В ночь на Ивана сновиденье (Шекспир; Кетчер) — ДО

Front matter

ДѢЙСТВУЮЩІЕ.

Тезей, герцогъ Аѳинъ.

Эгей, отецъ Герміи.

ДѢЙСТВІЕ I.

СЦЕНА I.

Аѳины. Комната во дворцѣ Тезея.

Входятъ Тезей, Ипполита, Филостратъ и Свита.

ТЕЗЕЙ. Часъ нашего брака, прекрасная Ипполита, быстро близится; четыре благодатные дня приведутъ новый мѣсяцъ; но какъ же все-таки медленно, кажется мнѣ, убываетъ этотъ старый! Задерживаетъ онъ исполненіе моихъ желаній, какъ мачиха, или вдовица, долго истощающая доходы молодаго человѣка.

ИППОЛ. Четыре дня быстро поглотятся ночами; четыре ночи быстро прогрезятъ время; и тогда луна, вновь серебряной дугой на небѣ выгнувшаяся, узритъ ночь торжества нашего.

ТЕЗЕЙ. Ступай, Филостратъ, понудь молодежь Аѳинъ къ забавамъ; пробуди въ ней живой, рѣзвый духъ веселья; отошли мрачность къ похороннымъ процессіямъ; не товарищъ блѣдная ликованью нашему. (Филостратъ уходитъ.) Высваталъ я тебя, Ипполита, мечемъ моимъ, добылъ любовь твою, оскорбляя тебя, — хочу другаго строя для нашего брака — пировъ, празднествъ, торжествъ

Входятъ Эгей, Гермія, Лизандръ и Деметрій,

ЭГЕЙ. Всякаго счастія Тезею, славному нашему герцогу!

ТЕЗЕЙ. Благодарю, любезный Эгей; что скажешь ты намъ новаго?

ЭГЕЙ. Исполненный печали, пришелъ я къ тебѣ съ жалобой на мою дочь, на мою Гермію. — Подойди, Деметрій. — Вотъ этотъ человѣкъ, государь, имѣетъ мое согласіе на бракъ съ ней. — Подойди, Лизандръ; а вотъ этотъ, мой добрый герцогъ, околдовалъ дитя мое. Ты, ты, Лизандръ, ты давалъ ей стихи, обмѣнялся съ моей дочерью залогами любви, воспѣвалъ при лунномъ свѣтѣ подъ ея окномъ, лживымъ голосомъ, лживую любовь; вкрался въ ея расположеніе запястьями изъ твоихъ волосъ, перстеньками, побрякушками, вздорными бездѣлками, букетами, сластями; всесильными этими надъ нѣжной юностью посланниками коварно похитилъ ты сердце моей дочери, и повиновеніе, которымъ она обязана отцу своему, превратилъ въ упрямую непокорность. — Прошу по этому, добрый Герцогъ, позволь мнѣ, если она тутъ же, въ твоемъ присутствіи, не согласится выйдти за Деметрія, воспользоваться старымъ аѳинскимъ правомъ. Такъ какъ она моя, то я и могу располагать ею, и располагаю я такъ: пойдетъ она за этого человѣка, или на смерть, согласно нашему закону, случай этотъ предвидѣвшему,

ТЕЗЕЙ. Что скажешь ты, Гермія? Образумься, прекрасная дѣва. Твой отецъ долженъ быть для тебя богомъ; творецъ онъ красоты твоей; для него ты тоже, что восковая, имъ слѣпленная Фигура, которую онъ воленъ и оставить въ цѣлости и уничтожить. Деметрій достойный молодой человѣкъ.

ГЕРМІ. Достойный и Лизандръ.

ТЕЗЕЙ. Такъ; но согласіе твоего отца дѣлаетъ перваго предпочтительнѣй.

ГЕРМІ. Зачѣмъ же отецъ не смотритъ моими глазами.

ТЕЗЕЙ. Скорѣй ты должна смотрѣть глазами его благоразумія.

ГЕРМІ. Простите мнѣ, Герцогъ. Я не знаю какая сила даетъ мнѣ смѣлость, и на сколько врежу я моей скромности, высказывая въ такомъ присутствіи мои помыслы. Прошу ваше высочество сказать мнѣ, что самое худшее можетъ ожидать меня, если откажусь выйдти за Деметрія.

