Как вам угодно (Шекспир; Соколовский) — ДО

СОЧИНЕНІЯ ВИЛЬЯМА ШЕКСПИРА

ВЪ ПЕРЕВОДѢ И ОБЪЯСНЕНІИ

А. Л. СОКОЛОВСКАГО.

Съ портретомъ Шекспира, вступительной статьей «Шекспиръ и его значеніе въ литературѣ», съ приложеніемъ историко-критическихъ этюдовъ о каждой пьесѣ и около 3.000 объяснительныхъ примѣчаній

ИМПЕРАТОРСКОЮ АКАДЕМІЕЮ НАУКЪ

переводъ А. Л. Соколовскаго удостоенъ

ПОЛНОЙ ПУШКИНСКОЙ ПРЕМІИ.

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ

пересмотрѣнное и дополненное по новѣйшимъ источникамъ.

ВЪ ДВѢНАДЦАТИ ТОМАХЪ.

Томъ X.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ т-ва А. Ф. МАРКСЪ.

КАКЪ ВАМЪ УГОДНО.

Хотя комедія: «Какъ вамъ угодно» была напечатана въ первый разъ только въ полномъ собраніи сочиненій Шекспира in folio 1623 года, но для опредѣленія времени, когда пьеса была написана, есть данныя, опредѣляющія это время довольно достовѣрно. Въ регистрахъ книгъ 1600 года существуетъ указаніе, что комедія предполагалась къ печати уже въ этомъ году вмѣстѣ съ нѣкоторыми другими пьесами Шекспира, значить — въ этомъ году она уже существовала. Что касается крайняго ранняго срока, когда она могла быть написана, то, принимая во вниманіе, что въ указателѣ Шекспировыхъ произведеній, изданномъ за два года, а именно въ 1598 году, имя комедіи еще не упомянуто, слѣдуетъ заключить, что она была «написана или въ этомъ, или въ слѣдующемъ 1599 году. За эти годы говоритъ еще то обстоятельство, что» въ комедіи есть стихъ, взятый изъ поэмы Марло «Геро и Леавдръ» (см. прим. 67). А такъ какъ поэма эта появилась въ печати въ первый разъ въ 1598 году, слѣдовательно — и пьеса не могла быть написана ранѣе этого года. Иныхъ свѣдѣній о времени появленія комедіи нѣтъ.

Фабула пьесы заимствовала изъ новеллы Лоджа, появившейся въ 1590 году и озаглавленной: «Розалинда, — сокровище, завѣщанное Эвфузсомъ и отысканное послѣ его смерти въ Силекседрѣ». Имя Эвфузса поставлено въ заглавіи разсказа, какъ реклама, вслѣдствіе того, « что извѣстный романъ писателя Лили, носившій это имя и отличавшійся необыкновенно вычурнымъ слогомъ, давшимъ тонъ всему тогдашнему литературному языку, былъ въ Англіи въ большой модѣ, какъ разъ въ эпоху появленія Шекспировыхъ произведеній, перваго періода его творчества. Заимствованія, сдѣланныя Шекспиромъ изъ разсказа Лоджа для своей пьесы, настолько обширны я важны, что для правильной оцѣнки ея идеи необходимо привести краткое изложеніе этого разсказа.

