц<цо> д<и> Борго 5. Хорошо, что Вы отметили точность и худож<ественную> верность Перфильева (116 стр.) 6.

Берегите свое время и перо. Может быть Бог наведет Вас на Леонтьева. Жене — привет. Вспоминаю Ваш холодный кофе.

Мне печально, что меня разлюбил Столпнер (такой исключительный человек)7. По глупостям, — как всегда у русских.

В. Розанов.

1 Речь идет о книге М. О. Гершензона «П. Я. Чаадаев. Жизнь и мышление» (СПб. 1908).

2 С Константином Николаевичем Леонтьевым (1831—1891) Розанов познакомился в 1891 году; письма Леонтьева Розанов опубликовал в «Русском вестнике» (1903, № 4—6). Неординарная фигура критика, соединяющего «эллинский эстетизм» со «строгим загробным идеалом», оказала огромное влияние на Розанова.

3 На самом деле на указанных страницах Гершензон поместил лишь одно женское анонимное письмо Чаадаеву, остальные принадлежат близким знакомым Чаадаева Е. Г. Левашовой и А. С. Норовой. Подчеркивая преимущества этих писем, Розанов выражает свое неприятие личности «басманного философа» (см. об этом в прим, к письму 30).

4 См.: Герцен А. И. Былое и думы, ч. 4, гл. XXX. Слова Чаадаева цитирует в своей книге Гершензон: «В Москве, говаривал Чаадаев, каждого иностранца водят смотреть большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился прежде, чем звонил…» Здесь же приведена острота о «национальном» костюме К. Аксакова, которого народ на улицах принимает за «персиянина».

5 Поццо ди Борго Карл Осипович (1764—1842) — французский государственный деятель, в 1796 году покинул родину и с 1812 года служил в русском дипломатическом корпусе.

6 Цитируя донос московского жандармского генерала С. В. Перфильева об образе жизни Чаадаева, Гершензон называет этот донос художественно верным.

7 Столпнер был постоянным посетителем воскресений Розанова, высоко отзывавшегося об этой столь значимой для него личности (см. письмо 26). В письме Н. Н. Глубоковскому 29 декабря 1909 года он писал: «Столпнер — еврей, редкой честности и младенчества жизни, но редкой начитанности и ума…» (ГПБ, ф. 194, оп. 1, ед. хр. 757; цит. по: «Русская литература», 1989, № 3, стр. 217). В 1909 году произошел их разрыв, после которого Столпнер, осуждая Розанова за «двурушничество», перестал бывать у него (см. его письмо Розанову от 14 декабря 1910 года. — ЦГАЛИ, ф. 419, оп. 1, ед. хр. 725, л. 49—51).

3. В. В. Розанов — М. О. Гершензону

<Около 8 мая 1909>

Многоуважаемый Михаил Осипович!

Посылаю Вам новую мою книжку 1. Совестно просить, а что делать: при всех «достоинствах», из которых не ложно одно:

День каждый, каждую годину

Привык я в думах провождать 2, —

книги мои никогда не имели успеха, а только «почтительное признание». Шуба красивая, но не теплая. — Словом, мой добрый энтузиаст, соберитесь с силами и дайте о книге отзыв в «Вестн<ике> Евр<опы>». Сам я много раз эту вещь делал для других, — и может быть Бог простит, что прошу ее — однако впервые — сделать для себя.

Поклон Вашей жене. С кем-то Вам надо познакомиться — это Флоренский у Троице-Сергия: интересант и Чаадаева и Киреевского 3. С. Н. Булгаков его знает 4. Поклон жене. Ваш В. Розанов.

<НАДПИСЬ НА КНИГЕ:>

М. О. Гершензону

«…и при конце печаль Ваша обратится в радость»5. Посылаю Вам, дорогой Михаил Осипович, эту книжку и крепко жму руку.

В. Розанов.