ТЕЗЕЙ. Смерть, или отлученіе навсегда отъ общества мущинъ. И потому, прекрасная Гермія, подумай, сообрази свою юность, убѣдись хорошенько въ состояніи ли твоя кровь, если не уступишь желанію отца, вынести одежду отшельницы; заключеніе на вѣки въ мрачный монастырь, жизнь жалкой жрицы, воспѣвающей вялые гимны холодной, безплодной лунѣ. Трижды блаженны обуздывающія свою кровь до возможности совершить такое дѣвственное странствованіе; но земнымъ образомъ — счастливѣе роза сорванная, той, которая, увядая на дѣвственномъ стеблѣ, ростетъ, живетъ и умираетъ въ одиночномъ блаженствѣ.

ГЕРМІ. Скорѣй соглашусь я, мой повелитель, роста, жить и умереть такъ, чѣмъ уступлю мою дѣвственность человѣку, нежеланное ярмо котораго противно мнѣ.

ТЕЗЕЙ. Даю тебѣ время одуматься; въ слѣдующее же новолуніе — въ день моего соединенія съ моей возлюбленной на вѣчное сожительство, — въ этотъ самый день будь готова, если не согласишься выйдти за Деметрія, или умереть за твое непослушаніе отцу, или принести на алтарь Діаны обѣтъ вѣчной дѣвственности и одиночества.

ДЕМЕТ. Уступи, прекрасная Гермія; поступись и ты, Лизандръ, своей вздорной претензіей моему неоспоримому нраву.

ЛИЗАН. Ты, Деметрій, пріобрѣлъ любовь отца; оставь же мнѣ Гермію; женись на немъ.

ЭГЕЙ. Да, упрямый Лизандръ, пріобрѣлъ онъ любовь мою; и все мое моя любовь передаетъ ему; моя она, и всѣ мои права на нее передаю я Деметрію.

ЛИЗАН. Я, мой повелитель, родомъ ни сколько не хуже его; такъ же богатъ, люблю же сильнѣй его; во всѣхъ отношеніяхъ, если я и не выше, такъ равенъ Деметрію; но что важнѣе хвастовства этого — любимъ я прекрасной Герміей. Почему жь не пользоваться мнѣ моимъ преимуществомъ? Деметрій, утверждаю это въ его присутствіи, ухаживалъ за Еленой, дочерью Надара, плѣнилъ ея сердце, и она, бѣдная, любитъ его, любитъ до обожанія, боготворитъ престуно-непостояннаго.

ТЕЗЕЙ. Признаюсь, слышалъ я это, хотѣлъ объ этомъ поговорить съ Деметріемъ; но, обремененный собственными своими дѣлами, забылъ. — Идемъ, Деметрій, иди и ты, Эгей; идите оба за мной; для обоихъ есть у меня кой какія секретныя наставленія. — А ты, прекрасная Гермія, постарайся согласить свои склонности съ волей твоего отца, если не хочешь, чтобъ законъ Аѳинъ, смягчить который мы не въ силахъ, осудилъ тебя на смерть, или на вѣчное одиночество. — Идемъ, Ипполита; ты какъ, моя милая? — Деметрій и ты, Эгей, за мной: мнѣ нужно переговорить съ вами кой о чемъ, касающемся нашей свадьбы; за тѣмъ кой о чемъ, касающемся и васъ самихъ.

ЭГЕЙ. Слѣдуемъ за вами по долгу и по желанію. (Уходитъ съ Тезеемъ, Ипполитой, Деметріемъ и Свитой.)

ЛИЗАН. Ну что, моя любовь? Что такъ блѣдна? Отчего увяли такъ быстро розы ланитъ твоихъ?

ГЕРМІ. Отъ недостатка вѣрно дождя, которымъ всегда могла бы оросить ихъ и буря глазъ моихъ.

ЛИЗАН. Увы! никогда, ни въ исторіи, ни въ разсказахъ, не читалъ и не слыхалъ я, чтобы теченіе истинной любви когда либо бывало покойно; то возмущается различіемъ рожденія; —

ГЕРМІ. Горе, когда слишкомъ высокое плѣнится слишкомъ низкимъ!