Мальтійскій рыцарь Жанъ Бордосскій, чувствуя приближеніе смерти, раздѣлилъ все имущество между своими тремя сыновьями: Саладиномъ, Фернандиномъ и Розадеромъ, при чемъ поручилъ старшему изъ нихъ, Саладину, быть воспитателемъ и защитникомъ своихъ младшихъ братьевъ. Но Саладинъ вмѣсто того, чтобъ честно выполнить волю отца, рѣшилъ присвоить все наслѣдство себѣ, братьевъ же оставить въ нищетѣ и неизвѣстности. Перваго изъ нихъ — Фернандина, скромнаго отъ природы, онъ помѣстилъ въ школу, чтобы сдѣлать изъ него клерка, а младшаго, Розадера, сталъ держать со своими слугами, заставляя его служить себѣ наравнѣ съ ними. Но Розадеръ, подросши, оказался настолько одареннымъ умомъ, храбростью и благородствомъ чувствъ, что возмутился противъ такого обращенія и разъ, когда братъ, недовольный имъ, приказалъ его связать, онъ такъ храбро разогналъ толпу сбѣжавшихся лакеевъ брата, что Саладинъ, испугавшись такого поступка, притворно предложилъ ему миръ и дружбу, рѣшивъ въ душѣ все-таки погубить его во что бы то ни стало. Во Франціи царствовалъ въ это время король Торисмондъ, изгнавшій своего брата, законнаго короля Жерисмонда, и завладѣвшій его престоломъ силой. Саладинъ, услыхавъ, что при дворѣ предполагалась карусель для испытанія силы борцовъ, и что при этомъ выступалъ для борьбы одинъ извѣстный страшный силачъ, коварно подговорилъ Розадера выступить съ нимъ въ состязаніе, увѣренный, что молодому человѣку ни въ какомъ случаѣ не одолѣть такого геркулеса, и что гибель его будетъ неизбѣжна. Но Розадеръ не только блистательно выдержалъ единоборство, сразивъ своего страшнаго противника, но, кромѣ этой побѣды, одержалъ еще другую, иного рода. При дворѣ Ториѳмонда жила его племянница, Розалинда, дочь изгнаннаго имъ брата, воспитанная вмѣстѣ съ дочерью самого Ториѳмонда, своей двоюродной сестрой Адиндой. Восхищенная храбростью Розадера, Розалинда влюбилась въ него, а онъ бъ нее. Любовь ихъ была скрѣплена обмѣномъ вещественныхъ доказательствъ: Розалинда подарила Розадеру драгоцѣнную цѣпь, а онъ поднесъ ей пламенный сонетъ собственнаго сочиненія. Вернувшись домой, Розадеръ былъ очень нелюбезно принятъ своимъ братомъ; но однако наружная ихъ дружба продолжалась. Между тѣмъ подозрительный Торисмондъ, замѣтя, что племянница его, Розалинда, дочь изгнаннаго короля, сдѣлалась предметомъ общей любви и уваженія, рѣшился изгнать ее также, какъ изгналъ ея отца. Алинда, глубоко любя сестру, горячо заступилась за нее передъ своимъ отцомъ, но навлекла этимъ только его гнѣвъ и на себя. Раздраженный Торисмондъ объявилъ, что если она не хочетъ ему повиноваться, то можетъ покинуть дворъ вмѣстѣ съ Розалиндой. Обѣ дѣвушки съ радостью ухватились за этотъ случаи, чтобы не разлучаться, и удалились въ Арденнскій лѣсъ, гдѣ, какъ онѣ слышали, поселился со своими товарищами изгнанный герцогъ. При этомъ Розалинда, чтобы не привлекать вниманія праздныхъ гулякъ на двухъ одинокихъ дѣвушекъ, переодѣлась въ мужское платье. Герцога-отца онѣ однако не могли отыскать, вслѣдствіе чего и рѣшились поселиться въ лѣсу однѣ, для чего купили чрезъ посредство одного встрѣченнаго ими пастуха небольшую мызу со стадомъ овецъ. Дѣйствіе разсказа переносится затѣмъ опять въ домъ Саладина. Страшно раздраженный побѣдой брата, онъ рѣшился погубить его во что бы то ни стало и для этого, напавъ на него ночью съ толпою слугъ, связалъ и приковалъ цѣпями къ столбу залы своего замка, задумавъ увѣрить сосѣдей, будто Розадеръ былъ бѣшеный сумасшедшій. Розадера спасъ старый слуга его отца, Адамъ. Онъ принесъ тайно въ залу оружіе и подпилилъ оковы привязаннаго. Когда же Саладинъ явился съ толпой своихъ друзей, то Розадеръ, сбросивъ оковы, схватилъ вмѣстѣ съ Адамомъ приготовленное оружіе и выгналъ изъ залы всѣхъ своихъ враговъ, не ожидавшихъ такого сопротивленія. Оба спаслись затѣмъ бѣгствомъ и удалились въ тотъ же Арденнскій лѣсъ, гдѣ долгое время блуждали безъ пищи, пока наконецъ, истомленные голодомъ, не встрѣтили стараго изгнаннаго короля Жернемонда съ его свитой, которые пріютили ихъ и обласкали. Далѣе въ новеллѣ разсказывается, какъ Розадеръ, поселясь въ лѣсу и изнывая отъ любви къ Розалиндѣ, сталъ писать на корѣ деревьевъ пламенные стихи, обращенные къ ней: какъ Розалинда и Алина, увидѣвъ и прочтя эти стихи, вступили съ нимъ въ разговоръ, и какъ Розадеръ не узналъ Розалинды въ мужскомъ платьѣ. Она же стала его утѣшать, при чемъ предложила въ шутку разыгрывать предъ нимъ роль настоящей Розалинды. Послѣ нѣсколькихъ идиллическихъ шуточныхъ сценъ между любовниками дѣйствіе новеллы возвращается вновь къ Саладину. Подозрительный Торисмондъ изгналъ его изъ предѣловъ королевства, при чемъ Саладинъ, сбившись съ пути, попалъ въ тотъ же Арденнскій лѣсъ, гдѣ, заснувъ подъ деревомъ, подвергся нападенію голоднаго льва. Розадеръ, случайно проходившій мимо, благородно спасъ своего коварнаго брата, послѣ чего оба искренно примирились. Скоро потомъ Саладину представился случай его отблагодарить. Жившіе въ лѣсу разбойники напали на Розалинду съ Лдиндой. Розадеръ. смѣло бросившійся имъ на помощь, былъ раненъ въ схваткѣ и навѣрно бы погибъ, если бъ не подоспѣлъ всѣмъ тремъ на помощь проходившій случайно мимо Саладинъ. Увидя при этомъ Алинду, онъ такъ былъ пораженъ ея красотой, что, влюбившись немедленно, предложилъ ей вступить съ нимъ въ бракъ, на что и получилъ согласіе. Далѣе въ разсказъ вводится новый эпизодъ. Въ лѣсу жили простодушный пастухъ Монтанусъ и гордая красавица, пастушка Фебе. Монтанусъ тщетно добивался ея любви и разъ какъ-то съ грустью пожаловался на свое горе Розалиндѣ. Розалинла вздумала убѣдить Фебе согласиться на искательства Монтануса, но изъ убѣжденій ея вышелъ совершенно неожиданный результатъ: Фебе, обманутая мужскимъ платьемъ Розалинды, влюбилась въ нее. Тоща Розалинда, желая кончить какъ это недоразумѣніе, такъ равно и свою мистификацію съ Розадеромъ, считавшимъ ее тоже мужчиной, объявила Фебе, что готова на ней жениться съ тѣмъ однако условіемъ, что если въ день брака Фебе откажется отъ свадьбы сама, то обязана будетъ стать женой Монтануса. Фебе согласилась. Тоща Розалинда устроила великолѣпную свадьбу Саладина съ Алиндой, пригласивъ на нее скрывавшагося въ Арденнскомъ лѣсу герцога, своего отца, со свитой. Когда же гости собрались, то, явясь въ женскомъ платьѣ, она открылась отцу и Розадеру, доказавъ тѣмъ равно и Фебе невозможность своего съ нею брака. Во время свадебнаго пира всѣхъ трехъ паръ пришло извѣстіе, что король Торисмондъ собралъ огромную армію съ намѣреніемъ напасть на изгнаннаго герцога въ лѣсу. Послѣдовавшая битва б мла счастлива для изгнанниковъ. Побѣжденный Торисмондъ погибъ въ сраженіи, послѣ чего изгнанный герцогъ вновь занялъ престолъ, щедро наградивъ друзей и помощниковъ, раздѣлявшихъ съ нимъ его судьбу. Новелла заключается, по общему обычаю разсказовъ этого рода, нравоученіемъ автора, откуда мы узнаемъ, что цѣлью его было показать, какъ нехорошо не исполнять завѣщанія своихъ родителей; что добродѣтель измѣряется не знатностью рода, но поведеніемъ; что младшіе братья могутъ быть порой лучше и добродѣтельнѣе старшихъ, и что истинная братская любовь должна побѣдить гнетъ всякихъ внѣшнихъ событій.

