Много шуму из пустяков (Шекспир; Соколовский) — ДО

СОЧИНЕНІЯ ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА

ВЪ ПЕРЕВОДѢ И ОБЪЯСНЕНІИ

А. Л. СОКОЛОВСКАГО.

Съ портретомъ Шекспира, вступительной статьей «Шекспиръ и его значеніе въ литературѣ», съ приложеніемъ историко-критическихъ этюдовъ о каждой пьесѣ и около 3.000 объяснительныхъ примѣчаній

ИМПЕРАТОРСКОЮ АКАДЕМІЕЮ НАУКЪ

переводъ А. Л. Соколовскаго удостоенъ

ПОЛНОЙ ПУШКИНСКОЙ ПРЕМІИ.

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ

пересмотрѣнное и дополненное по новѣйшимъ источникамъ.

ВЪ ДВѢНАДЦАТИ ТОМАХЪ.

Томъ XI.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ т-ва А. Ф. МАРКСЪ.

МНОГО ШУМУ ИЗЪ ПУСТЯКОВЪ.

Комедія: «Много шуму изъ пустяковъ» появилась въ печати въ первый разъ въ 1600 году въ форматѣ in quarto подъ слѣдующимъ заглавіемъ: «Much adoe about Nothing. As it hath been sundrie times publikely acted by the right honourable, the Lord Chamberlaine his seryants. Written by William Shakespeare», т.-е. «Много шуму изъ пустяковъ». Въ томъ видѣ, какъ пьеса много разъ исполнялась публично слугами достопочтеннаго лорда камергера. Сочиненіе Вилліама Шекспира". Въ томъ же году комедія была занесена въ списокъ Шекспировыхъ пьесъ вмѣстѣ съ хроникой «Генрихъ IV», изъ чего можно съ вѣроятностью заключить, что она написана около этого же времени и во всякомъ случаѣ не ранѣе 1598 года. Сомнительность болѣе ранняго происхожденія пьесы доказывается тѣмъ, что въ спискѣ Шекспировыхъ пьесъ, изданномъ въ 1598 году Миресомъ, заглавіе означенной комедіи еще не было помянуто.

Изданная въ 1600 году, комедія ни разу не была перепечатана до выхода полнаго собранія сочиненій Шекспира in folio 1623 года, гдѣ она помѣщена шестой по счету пьесой въ отдѣлѣ комедій. Тексты обоихъ изданій оказались довольно правильными и обнаружили разницу лишь въ незначительныхъ мелочахъ. По поводу текста in folio небезынтересно, между прочимъ, упомянуть, что въ нѣкоторыхъ сценахъ настоящей комедіи при означеніи выходовъ дѣйствующихъ лицъ напечатаны вмѣсто именъ полицейскихъ приставовъ Лямки и Посошка имена тогдашнихъ актеровъ, исполнявшихъ эти роли, а именно Джака Вильсона, Кемпе и Коулея. Какъ ни мелочно это обстоятельство само по себѣ, но въ немъ можно видѣть очень реальное доказательство, что все изданіе in folio напечатано вовсе не по подлиннымъ рукописямъ Шекспира, какъ полагаютъ нѣкоторые рьяные защитники этого изданія, но по точно такимъ же театральнымъ спискамъ, искаженнымъ и передѣланнымъ, по какимъ изданъ текстъ и другихъ первоначальныхъ изданій, вслѣдствіе чего слиткомъ большое благоговѣніе предъ каждой буквой текста in folio должно считаться преувеличеннымъ и могущимъ повести иной разъ къ очень фальшивымъ выводамъ, особенно въ объясненіи буквальнаго смысла многихъ темныхъ мѣстъ и мелочныхъ деталей Шекспирова текста вообще.

Главная фабула комедіи, состоящая въ исторіи невинно оклеветанной героини, неоднократно разрабатывалась въ литературахъ различныхъ странъ. Такъ, напримѣръ, очень похожая исторія разсказывается Аріостомъ въ пятой книгѣ «Неистоваго Роланда», а затѣмъ тотъ же сюжетъ въ нѣсколько измѣненномъ видѣ изложенъ Спенсеромъ въ «Царицѣ фей». Еще болѣе подробную разработку находимъ мы въ новеллѣ итальянскаго писателя Банделло, изданной впослѣдствіи въ сборникѣ, озаглавленномъ: «Сто трагическихъ исторій». Новелла эта помѣщена въ этомъ сборникѣ подъ нумеромъ шестьдесятъ пятымъ и озаглавлена въ подлинникѣ такъ: «Соте il signore Timbreo di Cardona, essendo col Ee Piero d’Arragona in Messina s’innamora di Felicia Lionata et i varii fortunevoJi accidenti, che avennere prima che per moglie la prendesse» — т.-е. «Какъ синьоръ Тимбрео ди-Кардона, бывъ съ королемъ Петромъ Аррагонскимъ въ Мессинѣ, влюбился въ Фелицію Ліонато, и о томъ, какія произошли приключенія прежде, чѣмъ онъ на ней женился». Новелла эта была переведена Бельфорестомъ, и такъ какъ Шекспиръ явно заимствовалъ сюжетъ своей комедіи именно изъ нея, то о содержаніи новеллы необходимо сказать нѣсколько краткихъ словъ.