ЛИЗАН. То различіемъ лѣтъ; —

ГЕРМІ. Бѣда, когда слишкомъ старое свяжется съ юнымъ!

ЛИЗАН. То зависимостью отъ выбора другихъ; —

ГЕРМІ. Адъ! выборъ любви глазами другихъ!

ЛИЗАН. Выбрали и счастливо — осаждаютъ война, смерть, болѣзни, и дѣлаютъ ее мгновенной какъ звукъ, быстрой какъ тѣнь, краткой какъ всякій сонъ, мимолетной какъ молнія, въ черную ночь открывающая небо и землю, снова, прежде чѣмъ успѣешь сказать: смотри! пастью мрака поглощаемыя. Такъ быстро угасаетъ и все свѣтлое.

ГЕРМІ. Встрѣчали истинно любящіе препятствія всегда — предопредѣленіе это стало судьбы; научимся же, встрѣченнымъ нами, терпѣнію, потому что препятствіе это вѣдь обычное, такъ же при любви неизбѣжное, какъ мечты и вздохи, желанія и слезы, всегдашніе бѣдной спутники.

ЛИЗАН. Вполнѣ это убѣдительно; и потому слушай, Гермія. У меня есть тетка, вдова съ большимъ состояніемъ, и бездѣтная; домъ ея въ семи миляхъ отъ Аѳинъ, и любитъ она меня какъ единственнаго сына. Тамъ, милая Гермія, могу я обвѣнчаться съ тобой; тамъ строгій законъ Аѳинъ безсиленъ. Любишь меня — оставь тихонько завтра ночью домъ твоего отца; въ рощѣ, на одну только милю отъ города отдаленной, тамъ, гдѣ я однажды встрѣтилъ тебя, когда ты вмѣстѣ съ Еленой праздновала утро мая, буду я ждать тебя.

ГЕРМІ. О мой милый Лизандръ! клянусь тебѣ крѣпчайшимъ лукомъ Купидона, лучшей съ золотымъ остріемъ стрѣлой его, безхитростностью голубей Венеры, тѣмъ что связываетъ души и счастливитъ любовь, огнемъ сжигавшимъ царицу Карѳагена, когда узрѣла лживаго Троянца подъ парусами; всѣми клятвами когда-либо мущинами нарушенными, многочисленнѣйшими когда либо женщинами произнесенныхъ — буду завтра въ назначенномъ тобой мѣстѣ непремѣнно.

ЛИЗАН. Сдержи же свое обѣщаніе, моя дорогая. А вотъ, смотри, и Елена.

Входить Елена.

ГЕРМІ. Здравствуй, прекрасная Елена! Куда?

ЕЛЕНА. Прекрасная, говоришь ты? Возьми назадъ это слово. Твою красоту любитъ Деметрій. О счастливая красавица! твои глаза — путеводныя звѣзды; и сладостные звуки твоего языка пріятнѣе ему, чѣмъ пѣсни жаворонка пастуху, когда зазеленѣютъ нивы, зацвѣтетъ боярышникъ! Болѣзни вѣдь заразительны; о еслибъ и красота была такова же! Заразилась бы я твоей, прекрасная Гермія; не покинула бы я тебя, пока мои уши не заразились бы твоимъ голосомъ, мои глаза — твоими, мой языкъ — обаятельной гармоніей твоего. Будь и весь міръ моимъ, весь, за исключеніемъ Деметрія, отдала бы я его за преобразованіе въ тебя. О, научи меня смотрѣть какъ ты; чародѣйству, которымъ овладѣла ты сердцемъ Деметрія.

ГЕРМІ. Я негодую на него, а онъ все меня любитъ.

ЕЛЕНА. О, еслибъ твое негодованіе передало эту силу моимъ улыбкамъ!

ГЕРМІ. Я кляну его, а онъ отвѣчаетъ мнѣ любовью.

ЕЛЕНА. О, еслибъ мои мольбы вызвали такое ко мнѣ расположеніе!

ГЕРМІ. Чѣмъ болѣе я ненавижу его, тѣмъ болѣе онъ меня преслѣдуетъ.