Сличая выведенные въ новеллѣ факты съ тѣмъ, что изобразилъ Шекспиръ въ своей комедіи, нельзя не замѣтить, что съ фактической стороны онъ почти ни въ чемъ не отступилъ отъ разсказа Лоджа. Единственный измѣненный имъ фактъ состоитъ въ томъ, что, по Лоджу, король, похитившій престолъ, погибаетъ въ битвѣ; а по Шекспиру — онъ отказывается отъ престола самъ, пораженный увѣщаніемъ святого отшельника. Какъ ни ничтожно и даже какъ ни странно такое измѣненіе, не мотивированное, повидимому, ничѣмъ, но оно, какъ увидимъ ниже, звучитъ совершенно въ тонъ съ тѣмъ совершенно новымъ духомъ, который влилъ въ свое произведеніе сравнительно съ разсказомъ Лоджа Шекспиръ. Эта разница между обоими произведеніями по духу чувствуется уже при первомъ взглядѣ на то, какъ расположены въ нихъ сцены. У Лоджа мѣсто дѣйствія безпрестанно мѣняется, переходя изъ дворца герцога, похитителя престола, въ Арденнскій лѣсъ и обратно, при чемъ эта разность мѣста не обращаетъ на себя при чтеніи разсказа никакого особеннаго вниманія и кажется совершенно случайной, обусловленной только нитью разсказа. Между темъ у Шекспира вся комедія раздѣлена по мѣсту дѣйствія на два отдѣла, рѣзко оттѣненныхъ каждый совершенно своеобразнымъ характеромъ. Въ первой части дѣйствіе происходитъ почти исключительно при дворѣ, а во второй — въ лѣсу. Нѣкоторыя небольшія сцены, правда, чередуются по мѣсту дѣйствія и у Шекспира, но въ общемъ это не мѣшаетъ впечатлѣнію рѣзкой разграниченности обѣихъ частей. Въ первой всѣ событія носятъ характеръ того вѣка желѣза и крови, когда человѣческая жизнь ни во что не ставилась, когда ради жестокаго эгоизма презирались самыя близкія узы родства и для достиженія цѣли пускались всѣ средства, лишь бы цѣль была достигнута. Такъ, мы видимъ братьевъ, возстающихъ на братьевъ; дядю, изгоняющаго ни въ чемъ невинную предъ нимъ племянницу; время проводится въ жестокихъ забавахъ, напоминающихъ вѣкъ гладіаторовъ. Совсѣмъ иное во второй части. Уже самое мѣсто дѣйствія показываетъ, что оно перенеслось въ какую-то другую, невѣдомую страну, не имѣющую съ прежней ничего общаго. Мѣсто, правда, названо, какъ и у Лоджа, Арденнскимъ лѣсомъ, т.-е., мѣстомъ, лежащимъ неподалеку отъ того суроваго дворца, гдѣ происходятъ первыя сцены; но при самомъ поверхностномъ взглядѣ мы увидимъ, что лѣсъ этотъ имѣетъ съ настоящимъ Арденнскимъ лѣсомъ общаго только имя. Въ этомъ сѣверномъ лѣсу растутъ маслины и пальмы, въ немъ водятся гигантская змѣя и свирѣпые львы; природа его нѣжитъ чувства своей идиллической простотой и прелестью, словомъ — это какое-то фантастическое царство, напоминающее скорѣе тѣ сказочныя страны, въ которыхъ происходитъ дѣйствіе „Сна въ лѣтнюю ночь“ или „Бури“. Если мы перейдемъ къ анализу поступковъ дѣйствующихъ лицъ, то увидимъ, что и они живутъ и поступаютъ совершенно иначе, чѣмъ въ первой части. Такъ, главные герои пьесы, Орландо и Розалина, представлены въ первой части: онъ — какъ оскорбленный, энергичный юноша, рѣшившійся добиться всего силой и храбростью: а она — какъ невинно обиженная дѣвушка, изгнанная своимъ дядей. Но что же видимъ мы во второй части? Герой, сразившій силача, котораго не могъ одолѣть никто, является превращеннымъ въ идиллическаго влюбленнаго, забывшаго ради любви весь міръ. Онъ плачетъ, вздыхаетъ, пишетъ пламенные стихи, царапаетъ ихъ на корѣ деревьевъ, ищетъ пособить своему горю даже наивной мистификаціей, повѣряя свои страданія воображаемому лицу. Равно, серьезная, меланхолическая Розалина оказывается тоже страстно влюбленной. Она то страдаетъ при мысли, что возлюбленный опоздалъ прійти на свиданье, то вдругъ начинаетъ рѣзвиться, какъ шаловливое дитя, выдумывая разныя шутки, чтобъ ласково и нѣжно посмѣяться надъ своимъ другомъ. Прочія дѣйствующія лица подвергаются точно такому же превращенію. Герцогскій шутъ, не особенно привыкшій во дворцѣ къ идиллическимъ чувствамъ, влюбляется, поселившись въ лѣсу, тоже въ какую-то деревенскую Дульцинею. Старый изгнанный герцогъ и его свита, попавшіе въ лѣсъ никакъ не по собственному желанію, мирятся съ судьбой и наслаждаются природой, громко заявляя, что въ жизни можно вѣрить только ея привѣту. Старшій братъ Орландо, Оливеръ, этотъ безсердечный негодяй, какимъ онъ выведенъ въ первой части, попавъ бъ тотъ-же лѣсъ, искренно мирится съ братомъ и затѣмъ, влюбившись бъ Целію, оставляетъ ради любви всѣ свои прежніе честолюбивые замыслы. Всѣ эти перемѣны хотя нѣсколько и бросаются въ глава своей рѣзкостью, но въ нихъ Шекспиръ повторилъ по крайней мѣрѣ факты разсказа Лоджа; между тѣмъ въ концѣ комедіи встрѣчаемъ мы уже совершенно неожиданное отступленіе отъ того, что даетъ даже этотъ разсказъ. Герцогъ, похититель престола, погибающій, по новеллѣ Лоджа, въ сраженіи, у Шекспира раскаивается въ своихъ грѣхахъ, убѣжденный словами святого отшельника, и такимъ образомъ примыкаетъ также къ тому мирному, идиллическому настроенію, какимъ проникнута вся вторая часть пьесы. Это измѣненіе редакціи разсказа очень характерно и лучше всего обличаетъ, что Шекспиръ, сочиняя свою комедію, преслѣдовалъ совершенно иную идею сравнительно съ новеллой Лоджа, Идея эта проста и сквозитъ при самомъ поверхностномъ взглядѣ. Въ Шекспировой пьесѣ явно изображено благотворное вліяніе на людскую душу безыскусственной природной жизни сравнительно съ той грубой, безсердечной ея обстановкой, какая сложилась въ городахъ и замкахъ. Разсказъ Лоджа, написанный по шаблону всѣхъ средневѣковыхъ новеллъ, съ единственной цѣлью дать какъ можно болѣе поразительныхъ событій, не обличаетъ этой идеи почти ничѣмъ; но Шекспиръ подсмотрѣлъ ее въ нѣкоторыхъ деталяхъ новеллы и подчеркнулъ съ особенной рельефностью въ своей пьесѣ, сдѣлавъ эту идею основной ея мыслью. Цѣли своей Шекспиръ, конечно, достигъ главнѣйше тѣмъ, что, независимо отъ измѣненія общаго хода сюжета, онъ переработалъ совершенно его детали, вливъ въ содержаніе отдѣльныхъ сценъ цѣлое море неподражаемой, утонченной поэзіи (чего совсѣмъ нѣтъ у Лоджа), но сдѣланное имъ рѣзкое раздѣленіе всего сюжета на два различныхъ отдѣла, а равно измѣненное окончаніе играютъ также очень большую роль въ томъ впечатлѣніи, какое производитъ общая идея пьесы.