1 Речь идет о книге Розанова «Итальянские впечатления» (СПб. 1909).

2 Слегка измененная цитата из стихотворения А. С. Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных…».

3 Дружба Розанова с о. Павлом Флоренским (1882—1937) завязалась в 1903—1904 годах и прошла через всю жизнь писателя. К идеям И. Киреевского Флоренский обращался в своем труде «Столп и утверждение истины» (М. 1914, стр. 608). Гершензон посвятил И. Киреевскому статью («Вестник Европы», 1908, № 8), которая понравилась Розанову.

4 Оба (Розанов и Гершензон) были к тому времени в близких отношениях с Сергеем Николаевичем Булгаковым (1871—1944). Письма Булгакова Розанову см.: «Вестник Русского христианского движения», 1979, № 130 и 1984, № 141.

5 Инверсированная цитата из Книги Притчей Соломоновых: «…и концом радости бывает печаль» (Пр., 14:13).

4. М. О. Гершензон — В. В. Розанову

Москва, 8 мая 1909 г.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Сердечно благодарю Вас за книгу и за надпись на ней. Да будут Ваши слова пророчеством! О книге вероятно напишу, но где именно, вперед не знаю; во всяком случае, тогда пришлю 1. У меня к Вам две просьбы: 1) пришлите мне адрес Столпнера и «библиографию» К. Леонтьева, как обещали, и 2) напишите для «Критического Обозрения» о книге Волынского «О Достоевском», вышедшей сейчас новым изданием, напишите 6—7 тысяч букв и пришлите к половине августа сюда же, по моему адресу 2. Книгу, т. е. это новое издание ее, купите и, посылая рецензию, сообщите мне ее стоимость; эти деньги будут Вам присланы вместе с гонораром. Очень прошу Вас не отказаться. Спасибо за статью о «Вехах» и Мережковском; и по существу хорошо, а главное — чудесно было написано 3. В Вашем слоге совсем нет лигатуры. Только и есть такой язык — у Вас в Ваших лучших страницах да в письмах Пушкина: чистый расплавленный сверкающий металл без всякой примеси. Только что у Пушкина он более упруг, у Вас же льется жиже.

Летом с моря заеду в Петерб<ург>; если разыщу Вас, то зайду к Вам.

Жена кланяется Вам, а я жму Вашу руку, которая умеет так хорошо писать.

Ваш М. Гершензон.

1 Рецензию Гершензон не написал.

2 Речь идет о книге А. Л. Волынского «Ф. М. Достоевский. Критические статьи» (2-е изд., СПб., 1909). Заведующим критическим отделом журнала «Критическое обозрение» являлся Гершензон.

3 Розанов сочувственно откликнулся на сборник «Вехи» в статье «Мережковский против „Вех“» («Новое время», 27 апреля 1909 года).

5. В. В. Розанов — М. О. Гершензону

<Около 10 мая 1909>

Многоуважаемый Михаил Осипович!

1) Адрес Столпнера: Борис Григорьевич Столпнер, СПб., Петербургская сторона, Рыбацкая ул., д. 6, кв. 16. — Спешите писать, ибо он по веснам уезжает — высылается из Петерб<урга>.

2) «Из переписки К. Н. Леонтьева» — «Русский Вестник» за 1903 год, — апрель, май, июнь.

3) О Волынском постараюсь написать.

Хотя: едва мне скажут — «напишите», как у меня является неодолимое отвращение писать именно об этом («на заказ»). Но всеми силами постараюсь.

4) Наш адрес: Финляндская жел. дор., станция Тюрсево (сейчас за Териоками), деревня Лепенене, дача Хайкена, № 4.

Прелесть. Милости просим. С ночевкой и с семьей. Разместимся.

Ваш В. Розанов.