ЕЛЕНА. Чѣмъ болѣе люблю я его, тѣмъ болѣе ненавидитъ онъ меня.

ГЕРМІ. Его вина, милая Елена, нисколько не моя.

ЕЛЕНА. Не твоя, но твоей красоты; зачѣмъ же не моя это вина!

ГЕРМІ. Утѣшься; не увидитъ онъ болѣе лица моего; Лизандръ и я бѣжимъ отсюда. — Пока я не видала Лизандра, Аѳины казались мнѣ раемъ: какъ же могущь мой возлюбленный, когда и рай обратилъ онъ въ адъ!

ЛИЗАН. Мы откроемъ тебѣ, Елена, все. Завтра ночью, когда Фебея узритъ серебристый ликъ свой въ водномъ зеркалѣ и уберетъ луга влажными перлами, въ часъ, всегда скрывающій бѣгство влюбленныхъ, покинемъ мы Аѳины.

ГЕРМІ. И въ той самой рощѣ, въ которой мы съ тобой такъ часто, на ложѣ изъ первинокъ, передавали другъ другу сладостныя мечты наши, сойдемся мы съ Лизандромъ для того, чтобы отвратить наши взоры отъ Аѳинъ, искать новыхъ друзей въ чуждомъ намъ обществѣ. Прощай, милая подруга дѣтства; моли за насъ, и да даруетъ тебѣ счастіе твоего Деметрія, — Сдержи же свое слово, Лизандръ; поморимъ еще до глубокой только завтрешней полночи наши взоры воздержаніемъ отъ сладостной пищи любви. (Уходить.)

ЛИЗАН. Сдержу, моя Гермія. — Прощай, Елена; какъ ты вздыхаешь по немъ, такъ да вздыхаетъ и Деметрій по тебѣ! (Уходить.)

ЕЛЕНА. Ахъ, на сколько иныя бываютъ счастливѣе другихъ! Въ Аѳинахъ я такъ же хороша, какъ и она; но чтожь изъ этого? Не такъ думаетъ Деметрій; не хочетъ онъ знать того, что, кромѣ его, знаютъ всѣ. И какъ заблуждается онъ, бредя глазами Герміи, такъ заблуждаюсь и я, бредя его доблестями. Любовь и самому дрянному и самому ничтожному можетъ придавать и красу и достоинство. Любовь смотритъ не глазами, а сердцемъ; потому слѣпымъ и изображаютъ крылатаго Купидона. Чужда любовь всякаго разсужденія: съ крыльями, и безъ глазъ — эмблема она безоглядной опрометчивости. Потому что она такъ часто въ выборѣ ошибается ее и называютъ ребенкомъ. Какъ шаловливыя дѣти часто измѣняютъ въ играхъ божбѣ своей, такъ и ребенокъ-любовь безпрестанно измѣняетъ своимъ клятвамъ: такъ и Деметрій, пока не увидалъ глазъ Герміи, осыпалъ меня градомъ клятвъ, что мой онъ исключительно; но только что теплота Герміи коснулась этого града, растаялъ онъ, палъ клятвеннымъ дождемъ. Пойду, скажу ему о замышляемомъ Герміей побѣгѣ: онъ погонится за ней, завтра ночью, въ лѣсъ; поблагодаритъ онъ меня за это сообщеніе — будетъ и это большой мнѣ наградой; облегчу покрайней мѣрѣ мое мученіе тѣмъ, что буду съ нимъ тамъ, съ нимъ и возвращусь оттуда. (Уходитъ)

СЦЕНА 2.

Тамъ же. Комната въ хижинъ.

Входятъ Смычка, Клубъ, Дудка, Рыльце, Пигва и Худышка.

ПИГВА. Всѣ ли наши въ сборѣ?

КЛУБЪ. Лучше тебѣ всѣхъ насъ вообще, по одиночкѣ, согласно списку перекликать.

ПИГВА. Вотъ роспись именъ каждаго, въ цѣлыхъ Аѳинахъ, признаннаго способнымъ играть въ нашей интермедіи передъ герцогомъ и герцогиней въ день ихъ брака, ночью.