Какъ ни мила эта идея, нельзя однако не сознаться, что сама по себѣ она не заключаетъ достаточно богатаго матеріала для драматическаго произведенія. Безконечное воркованье влюбленныхъ ши идиллическое наслажденіе красотами природы — все это сцены, могущія дать матеріалъ для идилліи или для лирическихъ стихотвореній» но никакъ не для драмы, въ которой рядомъ съ изображеніемъ чувствъ долженъ быть непремѣнно представленъ ходъ событій, подъ вліяніемъ которыхъ чувства и взгляды дѣйствующихъ лицъ мѣняются предъ глазами зрителя. Вотъ этого-то условія мы въ комедіи не находимъ дѣйствительно. Изъ всѣхъ произведеній Шекспира она единственная, въ которой драматизмъ пожертвованъ въ пользу лиризма. Главныя лица — Орландо, Розалина, Оливеръ и герцогъ-похититель — являются во второй части комедіи какъ бы совершенно иными лицами сравнительно съ тѣмъ, какими мы ихъ видѣли вначалѣ, а потому и не могутъ назваться истинно драматическими характерами. Опредѣляя такъ общее впечатлѣніе пьесы, слѣдуетъ однако прибавить, что въ отдѣльныхъ ея эпизодахъ (и особенно въ тѣхъ, которые сочинены самимъ Шекспиромъ) драматическое начало все-таки пробивается полной и яркой струей, не менѣе, чѣмъ и въ прочихъ лучшихъ произведеніяхъ поэта. Такъ, напримѣръ, мы видимъ очень много сценичности и драматизма въ томъ, какъ изображены характеры меланхолика Жака, шута, его деревенской возлюбленной и пастушки Фебе. Изъ этихъ лицъ первыя три созданы самостоятельно самимъ Шекспиромъ, а личность пастушки Фебе хотя и взята изъ разсказа Лоджа, но характеръ ея передѣланъ и освѣщенъ Шекспиромъ гораздо полнѣе и рельефнѣй. Меланхоликъ Жакъ можетъ быть названъ маленькимъ комическимъ Лимономъ. Но между нимъ и этимъ лицомъ лежитъ та огромная разница, что настоящій Тихонъ дѣйствительно много перенесъ отъ людей, и потому его къ нимъ ненависть, хотя и преувеличенная, имѣла серьезное, даже трагическое основаніе. Между тѣмъ меланхолія Жака отличается тѣмъ, что роль враговъ, поселившихъ въ немъ ненависть и презрѣніе къ людямъ и жизни, разыгралъ, самъ того не замѣчая, онъ самъ. Изъ словъ герцога о прежней жизни этого миніатюрнаго мизантропа мы узнаемъ, что онъ слишкомъ всласть насладился жизнью, насладился до потери силъ, ею пользоваться, а затѣмъ, не желая изъ самолюбивой щепетильности покаяться предъ самимъ собой въ этомъ грѣхѣ, вздумалъ притянуть за него къ отвѣту ни въ чемъ неповинную предъ нимъ жизнь. Въ характерѣ его всего комичнѣе то, что, драпируясь въ мантію дешевой и совершенно безобидной мизантропіи, онъ въ результатѣ оказывается не болѣе, какъ мелочнымъ брюзгой, способнымъ возбудить своими моральными сентенпіями лишь добродушную надъ собою насмѣшку. Нужно ли говорить, до чего этотъ характеръ вѣренъ съ тѣмъ, что мы встрѣчаемъ въ жизни- Подобнаго рода душевное настроеніе до того присуще человѣческой природѣ вообще, что такимъ Жакомъ можетъ оказаться въ иныя минуты всякій. Рѣдко даже у Шекспира можно встрѣтить то искусство, съ какимъ поэтъ умѣлъ слить въ этомъ лицѣ серьезныя нравственныя черты съ неподражаемымъ юморомъ. Въ сущности, Жакъ очень добродушенъ, чѣмъ бееусловно привлекаетъ къ себѣ симпатію окружающихъ. Онъ не столько злится на людей, сколько о нихъ сожалѣетъ, что они должны жить въ тѣхъ ненормальныхъ условіяхъ, въ какія, по мнѣнію Жака, поставлена жизнь, и вотъ мы видимъ, что онъ преискренно, хотя и нѣсколько театрально, плачетъ надъ раненымъ оленемъ, оставленнымъ своими товарищами. Его судьбу сравниваетъ онъ съ судьбой тѣхъ бѣдняковъ, горе которыхъ не хотятъ знать богатые. Весь міръ представляется ему театромъ, на которомъ каждый изъ людей не болѣе, какъ актеръ, обязанный, хочешь — не хочешь, сыграть роль, предписанную впередъ. Добродушный философъ забылъ при этомъ только то, что какъ ни тяжелы порой бываютъ тѣ оковы, въ которые заключаютъ насъ внѣшнія условія жизни, но въ очень большомъ числѣ случаевъ мы все-таки можемъ къ нимъ приноровиться и часто даже ихъ побѣдитъ. Для этого, правда, нужно имѣть твердую волю и энергію, и потому тотъ, въ комъ ихъ нѣтъ, конечно, не достигнетъ цѣли; но несправедливо будетъ въ подобномъ случаѣ обвинять вмѣсто себя жизнь. А Жакъ поступаетъ именно такимъ образомъ, за что и наказываетъ самъ себя, оставаясь одинокимъ. Интересно, съ какимъ тонкимъ знаніемъ души подобныхъ людей Шекспиръ закончилъ его роль. Такихъ мизантроповъ на добродушной, безвредной подкладкѣ, каковъ былъ Жакъ, обыкновенно въ жизни не только не преслѣдуютъ, но, напротивъ, любятъ и балуютъ. Ихъ преувеличенныя жалобы и даже дерзкія съ виду выходки возбуждаютъ скорѣе добродушный смѣхъ, чѣмъ негодованіе окружающихъ. Товарищи Жака, съ герцогомъ во главѣ, относятся къ нему именно такимъ образомъ. Герцогъ искренно уговариваетъ его остаться въ ихъ компаніи, но безвредный человѣконенавистникъ не хочетъ и слушать. Онъ почуялъ, что обращенный святымъ отшельникомъ и раскаявшійся въ своихъ грѣхахъ похититель престола будетъ для него болѣе пріятнымъ собесѣдникомъ. Съ нимъ можно будетъ побрюзжать и побранить міръ лучше, чѣмъ въ обществѣ людей, довольныхъ этимъ міромъ, и мы видимъ, что Жакъ, не колеблясь, покидаетъ любящихъ его друзей, чтобы отвести душу съ новымъ собесѣдникомъ.