Молодой дворянинъ Тимбрео ди-Кардона влюбился въ дочь знатнаго мессинскаго гражданина Ліонато, Фелицію, и получилъ ея согласіе на бракъ. Но въ Фелицію былъ влюбленъ также другъ Тимбрео, Джирондо. Оскорбленный гибелью своихъ собственныхъ надеждъ полулучить руку Фелиціи, онъ рѣшился по крайней мѣрѣ помѣшать ея браку съ кѣмъ бы то ни было. Для этой цѣли онъ подослалъ къ Тимбрео подкупленнаго негодяя, который увѣрилъ жениха, будто Фелиція имѣла любовника, который пробирался по ночамъ въ ея комнату по лѣстницѣ чрезъ балконъ дома ея отца. Для того, чтобъ это доказать, клеветникъ предложилъ Тимбрео спрятаться ночью въ кусты сада, откуда онъ могъ увидѣть самъ, что сообщенная ему вѣсть была справедлива. Пораженный такимъ открытіемъ, Тимбрео согласился и дѣйствительно увидѣлъ, какъ два человѣка прокрались по саду съ лѣстницей, громко разговаривая о проступкѣ Фелиціи, при чемъ одинъ изъ нихъ влѣзъ на балконъ дома Ліонато. Повѣривъ такому обману, Тимбрео послалъ къ Ліонато одного изъ своихъ друзей съ отказомъ отъ руки Фелиціи. Несчастная дѣвушка, услышавъ такую гнусную клевету, лишилась чувствъ и была сочтена не только знакомыми, но даже ея родными, за умершую. Когда же она очнулась, то отецъ ея и мать вздумали воспользоваться этимъ обморокомъ, чтобъ хоть сколько-нибудь замять и смягчить дѣло. Съ этой цѣлью они умышленно распустили слухъ, будто дочь ихъ умерла дѣйствительно, и устроили ей фальшивыя похороны. Цѣль ихъ была достигнута. Фелицію такъ любили и почитали всѣ, что общее мнѣніе рѣшительно возстало противъ ея обвиненія и склонилось, напротивъ, къ мысли, что Тимбрео нарочно ее оклеветалъ съ цѣлью найти благовидный предлогъ, чтобъ вѣроломно отказаться отъ брака. Между тѣмъ Джирондо, узнавъ о мнимой смерти Фелиціи, почувствовалъ такія угрызенія совѣсти, что рѣшился во всемъ сознаться. Для этого онъ привелъ Тимбрео въ церковь, гдѣ была пустая гробница Фелиціи, и, подавъ ему кинжалъ, разсказалъ все дѣло, предлагая себя умертвить, чтобъ отмстить за смерть Фелиціи. Какъ ни былъ пораженъ Тимбрео такимъ извѣстіемъ, но отъ мести своему бывшему другу онъ отказался и потребовалъ только, чтобы онъ вмѣстѣ съ нимъ сознался въ своемъ преступленіи предъ родителями Фелиціи. Ліонато ласково принялъ обоихъ и, убѣдись, что Тимбрео былъ точно введенъ въ ошибку, согласился ихъ простить съ тѣмъ условіемъ, чтобъ Тимбрео обѣщалъ ему жениться не иначе, какъ съ согласія Ліонато, на женщинѣ, какую выберетъ онъ ему самъ. Тимбрео согласился. Затѣмъ прошло довольно долгое время, въ теченіе котораго, скрытая въ домѣ отца, Фелиція достигла восемнадцати лѣтъ и, развившись вполнѣ, стала еще прелестнѣе, чѣмъ была прежде. Тогда Ліонато напомнилъ Тимбрео его слово и пригласилъ его вмѣстѣ съ Джирондо въ загородный домъ своего брата. Тамъ встрѣтила ихъ цѣлая толпа молодыхъ, красивыхъ дѣвушекъ, между которыми были Фелиція и ея сестра. Ліонато, подведя Тимбрео къ Фелиціи, объявилъ, что онъ по обѣщанію долженъ на ней жениться. Тимбрео, не узнавъ измѣнившуюся и похорошѣвшую Фелицію, изъявилъ свое согласіе и былъ тотчасъ съ нею обвѣнчанъ. Когда же новобрачные сидѣли за столомъ, то одна изъ дамъ, замѣтя унылый видъ Тимбрео, спросила о причинѣ его грусти. Тимбрео отвѣтилъ, что его постоянно терзаетъ мысль о погубленной имъ Фелиціи. Тогда Ліонато объявилъ всю правду, и Тимбрео съ восторгомъ бросился въ объятія своей воскресшей невѣсты. Общее счастье заключилось свадьбой Джирондо, который также былъ прощенъ Ліонато и женился на сестрѣ Фелиціи.