6. В. В. Розанов — М. О. Гершензону

<Около 10 августа 1909>

Ну, Мих. Ос., я «переступил через себя», как сказал бы Волынский: написал рецензию 1, новые писать для Вас, серьезного оценщика, т. е. серьезно (не для гонорара) — совсем нс по моим способностям и решительная для меня мука. Я принадлежу к той породе «излагателя вечно себя», которая в критике — как рыба на земле и даже на сковороде. И только не желая Вас «изгорчить», сделал это усилие. Устал. Изнемог. Кланяйтесь Вашей жене.

Ваш В. Розанов.

У Вас превосходные «Письма Эртеля» 2: вот бы прислали — угодили. С надписью. Простите за «холопчество». В счет гонорара.

Кое с чем Вы будете в статье моей не согласны, и даже — в конце — Вам будет не понятно: но если бы можно без сокращений и вычеркиваний!! Я писал с душой. Да вышлите (назначьте) мне экземпляр журнала: С.Петербург. Звенигородская, д. 18, кв. 23. В. В. Розанову.

Вы говорили мне устно в Москве, что где-то писали обо мне (рецензию): как бы мне хотелось это прочесть! Вашу умную и спокойную критику, взгляд, два слова. Не пришлете ли в вырезках? Я аккуратно же верну, «свято» верну.

1 Опубликована в «Критическом обозрении» (1909, вып. 5, сентябрь).

2 См. «Письма А. И. Эртеля» (М. 1909), подготовленные Гершензоном.

7. М. О. Гершензон — В. В. Розанову

Силламяги, 10 авг. 1909 г.

Многоуважаемый Василий Васильевич,

Очень обрадовали Вы меня присылкой статьи о Волынском; я уже собирался напомнить вам обещание. Я дважды с изумлением перечитал Вашу статью. Вы гениально нарисовали портрет Вол., так и просятся сравнения: Веласкес, Гойа, — бесконечно хорошо; Вы большой художник. И в то же время я чувствую здесь — простите — что-то инфернальное. Подумайте: ведь это живой человек, он прочитает это, — каково ему будет? Весь Ваш удивительный талант был с Вами, когда Вы писали это, но дух любви Вас в те минуты покинул; нет благочестия к лику человеческому, нет кровного родства с бедным человеком, или просто жалости. Но все верно поразительно и сказано так, что не забудешь. Я лично знаю Волынского и могу судить. Моя жена, раз видевшая Волынского издали, в восторге.

Ну, это личное впечатление; а как редактор отдела в «Критич<еском> Обозр<ении>» я должен сказать, что те личные черточки, которые есть в Вашей статье, резко нарушили бы академический тон журнала, и просто мои товарищи по редакции их не допустят в печать. Поэтому прошу у Вас позволения выпустить соответственные строчки (ни детей… одинокая кровать в Пале-Рояле и пр.) — их немного, — и, если хотите, я пришлю Вам заблаговременно корректуру статьи, чтобы Вы могли видеть, что я выпустил (также и о Венг<ерове> и Гурев<ич> 1).

По существу я, разумеется, не выпущу в статье и не изменю ни слова, хотя и нахожу противоречие между началом и концом, ибо чему же можно научиться из такой головной книги, какою Вы изображаете книгу Вол<ынского> о Достоевском? Но тут я не вмешиваюсь.

Я не писал о Вас, а только один раз в рецензии «В<естника> <Европы>» упомянул о Вас как о первом, кто у нас во всей глубине раскрыл вопрос пола 2.

Отвечайте мне, пожалуйста, в Москву (Арбат, Никольский пер., 19). «Критич<еское> Об<озрение>», конечно, будет Вам посылаться. Из-за холеры жена не пускала меня в Петерб<ург>, но надеюсь зимою побывать.

Преданный Вам М. Гершензон.

Да, о Письмах Эртеля: непременно пришлю, как только вернусь в Москву.