Кромѣ Жака, сочинены въ настоящей пьесѣ самостоятельно Шекспиромъ личности Ле-Бо, шута, и его деревенской дульцинеи Одри. При всей незначительности этихъ лицъ, они нарисованы мастерскими штрихами и, кромѣ того, вводятъ въ ходъ пьесы своимъ комизмомъ очень оживляющую струю среди идиллическихъ сценъ второй части, которыя, несмотря на свою поэтическую прелесть, могли бы иначе произвести слишкомъ однообразное впечатлѣніе. Логика шута, когда, напримѣръ, онъ взвѣшиваетъ выгоды и невыгоды деревенской и городской жизни, проникнута истинно Шекспировскимъ юморомъ. Въ рѣшимости его жениться, тоіда какъ онъ и по профессіи и по всей прошедшей жизни, казалось бы, менѣе всего былъ способенъ на такой шагъ, также высказывается общая идея пьесы о томъ отрезвляющемъ вліяніи, какое простая, природная жизнь производитъ на неиспорченныя стороны нашей души. Личность пастушки Фебе существуетъ и въ разсказѣ Лоджа, но Шекспиръ со свойственнымъ ему одному умѣньемъ оживилъ нѣсколькими штрихами ея характеръ, совершенно безличный у Лоджа. Сцена, когда она влюбляется въ Орландо и затѣмъ противъ воли выдаетъ себя, говоря Сильвіо, повидимому, совершенно противоположное тому, что думаетъ, принадлежитъ къ лучшимъ изъ тѣхъ второстепенныхъ психологическихъ положеній, какія выведены Шекспиромъ въ его комедіяхъ при изображеніи женскихъ характеровъ.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Герцогъ, живущій въ изгнаніи.