КЛУБЪ. Прежде, добрѣйшій Питеръ Пигва, скажи о чемъ піеса трактуетъ; потомъ, прочти имена актеровъ, и за тѣмъ приступи къ распредѣленію ролей.

ПИГВА. Піеса наша, видите ли, плачевнѣйшая комедія и жесточайшая смерть Пирама и Тисби.

КЛУБЪ. Славнѣйшая штука, повѣрьте, и превеселая. — Теперь, добрѣйшій Питеръ Пигва, перекликай твоихъ актеровъ по росписи. Раздавайтесь, господа.

ПИГВА. Откликайтесь но вызову. — Никъ Клубъ, ткачъ.

КЛУБЪ. Здѣсь. Объяви, какая мнѣ роль назначается, и продолжай.

ПИГВА. Тебѣ, Никъ Клубъ, назначается роль Пирама.

КЛУБЪ. А что такое Пирамъ? любовникъ, или тиранъ?

ПИГВА. Любовникъ, отличнѣйшимъ образомъ изъ любви себя убивающій.

КЛУБЪ. Потребуетъ нѣсколькихъ слезъ надлежащее исполненіе этого. Буду играть эту роль я — берегите глаза, слушатели; подвигну камни, буду соболѣзнователенъ нѣкоторымъ образомъ. — Дальше — главнымъ однакожь образомъ силенъ я въ тиранахъ; рѣдкостно сыгралъ бы я Еракла, или роль раздирающую, все разгромляющую.

«И ярыя скалы,

Страшнымъ напоромъ,

Расторгнутъ запоры

Темничныхъ дверей.

И Ѳибъ въ колесницѣ,

Сіяя къ дали,

Создастъ и разрушитъ

Неразумье судьбы».

Лихо отхваталъ вѣдь? — Именуй теперь остальныхъ актеровъ. — Это манера Еракловская, тиранская манера; любовничья соболѣзновательнѣй.

ПИГВА. Франсисъ Дудка, чинильщикъ раздувальныхъ мѣховъ.

ДУДКА. Здѣсь, Питеръ Пигва.

ПИГВА. Ты долженъ взять на себя роль Тисби.

ДУДКА. А что такое Тисби? странствующій рыцарь?

ПИГВА. Госпожа это, которую долженъ любить Пирамъ.

ДУДКА. Нѣтъ, сдѣлай милость, не заставляй меня играть женщину; пробивается ужь вѣдь борода у меня.

ПИГВА. Ничего это; сыграешь ее въ маскѣ, говорить же можешь какъ хочешь пискливо.

КЛУБЪ. А можно спрятать лице подъ маску, позволь мнѣ сыграть и Тисби. Я буду говорить чудовищно тонкимъ голоскомъ: «Тиспа, Тиспа, — Ахъ Пирамъ, дражайшій мой возлюбленный; дражайшая твоя Тисба! и дражайшая твоя возлюбленная!»

ПИГВА. Нѣтъ, нѣтъ, ты долженъ играть Пирама, а ты, Дудка Тисби.

КЛУБЪ. Ладно, продолжай.

ПИГВА. Робинъ Худышка, портной.

ХУДЫШ. Здѣсь, Питеръ Пигва.

ПИГВА. Ты, Робинъ Худышка, ты долженъ играть мать Тисби. — Томъ Рыльце, мѣдникъ.

РЫЛЬЦ. Здѣсь, Питеръ Пигва.

ПИГВА. Ты будешь отцемъ Пирама; а я самъ — буду отцемъ Тисби; Смычка, столяръ, ты возьмешь роль льва; — вотъ кажется и вся піеса обставлена.

СМЫЧК. Роль-то льва у васъ написана? прошу, если написана, сообщить ее мнѣ; потому что я страшно трудно заучиваю.

ПИГВА. Можешь сыграть ее и не уча, потому что надо ревѣть только.

КЛУБЪ. Позволь мнѣ сыграть и льва. Зареву я такъ, что всѣхъ заохочу слушать меня; зареву такъ, что и Герцогъ скажетъ: пусть пореветъ еще, пусть пореветъ еще.