1 Можно отчасти реконструировать выпущенный Гершензоном пассаж о «личных черточках» Акима Львовича Волынского (настоящая фамилия Флексер, 1861—1926) — критика и философа, ведущего сотрудника и идеолога журнала «Северный вестник» — в связи с Любовью Яковлевной Гуревич (1866—1940), издательницей этого журнала. В письме Э. Ф. Голлербаху от 26 октября 1918 года Розанов сообщал, что «все евреи… делают в литературе русской положительно самое лучшее, самое нужное дело: начиная с Флексера и благородной Любови Гуревич („Северный вестник“): Дамаянти Флексера, несчастно и безнадежно его любящая, сама она прелесть и хороша, он — резонер, мыслитель, фанатик и, по-видимому, онанист (т. е. человек избранный, исключительный…)» («Письма В. В. Розанова — к Э. Голлербаху». Берлин. 1922, стр. 111). Отзывы «личного» порядка о Семене Афанасьевиче Венгерове (1855—1920), историке литературы и библиографе, см., например, в письме 26.

2 См.: «Вестник Европы», 1908, т. 6, № 12. Здесь Гершензон писал: «У нас В. В. Розанов первый поднял голос в защиту естества, и только очень немногие сумели понять его» (стр. 763).

8. В. В. Розанов — М. О. Гершензону

<Середина августа 1909>

Многоуважаемый Михаил Осипович!

Я так уверен в Вашей литературной бережливости, что конечно согласен на те выпуски из моей статьи, какие Вы признаете нужными. Мне не показалась она обидною для Вол<ынского>. «Герой, но с холодной душой» — это касается и его profession de foi. Вот 1.

Жар души, растраченный в пустыне… — дар Божий: и что же, если этого нет? Это не «благоприобретенное наследство», и в нем мы неповинны: да, но правда, ну что если на горячую грудь посажена мякинная голова Скабичевского — много ли толку?

«Горячие» пустозвоны тоже довольно надобны.

Но, при выпусках — по миновании надобности (т. е. набора в типографии) верните мне оригинал заказным письмом. Пожалуйста.

А хорошо, если б Вы об «Ит<альянских> впеч<атлениях>» написали в «В<естник> Евр<опы>». Со всех сторон важно и между прочим для продажи. Мне же — не теперь, но когда-нибудь — вообще хотелось бы прочесть о себе у Вас, «строгого и лучшего историка литературы» теперь. Говорят, Овсян<нико>-Куликовск<ий> какой-то странный, Н. Котлярев<ский> очень патетичен, и, кажется, с сахаром, В. Брюсов — порченый декадент. А Вы «соединяете ученость с талантом»: такая редкость у нас.

Ну, устал.

Адрес: до 20-го августа ст. Териоки, Финляндская, жел<езная> дор<ога>, деревня Лепенене, дача Хайкена, № 4.

С 20-го августа:

С.-Петербург, Звенигородская ул., д. 18, кв. 23.

<На полях:>

Боюсь, что евреи заберут историю русск<ой> литературы и русск<ую> критику еще прочнее, чем банки: и это действительно «что-то такое…» из Апокалипсиса или Исайи («будете народом царей»)2. Знаете ли Вы, что в Петербургском университете в крошечной группе «союза русского народа» во главе стоит еврей, говорят — хромой и безобразный, студент: когда репортер «Н<ового> Вр<емени>» хотел его увидеть, он принял его развалясь в кресле, с дубинкой в руке, и не встал и не подал руки. «Камо бегу от Господа»… а приходится варьировать: «куда бежать от пейсов». Судьба.

Ужасно: и почерк у Вас, как у Мих. Осипов. Меньшикова: четкий бисер. Какой-то «Поликратов перстень», который и рыба не глотает, и море не поглощает 3. В «Рус<ском> Сл<ове>» я читал оказывается не Вас, а Когана: и мне чрезвычайно понравилось. Хороший тон, хороший дух, верится и свои мысли 4.