Фредерикъ, его братъ, похитившій престолъ.

Амьенъ, Жакъ, вельможи, послѣдовавшіе за изгнаннымъ герцогомъ.

Ле-Бо, придворный.

Карлъ, атлетъ для борьбы при дворѣ герцога.

Оливеръ, Жакъ, Орландо, сыновья умершаго вельможи Роуланда де-Буа.

Адамъ, Деннисъ, слуги Оливера.

Оселокъ, шутъ.

Оливеръ Кривотолкъ, самозванный священникъ 1).

Коринъ, Сильвій, пастухи.

Вилліамъ, поселянинъ, влюбленный въ Одри.

Лицо, изображающее Гименея.

Розалина, дочь изгнаннаго герцога.

Целія, дочь Фредерика, ея двоюродная сестра.

Фебе, пастушка.

Одри, деревенская дѣвушка.

Вельможи, пажи, лѣсничій и свита.

Дѣйствіе происходитъ сначала въ помѣстьѣ Оливера, потомъ при дворѣ Фредерика, а затѣмъ въ Арденнскомъ лѣсу.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА 1-я.

Садъ при домѣ Оливера.

(Входятъ Орландо и Адамъ).

Орландо. Сколько я помню, Адамъ, дѣло было такъ: онъ завѣщалъ мнѣ жалкую тысячу кронъ 2), съ условіемъ, чтобъ братъ, какъ ты сказалъ, далъ мнѣ, подъ угрозой лишиться отцовскаго благословенія, приличное воспитаніе. Отсюда начались всѣ мои невзгоды. Братъ Жакъ, помѣщенный имъ въ шкоду, сдѣлалъ такіе быстрые успѣхи, что молва прославила ихъ какъ чудо. Меня же онъ сталъ воспитывать дома или, вѣрнѣй говоря, оставилъ безъ всякаго воспитанія. Посуди самъ: можно ли назвать для дворянина приличнымъ воспитаніемъ, если его будутъ содержать и кормить, какъ быка? Въ этомъ я могу позавидовать даже его лошадямъ, потому что ихъ, кромѣ корма, учатъ и дрессируютъ, нанимая для этого дорогихъ конюховъ. А я, его братъ, живу жалкими подачками! Его вьючный скотъ обязанъ ему за свой подножный кормъ не больше, чѣмъ я. Мало того: онъ своимъ со мной обращеньемъ старается уничтожить даже то, что даетъ. Онъ заставляетъ меня обѣдать съ своей прислугой, отказывая мнѣ въ имени брата! Вѣдь, обращаясь со мной такъ, онъ клеймитъ даже благородство моего происхожденья. Вотъ что терзаетъ меня, Адамъ! Но я чувствую, что духъ отца, живущій во мнѣ, заставляетъ меня возстать противъ такого обращенія. Я не буду выносить его больше, хотя и не знаю, какимъ средствомъ поправить бѣду.

Адамъ. Смотрите, вашъ братъ идетъ сюда.

Орландо. Отойди къ сторонѣ. Ты увидишь самъ, какъ онъ со мной обращается.

(Входитъ Оливеръ).

Оливеръ. Ты что тутъ дѣлаешь?

Орландо. Ничего. Меня что-нибудь дѣлать не научили.

Оливеръ. Выдумываешь какую-нибудь гадость?

Орландо. Именно 3): помогаю тебѣ гадить твоего несчастнаго брата, оставляя его въ бездѣльѣ.

Оливеръ. Догадайся сдѣлать что-нибудь умнѣй и убирайся отсюда вонъ.

Орландо. Куда? Не хочешь ли ты, чтобъ я сталъ пасти твоихъ свиней и кормился ихъ желудями? Я не промоталъ, какъ блудный сынъ, ничьего добра, чтобъ дойти до этого.

Оливеръ. Ты знаешь, гдѣ ты?

Орландо. Знаю: въ твоемъ саду.

Оливеръ. И знаешь, передъ кѣмъ стоишь?

Орландо. Лучше, чѣмъ знаетъ тотъ, передъ кѣмъ я стою. Ты мой старшій братъ и по кровному родству долженъ былъ бы знать это также. Если законъ ставитъ тебя выше меня по праву первородства 4), то тотъ же законъ не отнимаетъ моихъ правъ, хотя бы насъ раздѣляли съ тобой еще двадцать другихъ братьевъ. Во мнѣ столько же отцовской крови, сколько въ тебѣ, но ты долженъ былъ бы вести себя приличнѣй, чтобъ быть похожимъ на отца; и это именно потому, что ты старшій братъ.

Оливеръ (бросаясь на Орландо). Мальчишка!..

Орландо (схватывая его) 5). Ну, на-это у тебя коротка руки, несмотря на твое старшинство.

Оливеръ. Ты хочешь поднять на меня руку, дрянь?..

Орландо. Я не дрянь 6), а младшій сынъ Роуланда де-Буа. Онъ мой отецъ, а потому будетъ трижды дрянью тотъ, кто посмѣетъ сказать, что у такого отца могъ родиться дрянной сынъ! Не будь ты моимъ братомъ, я не выпустилъ бы твоего горла изъ моей руки, пока не вырвалъ бы другой рукой за такія слова твой гнусный языкъ! Стыдъ за нихъ не мнѣ, а тебѣ!

Адамъ (подходя). Полноте, господа. Помиритесь хоть ради памяти вашего отца.

Оливеръ. Говорю тебѣ, выпусти меня!..