ПИГВА. И заревешь слишкомъ страшно — испугаешь Герцогиню и всѣхъ барынь, такъ что завизжатъ онѣ; а этого достаточно чтобы всѣхъ насъ перевѣшали.

ВСѢ. Перевѣшаетъ это насъ всѣхъ, всѣхъ сыновъ матерей нашихъ.

КЛУБЪ. Согласенъ, друзья, что перепугаемъ барынь до того, что потеряютъ голову, не посовѣстятся онѣ, конечно, и перевѣшать насъ; но я возвысю мой голосъ до такой лишь степени, что зареву такъ пріятно, какъ любой сосущій еще голубенокъ; зареву соловьемъ.

ПИГВА. Не можешь ты играть никакой другой роли, кромѣ Пирама, потому что Пирамъ человѣкъ пріятной наружности; человѣкъ, какъ только можно въ лѣтній день, красивый; самый ловкій, самый любезный человѣкъ; поэтому поневолѣ ты долженъ играть Пирама.

КЛУБЪ. Хорошо предприниму его. Какую жь надѣть мнѣ для представленія его бороду?

ПИГВА. Какую хочешь.

КЛУБЪ. Отваляю его и съ соломенно-цвѣтной, и съ темно-оранжевой, и съ багрово-красной, и съ бородой цвѣта французской головы, цвѣта совершенно желтаго.

ПИГВА. Да вѣдь многія французскія головы совсѣмъ безволосы — пришлось бы тебѣ играть стало и безъ бороды. — Ну, господа, вотъ ваши роли, и я прошу, убѣждаю, умоляю васъ вызубрить ихъ къ завтрешней ночи, и сойтись со мной въ дворцовомъ лѣсу, въ одной милѣ за городомъ, при мѣсячномъ сіяніи; тамъ сдѣлаемъ мы репетицію, потому что сойдись мы въ городѣ, не избавились бы отъ толпы любопытныхъ, и замыселъ нашъ открылся бы. Я составлю между тѣмъ перечень всего недостаточнаго нашего представленія. Прошу не обманите жь меня.

КЛУБЪ. Явимся; тамъ репетовать намъ и непристойнѣй и отважнѣй.

ПИГВА. Постарайтесь; отличитесь; прощайте. Сходка у герцогскаго дуба.

КЛУБЪ. Достаточно. Была не была. (Уходятъ.)

ДѢЙСТВІЕ II.

СЦЕНА. 1.

Л’ВСѢ БЛИЗЬ Аѳинъ.

Входятъ Фея съ одной стороны, Пукъ съ другой.

ПУКЪ. Что, Фея, новаго? Куда?

ФЕЯ. Черезъ горы, черезъ долы,

Сквозь кустарники, лѣса,

Черезъ тыны, чрезъ заборы,

Сквозь огонь и воды

Я порхаю всюду,

И быстрѣе, чѣмъ луна

Въ своей надземной сферѣ.

Я служу царицѣ Фей:

Ея волшебные круги 1)

На лугахъ я орошаю.

Видишь буковицъ ряды —

Это все ея пажи;

Въ ихъ чашечкахъ златыхъ 2)

Видишь пятна:

То рубины — Фей дары,

Родники благоуханья.

1) Круги образуемые на лугахъ болѣе густой и высокой травой, происхожденіе которыхъ приписывалось ночнымъ хороводамъ фей.

2) Въ прежнихъ изданіяхъ: The cowslips tall her pensioners be, In their gold coats spots you see… По Колльеру: The cowslips all her pensioners he, In their gold cups spots you see…

Мнѣ надо отыскать здѣсь нѣсколько капель росы и привѣсить по перлу къ уху каждой буквицы. Прощай, невѣжественнѣйшій изъ духовъ, спѣшу. Наша царица и всѣ наши эльфы явятся сюда сейчасъ же.