Разсматривая содержаніе этой повѣсти, мы можемъ замѣтить, что въ общемъ Шекспиръ ни въ чемъ не отступилъ ни отъ ея завязки ни отъ развязки; но очень интересно прослѣдить множество второстепенныхъ отступленій, сдѣланныхъ имъ согласно съ той цѣлью, какую онъ, видимо, преслѣдовалъ, когда писалъ эту комедію. Повѣсть Ванделло, несмотря на счастливый конецъ, имѣетъ гораздо болѣе драматическій, чѣмъ комическій характеръ; а между тѣмъ подъ перомъ Шекспира она преобразилась въ одну изъ самыхъ забавныхъ и веселыхъ комедій, несмотря на то, что главный серьезный эпизодъ, заключавшійся въ оклеветаніи героини, остался нетронутымъ. Такой перемѣны впечатлѣнія, производимаго комедіей, Шекспиръ достигъ именно тѣмъ, что измѣнилъ съ необыкновеннымъ искусствомъ детали того первоначальнаго сюжета, который послужилъ ему основой, а сверхъ того, присочинилъ многое вновь. Такъ, напримѣръ, въ повѣсти клеветникъ, затѣявшій все дѣло, близкій другъ героя; Шекспиръ же создалъ для этой цѣли отдѣльную личность принца Донъ-Жуана, стоящаго совершенно особнякомъ отъ прочихъ симпатичныхъ лицъ комедіи. Далѣе, въ повѣсти невинность оклеветанной героини разоблачается драматическимъ раскаяніемъ виновника клеветы, у Шекспира же для этой цѣли введены комическія личности глупыхъ полицейскихъ сторожей, распутывающихъ драматическій конфликтъ дѣйствія совершенно случайно. Сверхъ того, въ повѣсти развязка обнаруживается лишь въ концѣ, такъ что читатель все время находится подъ тревожнымъ впечатлѣніемъ мысли, чѣмъ кончится дѣло. У Шекспира же полицейскіе сторожа подслушиваютъ и открываютъ дѣло ранѣе, чѣмъ разражается главная катастрофа публичнаго оскорбленія и мнимой смерти Геро, вслѣдствіе чего зрители уже во время этой сцены впередъ догадываются о счастливомъ концѣ, чѣмъ оправдывается и самое названіе пьесы, обѣщающее, что все представленное не болѣе, какъ «много шуму изъ пустяковъ». Смягчивъ такимъ образомъ общее впечатлѣніе, Шекспиръ сохранилъ въ умѣренной степени и драматическій характеръ дѣйствія. Отчаянный монологъ Ліонато, когда онъ серьезно вѣритъ въ виновность своей дочери, дышитъ такимъ истиннымъ драматизмомъ, что могъ бы быть помѣщенъ безъ измѣненія въ любой серьезной трагедіи. Но Шекспиръ смягчилъ впечатлѣніе даже этой сцены, поставивъ за нею сцену ссоры двухъ стариковъ — Ліонато и Антоніо съ принцемъ и Клавдіо. Антоніо, только-что совѣтовавшій Ліонато сдержанность и умѣренность, не выдерживаетъ этой роли и, распѣтушившись совершенно по-стариковски, начинаетъ комически кричать и бушевать самъ. Сцена, кода Клавдіо публично отвергаетъ Геро, придумана Шекспиромъ, такъ какъ въ повѣсти Ванделло Тимбрео сообщаетъ родителямъ невѣсты о своемъ отказѣ жениться чрезъ третье лицо. Но и тутъ, несмотря на такое, повидимому, усиленіе драматическаго дѣйствія противъ повѣсти, мы находимъ смягчающую струю въ слѣдующей комической сценѣ, когда влюбленный Венедиктъ, соглашаясь, по настоянію Беатрисы, отмстить за ея сестру, вызываетъ Клавдіо на дуэль. *Уже однѣ эти приведенныя измѣненія противъ оригинальной повѣсти «въ значительной степени смягчаютъ ея драматическій характеръ; но (Шекспиръ отвлекъ вниманіе зрителей отъ драматической стороны своего (Произведенія еще болѣе тѣмъ, что рядомъ съ исторіей оклеветанной Геро включилъ въ него совершенно отдѣльный самостоятельный эпизодъ забавныхъ отношеній Бенедикта и Беатрисы. Эпизодъ этотъ не (имѣетъ съ главнымъ дѣйствіемъ комедіи никакой связи; а между тѣмъ значеніе его по тому впечатлѣнію, какое онъ производитъ на всѣхъ, кто прочтетъ комедію, первенствуетъ, можно сказать, даже надъ ея главнымъ сюжетомъ. Съ точки зрѣнія внѣшней постройки пьесы, мы видимъ въ настоящемъ случаѣ нѣчто подобное тому, какъ въ драмѣ „Венеціанскій купецъ“ вводная исторія о ссорѣ Антоніо съ Шейлокомъ точно такъ же подавляетъ своимъ значеніемъ общее содержаніе пьесы. Разница лишь въ томъ, что тамъ мрачный драматическій эпизодъ вырастаетъ на свѣтломъ, комическомъ фонѣ; здѣсь же, наоборотъ, игривая, веселая шутка вырисовывается на драматическомъ содержаніи. Если смотрѣть на пьесу съ внѣшней только стороны, то такое перемѣщеніе центра ея тяжести съ главнаго сюжета на второстепенный эпизодъ можетъ показаться загадочнымъ; но, если вникнуть во внутреннее содержаніе, то вопросъ разрѣшается просто. Въ произведеніяхъ Шекспира психологическая разработка характеровъ всегда первенствуетъ надъ фабулой; въ настоящей же комедіи эта разработка выступаетъ въ побочной исторіи отношеній Бенедикта и Беатрисы гораздо глубже и рельефнѣе, чѣмъ въ основномъ сюжетѣ. Сюжетъ этотъ, собственно говоря, довольно шаблоненъ. Положенія, въ какія поставлены дѣйствующія лица, очень обыденны; а потому для изображенія въ нихъ чего-нибудь особенно серьезнаго не представлялось достаточно данныхъ. Между тѣмъ въ любви Бенедикта и Беатрисы нарисованъ рядъ житейскихъ явленій, хотя и комическихъ, но до того живыхъ и общечеловѣческихъ, что очутиться въ положеніи, въ какое попали оба забавные любовника, легко можетъ всякій. Положеніе это объясняется особенно рельефно, если мы поставимъ его въ параллель съ тѣмъ, что изображено въ другой Шекспировой пьесѣ, а именно: въ „Снѣ въ лѣтнюю ночь“. Тамъ мы видимъ изображеніе минутнаго увлеченія блажной любовью, налетѣвшей неизвѣстно какъ и почему; здѣсь же, напротивъ, представленъ противоположный случай, какъ иной разъ люди, въ которыхъ очень много вполнѣ подходящаго матеріала для того, чтобы искренно и глубоко полюбить другъ друга, по какой-то странной причинѣ никакъ не могутъ сговориться и сойтись, пока какое-нибудь самое пустое обстоятельство (иной разъ совершенно шуточное) не сорветъ съ глазъ обоихъ закрывавшую ихъ пелену недоразумѣній и не толкнетъ ихъ другъ къ другу. Это душевное свойство представлено въ Бенедиктѣ и Беатрисѣ до того рельефными и живыми чертами, что разъяснять ихъ нѣтъ надобности; но нельзя не сказать нѣсколькихъ словъ о той тончайшей психологической разработкѣ, съ какой нарисованы ихъ основные характеры. Оба были сангвиники въ самомъ чистомъ значеніи этого слова. Серьезные вопросы жизни тревожили ихъ очень мало, вслѣдствіе чего очень сильно развилась въ ихъ нравственномъ существѣ струя веселости. Но такъ какъ оба, сверхъ того, были очень не глупы, то струя эта превратилась у нихъ въ склонность къ насмѣшкѣ, очень, впрочемъ, безобидной, потому что какъ Бенедиктъ, такъ и Беатриса были въ душѣ очень добры. Въ Бенедиктѣ это свойство доказывалось его пріятельскими отношеніями со всѣми окружающими, а въ Беатрисѣ — ея нѣжной любовью къ сестрѣ. Но въ насмѣшливыхъ людяхъ почти всегда развивается довольно забавная слабость, состоящая въ томъ, что они не могутъ равнодушно выносить, если кто-нибудь своими насмѣшливостью и остроумными выходками превзойдетъ ихъ. Эту черту можно подмѣтить часто. Пусть кто-нибудь изъ такихъ людей разскажетъ въ обществѣ забавный анекдотъ, разсмѣшившій всѣхъ. Взгляните на разсказчика: онъ совершенно доволенъ; но если, вслѣдъ затѣмъ, кто-нибудь разскажетъ что-нибудь, чѣмъ насмѣшитъ присутствующихъ еще болѣе, то мы очень часто можемъ замѣтить, что довольство съ лица перваго разсказчика исчезнетъ мгновенно. Онъ точно сконфузится, уйдетъ въ себя и иной разъ даже превратится изъ веселаго собесѣдника въ раздраженнаго. Зная это общечеловѣческое душевное свойство, можно легко себѣ объяснить всю исторію забавной распри Бенедикта и Беатрисы, выслѣдивъ ее воображеніемъ до минуты ихъ перваго знакомства. Можно себѣ представить, какъ они встрѣтились въ первый разъ въ какомъ-нибудь обществѣ; какъ который-нибудь сказалъ забавное словцо; другой насторожилъ уши и, не захотѣвъ отстать, ввернулъ свое. Такъ продолжалось далѣе, пока одинъ, недовольный побѣдами противника, не попробовалъ задѣть своей шуткой уже его лично. А тамъ, какъ говорится, и пошло, и пошло, и пошло! Кончилось тѣмъ, что оба заслонились другъ отъ друга непроницаемой изгородью, колючей, какъ шиповникъ, сквозь которую ни тотъ ни другой уже не могли увидѣть, чѣмъ противникъ былъ въ дѣйствительности. А между тѣмъ дѣйствительность эта была такова, что едва ли сыскались бы два другихъ существа, болѣе подходящія другъ къ другу. Оба были честны, добры, умны, способны любить, а главное — смотрѣли на жизнь тѣмъ свѣтлымъ, веселымъ взглядомъ, который такъ помогаетъ переносить съ бодрымъ духомъ ея неизбѣжныя непріятности. Нѣкоторые критики находили слишкомъ пустымъ и почти водевильнымъ тотъ способъ, съ помощью котораго Шекспиръ привелъ обоихъ любовниковъ къ тому, что они, позабывъ вражду, влюбились другъ въ друга; но этотъ взглядъ совершенно ложенъ. Пустая, ничтожная причина, ихъ разъединившая, должна была уничтожиться такимъ же пустымъ средствомъ. А сверхъ того, если назвать пустымъ тотъ случайный фактъ подслушиванія чужого разговора, который толкнулъ ихъ другъ къ другу, то впечатлѣніе, которое онъ произвелъ, упавъ на души обоихъ, вовсе не было такъ пусто, какъ можетъ показаться на первый взглядъ. Оно, напротивъ, должно было задѣть очень чувствительныя я глубокія струны ихъ нравственнаго существа. Представимъ себѣ дѣйствительно человѣка, очень хорошаго въ душѣ, который, считая кого-нибудь своимъ недоброжелателемъ, вдругъ бы узналъ, что человѣкъ этотъ не только ему не врагъ, но, напротивъ, нѣжно и искренно его любитъ. Такое открытіе могло бы поколебать недоброжелательность въ людяхъ даже сухихъ и суровыхъ; если же люди эти, какъ Беатриса и Бенедиктъ, были добры въ душѣ, то являлись всѣ данныя, чтобъ такой случай измѣнилъ совершенно ихъ прежнія отношенія, тѣмъ болѣе, что открытіе это льстило самолюбію обоихъ. Насмѣшникъ, предъ которымъ каждый до нѣкоторой степени даже трусилъ, оказывался рабомъ, покорно склонявшимъ предъ нимъ повинную голову! Вражда при такихъ условіяхъ очень легко могла превратиться въ дружбу, а если субъекты, подвергшіеся такому испытанію, были молодые мужчина и женщина, то изъ дружбы самымъ естественнымъ образомъ рождалась любовь. Потому успѣхъ хитрецовъ, затѣявшихъ такого рода продѣлку, становится совершенно понятенъ, несмотря на всю простоту и, можно сказать, даже глупость употребленнаго ими средства. Прелесть и игривость такой психологической постановки вопроса до того забавны и вмѣстѣ съ тѣмъ до того вѣрны съ тѣмъ, что мы видимъ въ дѣйствительной жизни, что нечему удивляться, если этотъ побочный эпизодъ настоящей комедіи привлекаетъ болѣе вниманія, чѣмъ все остальное дѣйствіе. Бенедиктъ и Беатриса, разсматриваемые въ ряду прочихъ созданій Шекспира, походятъ на двѣ прелестныя фарфоровыя статуэтки, которыми нельзя не залюбоваться, если даже поставить ихъ въ рядъ съ другими колоссальными бронзовыми изваяніями того же художника.