Орландо. Не выпущу, пока не захочу. А ты стой и слушай! Отецъ обязалъ тебя предсмертной волей дать мнѣ приличное воспитаніе, а ты вырастилъ меня невѣждой и мужикомъ, убивъ во мнѣ всѣ благородныя чувства. Къ счастью, духъ отца еще живъ въ моей душѣ, и я не позволю такъ обращаться со мной впередъ! Потому выбирай одно изъ двухъ: или дай мнѣ жить, какъ слѣдуетъ дворянину, или выплати ту ничтожную сумму, какую завѣщалъ мнѣ отецъ. Съ ней я найду свое счастье.

Оливеръ. Что жъ ты задумалъ? — промотать все, а затѣмъ заняться нищенствомъ? Впрочемъ, хорошо! — я согласенъ. Ступай, куда хочешь. Мнѣ возиться съ тобой надоѣло. Бери свою часть, только оставь меня въ покоѣ.

Орландо. Больше я отъ тебя ничего не требую.

Оливеръ (Адаму). Ты, старый песъ, убирайся съ нимъ также.

Адамъ. Я старый песъ! — хороша награда за мою службу. Впрочемъ, я на ней вѣдь точно, какъ старый песъ, потерялъ всѣ мои зубы. Господь да упокоитъ нашего стараго господина! Не сказалъ бы мнѣ такого слова онъ.

(Уходятъ Орландо и Адамъ).

Оливеръ. Вотъ оно какъ! Молокососъ вздумалъ меня перерасти. Ну, да я поумѣрю его прыть. Тысячи кронъ онъ такъ же не увидитъ, какъ своихъ ушей! Эй, Деннисъ!

(Входитъ Деннисъ).

Деннисъ. Вы изволили звать?

Оливеръ. Приходилъ ли Карлъ, герцогскій силачъ?

Деннисъ. Онъ здѣсь и ждетъ, когда вамъ будетъ угодно его позвать.

Оливеръ. Зови. (Деннисъ уходитъ). Дѣло можетъ наладиться. Вѣдь схватка назначена завтра. (Входитъ Карлъ).

Карлъ. Добраго здоровья вашей милости.

Оливеръ. Здравствуй, голубчикъ Карлъ. Какія новости при новомъ дворѣ 7)?

Карлъ. Да никакихъ, кромѣ прежнихъ. Стараго герцога, какъ извѣстно, прогналъ новый, его младшій братъ; а за старымъ поплелись въ добровольное изгнанье трое или четверо старыхъ придворныхъ. Земли ихъ достались новому герцогу, почему онъ и посмотрѣлъ на ихъ уходъ сквозь пальцы.

Оливеръ. А Розалина, дочь стараго герцога, изгнана съ нимъ также?

Карлъ. О, нѣтъ. Съ ней слишкомъ слюбилась дочь новаго герцога, ея двоюродная сестра. Онѣ вѣдь вмѣстѣ выросли, и она объявила, что или уйдетъ вмѣстѣ съ сестрой, или наложитъ на себя руки. Потому Розалину оставили при дворѣ. Къ тому же вѣдь и новый герцогъ любитъ ее не меньше, чѣмъ свою дочь. А ужъ какъ любятъ другъ друга обѣ сестры, такъ этого не разскажешь.

Оливеръ. Гдѣ же старый герцогъ намѣренъ поселиться?

Карлъ. По слухамъ, онъ теперь въ Арденнскомъ лѣсу, гдѣ гуляетъ не мало веселыхъ людей въ родѣ тѣхъ, какіе жили съ англійскимъ Робинъ-Гудомъ 8). Говорятъ, новая молодежь пристаетъ къ нимъ каждый день и живетъ припѣваючи, какъ въ золотомъ вѣкѣ.

Оливеръ. Кажется, завтра ты долженъ показать предъ герцогскимъ дворомъ свою силу?

Карлъ. Такъ точно; и я нарочно зашелъ доложить вамъ объ этомъ. Мнѣ шепнули втихомолку, будто со мной хочетъ схватиться, переодѣтымъ, вашъ младшій братецъ, Орландо. А завтра стоитъ на ставкѣ моя честь, и потому впередъ скажу, что счастливъ будетъ тотъ, кто уйдетъ изъ моихъ рукъ съ. цѣлыми костями. Братецъ вашъ такой молодой и деликатный, и мнѣ, ради любви моей къ вамъ, вовсе не хотѣлось бы его растянуть. Между тѣмъ честь заставитъ въ случаѣ, если онъ сунется, сдѣлать это непремѣнно. Такъ вотъ я и явился сказать вамъ объ этомъ для того, чтобъ вы или отговорили его выходить, или въ противномъ случаѣ — ужъ дѣлать нечего — приготовились къ несчастью. Онъ накликалъ его на себя самъ, и. я тутъ ни при чемъ.

Оливеръ. Спасибо, другъ, за твою заботливость обо мнѣ, и повѣрь, что я сумѣю тебя за это наградить. О затѣѣ брата я слышалъ самъ и старался всячески его отговорить. Но что станешь дѣлать? — онъ рѣшился твердо. Скажу тебѣ между нами, что упрямѣй этого мальчишки не найдешь во всей Фраядіи. Онъ нахаленъ, завистливъ, честолюбивъ. Мало того, онъ трусъ, негодяй и постоянно строить козни противъ меня, его роднаго брата! Потому дѣйствуй, какъ знаешь. Переломишь ли ты ему только палецъ или шею, я отнесусь равнодушно какъ къ тому, такъ и къ другому. А тебѣ дамъ изъ дружбы совѣтъ: не зѣвай! Если ты разсердишь его хоть чѣмъ-нибудь, ну, хоть просто не дашь одержать надъ собой побѣды, которой онъ могъ бы похвастать, то берегись! Онъ изведетъ тебя какимъ-нибудь инымъ способомъ: ядомъ, засадой, ну, словомъ, какой-нибудь подлостью. Повторяю тебѣ. и повторяю со слезами, что такого испорченнаго мальчишки не найдешь въ цѣломъ свѣтѣ. Я это говорю еще сдержанно, какъ его братъ. Суди же, въ какой ужасъ и изумленіе привелъ бы я тебя, и какъ рыдать и краснѣть долженъ былъ бы самъ, если бъ раскрылъ предъ тобой всѣ его настоящія качества!