ПУКЪ. И нашъ царь празднуетъ эту ночь здѣсь. Берегись, не показывайся царица ему на глаза, потому что страшно онъ раздраженъ и разгнѣванъ тѣмъ, что въ ея свитѣ прекрасный, у Индійскаго царя похищенный, мальчикъ; такого милаго малютки никогда еще у нея не бывало; ревнивому Оберону хотѣлось бы, чтобъ онъ былъ его пажемъ, бродилъ съ нимъ по лѣсамъ дремучимъ; она же низачто его не уступаетъ; увѣнчиваетъ его цвѣтами и не налюбуется имъ. Изъ-за этого они, гдѣ бы теперь ни встрѣтились: въ рощѣ ли, на лугу ли, у чистаго ли источника, при сіяньи ли свѣтлыхъ звѣздъ, — поднимаютъ всякій разъ такую ссору, что всѣ ихъ эльфы заползаютъ, прячутся отъ страха въ желудковыя чашечки.

ФЕЯ. Не обманываетъ меня твоя наружность, весь твой видъ, ты хитрый, плутоватый духъ, Проказникомъ-Робиномъ называемый. Это вѣдь ты пугаешь деревенскихъ дѣвушекъ, снимаешь съ молока сливки, работаешь подъ часъ ручною мельницей, мѣшаешь обливающейся потомъ хозяйкѣ сбить масло, не даешь подъ часъ забродить напитку, сбиваешь ночныхъ странниковъ съ пути и потѣшаешься ихъ досадой; за того жь, кто называетъ тебя Гобгоблиномъ и милѣйшимъ Пукомъ, ты работаешь, доставляешь ему во всемъ удачу. Ты вѣдь онъ?

ПУКЪ. Не ошиблась ты, Фея; веселый я этотъ скиталецъ ночи. Я потѣшаю Оберона; заставляю его улыбаться, когда, подражая ржанію юной кобылицы, надуваю жирнаго, горохомъ отъѣвшагося жеребца; иногда забираюсь я въ видѣ печенаго яблока въ кружку кумушки и, вздумаетъ она пить, толкаюсь въ ея губы, и разливается пиво по ея изсохшей груди; и мудрѣйшая изъ тетушекъ, разсказывая горестнѣйшую изъ повѣстей, принимаетъ меня иногда за треножную скамейку; я же выскользаю изъ-подъ ея сѣдилища, и летитъ она вверхъ тормашками, и кричитъ: ай! ай! и душится кашлемъ; и подпираетъ бока вся компанія, и помираетъ со смѣху, и чихаетъ и клянется, что ничего смѣшнѣе не видывала. — Убирайся однакожь, идетъ Оберонъ.

ФЕЯ. Идетъ и моя царица. — Ахъ, еслибъ только поскорѣе онъ убрался!

СЦЕНА 2.

Входятъ съ одной стороны Оберонъ съ своей свитой; съ другой Титанія съ своей.

ОБЕР. Плохая встрѣча при мѣсячномъ свѣтѣ съ тобой, гордая Титанія.

ТИТА. Ревнивый Оберонъ тутъ! Бѣгите Феи отсюда; отреклась я и отъ ложа и отъ общества его.

ОБЕР. Стой, безумная своевольница. Не мужъ я развѣ твой

ТИТА. Если такъ, должно быть жена я твоя; но я знаю, когда ты тайкомъ покидалъ страну Фей, и въ образѣ Корина просиживалъ цѣлые дни, наигрывая на соломенной свирѣли, стихами напѣвая свою любовь влюбленной Филлидѣ. Зачѣмъ явился ты сюда изъ дальнѣйшихъ предѣловъ Индіи? ради вѣдь бракосочетанья съ Тезеемъ твоей дебелой, на котурнахъ щеголяющей Амазонки, твоей воинственной возлюбленной; чтобъ даровать ихъ ложу и радость и счастіе явился ты сюда.

ОБЕР. Какъ не стыдно тебѣ, Титанія, корить меня моимъ расположеніемъ къ Ипполитѣ, знавши что знаю я твою страсть къ Тезею? Не увела ты его звѣздною ночью отъ Перигеніи, имъ похищенной? не заставила его нарушить клятвы свои прекрасной Эгле, Аріаднѣ, Антіопѣ?