Характеръ прочихъ лицъ разработанъ далеко не такъ глубоко, на совершенно въ мѣру съ тѣмъ, что требовало содержаніе пьесы. Тихая, меланхолическая Геро внушаетъ невольную симпатію своимъ горемъ, а также той добротой, съ какой прощаетъ виновнику причиненнаго ей зла. Въ Клавдіо изображенъ одинъ изъ тѣхъ юношей, принадлежащихъ къ сословью jeunesse dorée, которые, не будучи дурны въ душѣ, въ то же время не одарены особенно глубокимъ умомъ, вслѣдствіе чего и -бываютъ склонны легко подчиняться условнымъ нравственнымъ взглядамъ той среды, въ какой воспитались. Его необдуманное, слишкомъ поспѣшное рѣшеніе осрамить Геро публично по самому ничтожному, поверхностному подозрѣнію было продиктовано именно взглядами этой среды; но зато, узнавъ свою ошибку, онъ, какъ хорошій человѣкъ въ душѣ, раскаялся искренно и тѣмъ искупилъ свой проступокъ. Полицейскіе пристава Лямка и Посошокъ — забавная карикатура на тогдашнюю администрацію; но кто, взглянувъ на нихъ пристальнѣе, не согласится, что въ ихъ пониманіи служебныхъ обязанностей сквозятъ многія черты, сохранившіяся и до позднѣйшихъ временъ? Личность принца Донъ Жуана рѣзко отдѣляется своей зловѣщей фигурой отъ общаго свѣтлаго настроенія всей пьесы; но производимое имъ темное впечатлѣніе смягчается тѣмъ, что замыслы его несутъ полную неудачу, вслѣдствіе чего зритель невольно мирится даже съ нимъ. Его два достойные сподвижника — Борахіо и Конрадъ — очерчены слегка, но и въ нихъ можно замѣтить живые, правдивые штрихи. Два старика — Леонато и Антоніо — хотя и не представляютъ чего-либо серьезнаго, но нарисованы очень мѣтко и вѣрно. Отчаяніе Леонато, когда онъ узнаетъ о предполагаемой винѣ своей дочери, дышитъ самымъ яркимъ, неподдѣльнымъ драматизмомъ; но это, надо замѣтить, единственная сцена во всей комедіи, гдѣ Шекспиръ отступилъ отъ того свѣтлаго комическаго настроенія, какимъ проникнута вся пьеса.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Донъ Педро, принцъ Аррагонскій.