Карлъ. Очень я радъ, что мнѣ пришло на умъ съ вами повидаться. Пусть только онъ явится завтра — увидите, какъ я его обработаю 9). Если ему удастся уйти безъ костылей, то даю слово отказаться отъ борьбы навсегда. Пошли Господь вамъ свою благодать. (Уходитъ Карлъ).

Оливеръ. Прощай, любезный Карлъ. Ну, теперь, надѣюсь, прохвостъ 10) въ моихъ рукахъ. Кончить съ нимъ удастся навѣрно. Нѣтъ человѣка, котораго бы я такъ ненавидѣлъ, какъ его! За что? — не знаю самъ. Онъ вкрадчивъ, образованъ, хоть и ничему не учился. Въ немъ есть какая-то порядочность, какая нравится всѣмъ, и нравится особенно моимъ людямъ, такъ что даже я стою въ ихъ глазахъ ниже, чѣмъ онъ. Ну, да скоро все это кончится! Этотъ дюжій парень устроитъ дѣло, какъ слѣдуетъ. Надо только подбить и разогрѣть моего юнца. Займусь теперь этимъ.

(Уходитъ).

СЦЕНА 2-я.

Площадь предъ дворцомъ герцога.

(Входятъ Розалина и Целія).

Целія. Розалиночка! Дружокъ мой! — да будь же хоть немножко повеселѣй.

Розалина. Право, милая Целія, я и то кажусь гораздо веселѣй, чѣмъ весела на дѣлѣ; а ты требуешь еще большаго! Вѣдь если ты не заставишь меня забыть главную причину моей печали — изгнаннаго отца, то нечего и просить меня быть веселой.

Целія. Значитъ, ты любишь меня меньше, чѣмъ я тебя. Если бъ твой отецъ, мой дядя, взялъ верхъ надъ твоимъ дядей, моимъ отцомъ, а ты при этомъ осталась со мной, то увѣряю, что моя къ тебѣ любовь пріучила бы меня считать твоего отца моимъ. Потому, если бъ ты любила меня, какъ я тебя, то думала бъ точно такъ же.

Розалина. Хорошо, постараюсь забыть свое положеніе, чтобъ радоваться твоимъ.

Целія. Ты знаешь, что у моего отца, кромѣ меня, дѣтей нѣтъ, да, вѣроятно, и не будетъ. Потому, въ случаѣ его смерти, наслѣдницей престола будешь ты. Это вѣрно, такъ какъ я поклялась возвратить тебѣ доброй волей все, что мой отецъ отнялъ у твоего, и если этого не исполню, то считай меня чудовищемъ. Будь же моя милая, сладчайшая Розочка, повеселѣй.

Розалина. Буду, буду; начну даже выдумывать разныя забавы. Какъ ты думаешь, что если бъ мы для начала обѣ влюбились?

Целія. Почему же нѣтъ? Но только подъ условіемъ, что это будетъ именно для забавы. Влюбиться же серьезно — оборони Богъ! Да и для забавы надо вести себя такъ, чтобъ всегда можно было отступить съ чистымъ румянцемъ, не потерявъ стыда.

Розалина. Съ чего же начнемъ мы нашу забаву?

Целія. Да хоть съ того, что посмѣемся надъ счастьемъ. Можетъ-быть, намъ удастся нашими насмѣшками заставить хозяйку-фортуну 11) сойти съ ея колеса и распредѣлять подарки людямъ ровнѣй и справедливѣй.

Розалина. Хорошо, если бъ можно было это сдѣлать; а то вѣдь благодѣянія ея дѣйствительно попадаютъ зря. Особенно же эта почтенная слѣпая особа ошибается въ раздачѣ своихъ подарковъ женщинамъ.

Целія. Это вѣрно: хорошенькихъ она рѣдко дѣлаетъ честными, а честныхъ обыкновенно обижаетъ насчетъ красоты.

Розалина. Ну, въ этомъ случаѣ ты приписываешь фортунѣ то, что лежитъ на обязанности природы. Фортуна даритъ только счастье 12); а наружность — это дѣло ужъ природы.

Целія. Не совсѣмъ такъ: если природа создаетъ прелестное существо, то фортуна можетъ его уничтожить, толкнувъ въ огонь (Входитъ Оселокъ). Она можетъ вмѣшиваться во все. Вотъ и теперь: чуть только вздумали мы позубоскалить надъ фортуной, какъ она сейчасъ же прислала сюда этого дурака, чтобъ прервать наши разсужденія.

Розалина. Надо заключить, что фортуна не очень цѣнитъ природу, если не брезгаетъ воспользоваться даже глупостью для того, чтобъ кончить умный разговоръ.

Целія. Можетъ-быть, это, напротивъ, дѣло природы, а совсѣмъ не фортуны. Природа, замѣтивъ, что нашихъ способностей не хватаетъ для разсужденія о богинѣ, прислала намъ этого тупого дурака въ видѣ оселка, чтобъ наточить нашъ умъ. Вѣдь глупость дураковъ часто возбуждаетъ острыя насмѣшки въ умныхъ. (Оселку). Ну, что умникъ? Гдѣ ты странствовалъ съ своимъ великимъ умомъ?

Оселокъ. Вашъ батюшка приказалъ вамъ прійти къ нему.

Целія. И выбралъ для этого тебя посломъ?

Оселокъ. Ну, хоть не посломъ, а все-таки прислалъ за вами; клянусь въ томъ честью!