1 А. Л. Волынский некогда писал исключительно на еврейские темы, но в 1889 году перешел в православие. Розанов высоко оценивал пересмотр критического «иконостаса», который предпринял Волынский в своих работах о Белинском, Добролюбове, Чернышевском (книга «Русские критики», 1896), однако подчеркивал чрезмерную рассудочность и «сухой блеск» его работ.

2 Имеется в виду идея мессианизма евреев (см.: Исайя, гл. 60 и др.),

3 Меньшиков Михаил Осипович (1859—1918) — публицист «Нового времени», давний недруг Розанова. Его фельетон о журнале «Новый путь» («Новое время», 23 марта 1903 года) способствовал закрытию религиозно-философских собраний, деятельным участником которых был Розанов, активно печатавшийся и в органе собраний — «Новом пути». Совпадение имени и отчества антисемита Меньшикова и Гершензона дало Розанову повод для иронических параллелей. Упоминание мифа о «Поликратове перстне» в связи с «морским» прошлым Меньшикова также иронично: Меньшиков, окончивший морское училище, был автором книги «По портам Европы» (1879), вел отдел фельетонов в «Морской газете».

4 В «Русском слове» о Розанове упомянуто в статье не П. С. Когана, а А. А. Измайлова «Засушенная лилия», посвященной выходу в свет Песни Песней с предисловием Розанова. Предисловие названо «глубоко вдумчивой, искренней, страстной» статьей («Русское слово», 9 августа 1909 года).

9. В. В. Розанов — М. О. Гершензону

<Около 7 сентября 1909>

«Телепатия» вот уже недели 3 мне шепчет на ухо: «как ты неосторожен: вот в 3-ий раз ты все сближаешь Гершензона с Меньшиковым. Как ты не подумал, что это может быть ему неприятно, — да и с твоей стороны это прямо грубо и навязчиво. Он тебе не дал права, ни повода так фамильярничать с собою».

Вот почему, дорогой Мих. Осипович, я извиняюсь перед Вами и вперед ничего подобного не повторю. Причина «ami-cochon’ства» — что Вы меня встретили в Москве «как своего», как бы «давно зная», и вообще без «пространства и времени» между нами. Дорогой мой: я слишком знаю, что между «им» и Вами ничего даже приблизительного нет; а внешние сходства меня рассмешили, и я стал вслух смеяться: мое обычное ребячество, в котором не отрицаю «национального свинства». Нередко я подумываю о Вас, и как мне 54 года — могу советовать: со стороны и издали глядя, видишь, что после того как в «Вехах» Вы резко и памятно выразились политически и общественно — Вам повторять «выступлений» не следует. Все запомнят и запомнили, кто Вы среди шумящих и борющихся партий: но Вы отойдите в сторону, в свое уединение.

Усовершенствуя плоды (таких-то) дум — это выйдет впечатлительнее даже в политическом отношении, чем если бы Вы шумели и грозились 1.

Я думаю — газета не Ваше дело; я думаю, в газетах Вам никогда ничего не следует писать.

Работы Ваши превосходны: какая мелкосложность (Лесков) зрения и ясный, спокойный ум; какая «мера вещей», к тому же всегда благородная и справедливая. У Вас вообще это есть, «тенденция к лучшему» — увы, не частая в литературе. Она вся исцарапалась, загрязнилась и озверела в политике, партиях и «кулуарах» редакций. Бог с ними.

Еще раз, мой добрый, извините. Не часто, но изредка мне и самому бывает «противно на душе» от этой моей эксполентности, болтовни, «со всеми как с приятелями» и вообще до излишества от «человека по миру» у себя. Это и противно, но и как-то с этим легче жить. Работаешь-работаешь, устанешь, и когда оторвался от письменного стола — энергично вытягиваешься, пуговицы летят с жилета и часто со штанов, лицо смеется (сейчас после работы). В «общественном смысле» на это не имеешь права — но ум «очень хочет».