Донъ Жуанъ, его побочный братъ.

Клавдіо, молодой флорентинецъ, Бенедиктъ, молодой падуанецъ, любимцы дона Педро.

Леонато, губернаторъ Мессины.

Антоніо, его братъ.

Бальтазаръ, слуга дона Педро.

Борахіо, Конрадъ, приближенные донъ Жуана.

Лямка, Посошокъ, полицейскіе пристава 1).

Протоколистъ.

Монахъ.

Пажъ.

Геро, дочь Леонато.

Беатриса, племянница Леонато.

Маргарита, Урсула, прислужницы Геро.

Гонцы, стража и свита принца.

Дѣйствіе въ Мессинѣ.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА 1-я.

Улица въ Мессинѣ.

(Входятъ Леонато, Геро, Беатриса, нѣкоторые изъ свиты и гонецъ).

Леонато. Изъ этого письма я вижу, что донъ Педро будетъ сегодня ночью въ Мессинѣ.

Гонецъ. Да, синьоръ, — онъ уже близко. Я оставилъ его не далѣе трехъ миль отъ города.

Леонато. Сколько было у васъ въ послѣднемъ сраженіи убитыхъ?

Гонецъ. Немного; — изъ болѣе же извѣстныхъ лицъ никого.

Леонато. Побѣда пріятнѣй вдвойнѣ, если побѣдитель возвращается домой со всей своей свитой. Судя по письму, донъ Педро оказалъ особенно милостивое вниманіе молодому флорентинцу Клавдіо.

Гонецъ. И оказалъ вполнѣ по заслугамъ. Подвиги, совершенные этимъ молодымъ человѣкомъ, далеко превзошли то, что можно было ожидать отъ его юныхъ лѣтъ. Синьоръ Клавдіо оказался ягненкомъ съ виду, а на дѣлѣ львомъ. Я не найду даже словъ, чтобъ передать вамъ о тѣхъ чудесахъ храбрости, которыя онъ выказалъ.

Леонато. У него въ Мессинѣ есть дядя. Такая вѣсть должна искренно обрадовать старика.

Гонецъ. Я сейчасъ передалъ ему письмо съ извѣстіемъ объ успѣхѣ племянника. Онъ обрадовался до того, что восторгъ его по виду могъ показаться горемъ.

Леонато. Старикъ, вѣроятно, расплакался?

Гонецъ. Мало того — разрыдался.

Леонато. Трогательный излишекъ въ выраженіи любви! Въ такія минуты лицо бываетъ вѣрнѣйшимъ зеркаломъ чувствъ. Гораздо лучше плакать отъ радости, чѣмъ радоваться чужимъ слезамъ.

Беатриса. А скажите, пожалуйства, въ полномъ ли здравіи вернулся изъ битвы вашъ извѣстный витязь съ мечомъ-кладенцомъ 2)?

Гонецъ. Такого витязя, сколько я знаю, достойная синьора, нѣтъ и не было во всей арміи.

Леонато. О комъ ты спрашиваешь, племянница?

Геро. Сестра, вѣроятно, ведетъ рѣчь о синьорѣ Бенедиктѣ изъ Падуи.

Гонецъ. О, если вы спрашиваете о немъ, то я могу засвидѣтельствовать, что онъ вернулся здравымъ, невредимымъ и веселымъ попрежнему.

Беатриса. Вѣдь онъ обвѣшалъ всѣ мессинскія стѣны объявленіями, въ которыхъ вызывалъ на бой Купидона; но только вмѣсто Купидона явился шутъ моего дяди и объявилъ, что намѣренъ драться съ нимъ вмѣсто лука и стрѣлъ своей дурацкой палкой 3). Скажите, сколько онъ убилъ и съѣлъ непріятелей? Впрочемъ, довольно будетъ, если вы скажете, сколько убилъ, потому что плоды его трудовъ, вѣроятно, такъ невелики, что я возьмусь проглотить ихъ, не поморщившись, сама.

Леонато. Племянница! я тебѣ уже не разъ говорилъ, что ты слишкомъ зло поднимаешь на смѣхъ Бенедикта! Смотри, чтобъ онъ когда-нибудь не отплатилъ тебѣ за твои шутки.

Гонецъ. Синьоръ Бенедиктъ оказалъ въ этой войнѣ важныя услуги.

Беатриса. Какія это? — позвольте узнать… Вѣроятно, у васъ были залежавшіеся съѣстные припасы, и онъ помогъ ихъ доѣсть. Аппетитъ у него дѣйствительно богатырскій.

Гонецъ. Онъ, сверхъ того, храбръ, сударыня.

Беатриса. Это вѣрно, что онъ храбръ съ сударынями. Но посмотримъ, что будетъ, если на него наскочитъ неробкій сударь.

Гонецъ. Съ такимъ противникомъ онъ и разговоръ поведетъ иначе. Вообще надо отдать справедливость, что этотъ синьоръ исполненъ многихъ достоинствъ.

Беатриса. Вы, вѣроятно, хотите сказать, что онъ ими начиненъ. Съ этимъ, пожалуй, я согласна; но вѣдь тогда онъ долженъ по праву получить нелестное имя набитаго чучела! Ну да, впрочемъ, нельзя требовать отъ людей болѣе того, что они стоятъ 4).

Леонато. Не удивляйтесь, синьоръ, этимъ выходкамъ моей племянницы. У нихъ съ Бенедиктомъ затѣянъ родъ потѣшной войны. Чуть сойдутся — сейчасъ же начинается сшибка насмѣшекъ.

Беатриса. Да!.. только въ этой войнѣ плохо приходится ему. Въ нашей послѣдней сшибкѣ онъ до того растерялъ всѣ свои способности, что могъ только хлопать ушами, какъ лошадь 5), чѣмъ и уподобился этому благородному животному! Пусть подумаетъ, какая между ними разница… Съ кѣмъ онъ нынче въ дружбѣ? Вѣдь у него что ни мѣсяцъ, то новый другъ по гробъ.

Гонецъ. Неужели?

Беатриса. Безъ всякихъ „ужели“. Для него дружба то же, что перо на шляпѣ: — новая мода — новая дружба.

Гонецъ. Я вижу, синьора, что этотъ господинъ у васъ на дурномъ счету 6).

Беатриса. Боже избави! Если бъ у меня завелись съ нимъ какіе-нибудь счеты, я сейчасъ бы ихъ разорвала и сожгла. Но все-таки вы должны мнѣ сказать, съ кѣмъ онъ въ дружбѣ.. Мнѣ интересно знать, кому пришла охота надѣть себѣ на шею такую петлю.

Гонецъ. Онъ болѣе всего проводитъ время съ благороднымъ Клавдіо.

Беатриса. Храни Богъ бѣднаго Клавдіо! Вѣдь Бенедиктъ привяжется къ нему, какъ лихорадка! Онъ заразительнѣе чумы и можетъ мигомъ свести съ ума хотъ кого. Если Клавдіо въ самомъ дѣлѣ заразился Бенедиктомъ, то мало будетъ ему тысячи фунтовъ, чтобъ избавиться отъ этой напасти.

Гонецъ. Ну, благородная синьора! — скажу, что я не желалъ бы попасть вамъ на язычокъ 7).

Беатриса. Не попадайте, благородный синьоръ.

Леонато. Скажи, ты никогда не уймешься и не устанешь болтать 8)?

Беатриса. Никогда, дядюшка!.. Развѣ только если іюльскія жары будутъ въ январѣ.

Гонецъ. Вотъ и донъ Педро. (Входятъ донъ Педро, Бальтазаръ, донъ Жуанъ, Клавдіо, Бенедиктъ и свита).

Донъ Педро. Что это, синьоръ Леонато? Къ чему эта встрѣча? Жизнь учитъ насъ избѣгать безпокойствъ, а вы причиняете ихъ себѣ нарочно.

Леонато. Никогда безпокойство не посѣщало моего дома въ болѣе пріятномъ видѣ. Безпокойство пройдетъ, а радость останется. Мнѣ жаль только, что придетъ время, когда вы насъ снова покинете. Тогда будетъ наоборотъ: радость уйдетъ, а останется горе.

Донъ Педро. Вы ужъ слишкомъ охотно принимаете на себя эту обузу… Скажите, вѣдь это, если не ошибаюсь, ваша дочь?

Леонато. Ея мать говорила мнѣ это постоянно.

Бенедиктъ. Развѣ ваше высочество въ этомъ сомнѣвались, что сочли нужнымъ сдѣлать такой вопросъ?

Леонато. Нѣтъ, синьоръ Бенедиктъ: вѣдь вы были въ то время еще ребенкомъ.

Донъ Педро. Это по вашему- адресу, синьоръ Бенедиктъ. Изъ этихъ словъ мы можемъ заключить, чѣмъ вы сдѣлались въ зрѣлые годы. (Теро) Вы, впрочемъ, отвѣчаете на мой вопросъ, прекрасная синьора, безъ словъ. Вы — живой портретъ вашего почтеннаго отца 9). Дошли вамъ Богъ много счастья и радостей.

(Отходитъ съ Леонато въ глубину сцены).

Бенедиктъ. Несмотря однако на это сходство и на то, что синьоръ Леонато ея отецъ, я думаю, синьора не согласилась бы за всю Мессину имѣть на своихъ пледахъ его теперешнюю голову.

Беатриса. Я удивляюсь, какая вамъ охота, синьоръ Венедиктъ, болтать вздоръ, когда васъ никто даже не слушаетъ.

Бенедиктъ. Какъ, — синьора насмѣшница! вы еще живы?

Беатриса. Можетъ ли насмѣшница умереть, имѣя для своихъ насмѣшекъ такой неистощимый матеріалъ, какъ синьоръ Бенедиктъ? Глядя на васъ, вѣдь даже сама любезность обратится въ насмѣшку.

Бенедиктъ. Въ такомъ случаѣ любезность окажется притворщицей. Меня вѣдь обожаютъ всѣ женщины, кромѣ васъ. Жаль только, что судьба одарила меня такимъ каменнымъ сердцемъ, что я не отвѣчаю ни одной тѣмъ же.

Беатриса. Женщины, напротивъ, должны быть очень этимъ довольны, потому что у нихъ однимъ глупымъ воздыхателемъ меньше. Впрочемъ, въ этомъ случаѣ я похожа на васъ. Мои кровь и сердце холодны, какъ ваши; а потому слушать собачій лай на луну мнѣ гораздо пріятнѣй, чѣмъ внимать нѣжнымъ любовнымъ признаньямъ.

Бенедиктъ. Да поддержитъ въ васъ Господь Богъ это благодатное расположеніе! Благодаря ему двое-трое несчастныхъ не рискуютъ оказаться съ выцарапанными глазами..

Беатриса. Если бъ это случилось съ вами, то ваша наружность потеряла бы не много.

Бенедиктъ. Скажите, вы не пробовали заняться обученіемъ попугаевъ болтовнѣ?

Беатриса. Болтовня попугая все-таки умнѣй ослинаго мычанья.

Бенедиктъ. Какъ бы я желалъ, чтобъ ноги моей, лошади обладали неутомимостью вашего языка! Продолжайте вашу скачку, продолжайте!.. Я отступаюсь.

Беатриса. Послѣднія вспышки вашего остроумія всегда напоминаютъ задохшуюся клячу. Я васъ знаю хорошо.

Донъ Педро (подходя къ Леопато). Итакъ, вотъ къ какому пришли мы рѣшенью: нашъ безцѣнный Леонато приглашаетъ васъ, Клавдіо и Бенедиктъ, вмѣстѣ со мной къ себѣ въ гости. Я сказалъ, что мы останемся здѣсь по крайней мѣрѣ мѣсяцъ; а онъ обѣщалъ поискать средство, какъ удержать насъ еще дольше. Я готовъ поклясться, что онъ не лукавитъ и приглашаетъ насъ отъ чистаго сердца.

Леонато. Можете, ваше высочество, произнесть смѣло эту клятву: — она не будетъ ложной. (Донъ Жуану) Прошу и васъ синьоръ, почтить мой домъ вашимъ посѣщеніемъ. Если вы помирились съ вашимъ братомъ, то я считаю обязанностью воздать вамъ всѣ должныя вамъ почести.

Донъ Жуанъ. Благодарю! Я не мастеръ пустословить и потому благодарю просто, безъ лишнихъ фразъ.

Леонато. Угодно ли вашему высочеству войти въ домъ?

Донъ Педро. Дайте мнѣ вашу руку и пойдемте вмѣстѣ.

(Уходятъ всѣ, кромѣ Клавдіо и Бенедикта).

Клавдіо. Скажи, Бенедиктъ, замѣтилъ ты дочь синьора Леонато?

Бенедиктъ. Ничего не замѣтилъ; — я просто на нее глазѣлъ.

Клавдіо. Не правда ли, она прелестна?

Бенедиктъ. А ты какъ меня спрашиваешь? Долженъ ли я тебѣ отвѣтить, какъ простой, обыкновенный смертный, или какъ присяжный ненавистникъ всего прекраснаго пола?

Клавдіо. Нѣтъ, отвѣть, пожалуйста, просто, — какъ требуетъ здравый смыслъ.

Бенедиктъ. Если такъ, то вотъ мой отвѣтъ: для обыкновенной похвалы — она слишкомъ сухопара; для большей — слишкомъ смугла, а для чрезмѣрной — слишкомъ мала ростомъ! Въ пользу же ея я могу сказать только слѣдующее: будь она не тѣмъ, что есть — была бы она хороша; а такая, какъ есть — она мнѣ не нравится.

Клавдіо. Ты, кажется, воображаешь, что я балагурю, какъ ты. Отвѣчай мнѣ серьезно, какъ ты ее находишь?

Бенедиктъ. Да ты торговать, что ли, ее вздумалъ, если наводишь такія справки?

Клавдіо. Можно ли заплатить за подобное сокровище цѣлымъ свѣтомъ?

Бенедиктъ. О, конечно!.. За цѣлый свѣтъ можно купить не только самое сокровище, но даже футляръ, куда его спрятать. Скажи однако, ты болтаешь зря или серьезно 10)? Хочешь стать вралемъ, увѣряющимъ, что Амуръ мастеръ стрѣлять зайцевъ, а Вулканъ хорошій плотникъ? Научи, въ какомъ ключѣ я долженъ пѣть, чтобъ попасть съ тобой въ тонъ.

Клавдіо. На мой взглядъ она прелестнѣйшее существо изъ всѣхъ, какихъ я когда-либо видѣлъ.

Бенедиктъ. Я, благодаря Бога, смотрю еще безъ очковъ, однако этого не вижу. Ея двоюродная сестра, если бъ только въ ней не сидѣлъ самъ чортъ, была бы на мои глаза настолько же лучше ея наружностью, насколько весна лучше зимы. Надѣюсь, во всякомъ случаѣ, ты клонишь дѣло не къ женитьбѣ?

Клавдіо. Если бъ я поклялся никогда не жениться, то не ручаюсь, сдержалъ ли бы клятву въ случаѣ согласія Геро быть моей женой.

Бенедиктъ. Эге! — вотъ куда пошло! Право, можно подумать, что во всемъ мірѣ нѣтъ человѣка, которому рога не мѣшали бы, — ну, хоть при надѣваньи шляпы! Неужели мнѣ такъ-таки не удастся увидѣть шестидесятилѣтняго холостяка? Впрочемъ, если тебѣ непремѣнно пришла такая блажь, то дѣлать нечего! Полѣзай въ петлю самъ и носи на шеѣ ея слѣды! Терпи заботы даже по воскресеньямъ. Но вотъ и донъ Педро. Кажется, онъ ищетъ тебя.

(Входитъ донъ Педро).

Донъ Педро. Что за секреты были у васъ здѣсь? Почему вы не пошли за Леонато?

Бенедиктъ. Я бы очень желалъ, чтобъ ваше высочество приказали отвѣтить на этотъ вопросъ одному мнѣ.

Донъ Педро. Приказываю тебѣ сдѣлать это во имя твоего вѣрноподданства.

Бенедиктъ. Слышишь, Клавдіо?.. Самъ но себѣ я былъ бы нѣмъ, какъ рыба, но когда мнѣ приказываютъ говорить во имя вѣрноподданства… ты это понимаешь? — вѣрноподданства! Онъ влюбленъ, ваше высочество. Вы, конечно, спросите, въ кого? Отвѣтъ невеликъ такъ же, какъ невеликъ предметъ его любви. Онъ влюбленъ въ маленькую дочь Леонато.

Клавдіо. Я не буду возражать, что это не такъ, потому что дѣло таково въ дѣйствительности.

Бенедиктъ. Слышите, ваше высочество?.. Это извѣстная старая сказка: „оно не такъ, оно не такъ! не дай Господь, чтобъ было такъ!“ 11).

Клавдіо. Если мои мысли не измѣнятся, то я, напротивъ, отъ всей души скажу: „избави Господь, чтобъ было иначе“.

Донъ Педро. Если ты ее любишь дѣйствительно, то и я отъ всей души скажу аминь на твою любовь. Геро вполнѣ достойная дѣвушка.

Клавдіо. Вы хотите меня испытать, принцъ?

Донъ Педро. Нѣтъ, клянусь честью, я сказалъ, что думаю.

Клавдіо. А я клянусь спасеньемъ, что сказалъ правду.

Бенедиктъ. А я поклянусь и честью и спасеньемъ вмѣстѣ, что также выскажу по этому предмету свою правду и свои мысли.

Клавдіо. Что я люблю ее — я это чувствую.

Донъ Педро. А что она достойна — я это знаю.

Бенедиктъ. А я и чувствую и знаю только одно, что никакъ не могу понять, чѣмъ она достойна, я за что ее можно любить! Противоположнаго мнѣнія вы не выжжете изъ меня огнемъ, а потому можно сказать, что я готовъ умереть за свое слово на кострѣ.

Донъ Педро. Немудрено: вѣдь ты въ вопросахъ о красотѣ былъ всегда великимъ еретикомъ.

Клавдіо. Но я увѣренъ, что онъ не въ состояніи выдержать этой роли безъ страшнаго насилія надъ собой.

Бенедиктъ. Я очень благодаренъ женщинѣ за то, что она меня родила; воздаю ей тѣмъ же за то, что она меня выкормила; но изъ этого еще не слѣдуетъ, чтобъ мнѣ пришла охота завести на своемъ лбу роговую музыку или прицѣпить рогъ къ невидимому поясу. Въ этомъ прошу. прощенья у всѣхъ женщинъ! Я не желаю обидѣть ни одной изъ нихъ своимъ недовѣріемъ и потому ни одной не вѣрю! Выводъ же изъ всего этого тотъ, что я намѣренъ остаться холостякомъ!

Донъ Педро. Я еще доживу до поры, когда ты исчахнетъ отъ любви 12).

Бенедиктъ. Отъ болѣзни, отъ злости, отъ голода — отъ чего хотите, но только не отъ любви! Если вы когда-нибудь замѣтите, что я теряю отъ нея болѣе крови, чѣмъ возстановляю ее виномъ, то можете выколоть мнѣ глаза перомъ кропателя любовныхъ балладъ или повѣсить меня въ видѣ вывѣски надъ дверью веселаго дома взамѣнъ слѣпого Купидона!

Донъ Педро. Отличный ты дашь намъ поводъ для зубоскальства, если когда-нибудь перемѣнишь этотъ взглядъ.

Бенедиктъ. Если это случится, то пусть посадятъ меня, какъ кошку, въ плетеную корзину и затѣмъ разстрѣляютъ стрѣлами. Кто лучше всѣхъ попадетъ въ цѣль, пусть будетъ провозглашенъ первымъ стрѣлкомъ 13).

Донъ Педро. Хорошо, хорошо!.. Старая пословица говоритъ: „быкъ, какъ ни дикъ, а о, хомута не отдѣлается“.

Бенедиктъ. То быкъ, а то я! Если же я уподоблюсь быку, то позволю вмѣстѣ съ тѣмъ пересадить на мой лобъ его рога! Пусть намалюютъ меня съ этимъ украшеніемъ на вывѣскѣ и подпишутъ огромными буквами въ родѣ объявленія о наймѣ лошадей: „здѣсь показывается законный супругъ Бенедиктъ!“

Клавдіо. Что за удивительнаго изобразишь ты собою рогатаго скота, если это въ самомъ дѣлѣ когда-нибудь случится!

Донъ Педро. Случится непремѣнно, если только Амуръ не истратилъ всѣхъ своихъ стрѣлъ въ Венеціи 14). Придется задрожать и тебѣ!

Бенедиктъ. Никогда!.. Развѣ только въ случаѣ землетрясенья.

Донъ Педро. Ну, ну, — увидимъ!.. Время возьметъ свое. А_ теперь, достойный синьоръ Бенедиктъ, я почтительнѣйше прошу васъ отправиться къ Леонато и сказать, что мы будемъ непремѣнно къ ужину. Старикъ захлопотался ради нашего пріѣзда.