ТИТА. Все это выдумки ревности. Съ самой середины лѣта, ни на холмахъ, ни въ долинахъ, ни на лугахъ, ни въ лѣсахъ, ни близь ручьевъ по каменистому ложу бѣгущихъ, ни близь окаймленныхъ тростниками рѣчекъ, ни на омываемой волнами окраинѣ моря ни разу не удалось намъ водить, подъ свистъ вѣтра, нашихъ хороводовъ безъ того, чтобъ ты своей вздорливостью не разстроилъ нашей забавы. Оттого вѣтры, какъ бы въ отместку за то что напрасно намъ насвистывали, высосали изъ моря заразительные туманы, которые, павъ на землю, такъ надмили каждую рѣченку, что всѣ онѣ выступили изъ береговъ своихъ; оттого напрасно тянулъ волъ ярмо свое, напрасно обливался земледѣлъ потомъ: сгнили хлѣба еще зеленые, не доживъ до бороды; пусты загоны на залитыхъ лугахъ, и воронье утучняется падежемъ стадъ; затянулись иломъ борозды, для деревенскихъ игръ прорытыя, не видно и тропокъ по роскошной зелени извивавшихся, потому что никто ужь ихъ не протаптываетъ; лишены смертные и зимнихъ забавъ: ни одна ночь не благословляется ни пѣснями, ни играми. Оттого мѣсяцъ, властитель водъ, блѣдный отъ гнѣва, и пропиталъ весь воздухъ сыростью, чтобъ не было недостатка въ простудныхъ недугахъ; измѣняются отъ этой безурядицы и самыя времена года: убѣленные инеемъ морозы падаютъ на лоно цвѣтущей алой розы, а подбородокъ и льдистое темя старой зимы украшается, какъ бы въ насмѣшку, благоухающимъ вѣнкомъ лѣтнихъ распуколекъ. Весна, лѣто, плодоносная осень, суровая зима обмѣниваются обычнымъ своимъ нарядомъ, и изумленный міръ, по тому что родитъ каждое, не знаетъ которое какое. И нея эта вереница золъ порождена нашимъ раздоромъ; мы родители, родоначальники ихъ.

ОБЕРО. Такъ поправь же все; все вѣдь отъ тебя. Зачѣмъ перечитъ Титанія своему Оберону? Вѣдь только крохотнаго подмѣненнаго мальчугана прошу я себѣ въ пажи.

ТИТАН. Не приставай; и за всю твою волшебную страну не отдамъ я тебѣ этого малютки. Мать его была моею жрицей; и какъ часто ночью, въ благовонномъ воздухѣ Индіи, бывала она моей собесѣдницей, сиживала со мной на желтомъ пескѣ Нептуна и слѣдила за плывшими по волнамъ торговцами; смѣялись мы, видя какъ паруса отъ сладострастнаго воздуха чреватѣли и дѣлались такими пузастыми, и она, подражая имъ — она была уже въ то время давно беременна юнымъ пажемъ моимъ, — уплывала по землѣ, тихо и красиво покачиваясь, за разными для меня бездѣлушками, и возвращалась, какъ бы изъ далекаго плаванія съ богатымъ товаромъ. Но она, бывши смертной, умерла, родивъ этого ребенка; и изъ любви къ ней вырощу я этого ребенка; изъ любви къ ней не разстанусь съ нимъ.

ОБЕР. Долго намѣрена ты въ этомъ лѣсу оставаться?

ТИТА. Можетъ быть до конца брачныхъ торжествъ Тезея. Хочешь мирно водить съ нами хороводы, потѣшиться нашими, при лунномъ свѣтѣ, забавами — или съ нами; не хочешь — избѣгай меня, и я буду бѣгать мѣстъ тобою посѣщаемыхъ.

ОБЕР. Отдай мнѣ мальчика, и я пойду съ тобой.

ТИТА. Ни за волшебное твое царство. Уйдемъ отсюда, Феи; останусь долѣе — совсѣмъ мы разбранимся (Уходитъ съ своей свитой.)

ОБЕР. Хорошо, ступай; но не выберешься ты изъ этого лѣса, пока не помучу тебя за это оскорбленье. Ко мнѣ, любезный Пукъ. Помнишь какъ я, сидя однажды на мысу, слушалъ какъ несшаяся на спинѣ дельфина сирена распѣвала такъ сладостно-благозвучно, что и бурлившее море стихло отъ звуковъ ея голоса, и не одна звѣздочка стремглавъ вылетала изъ своей сферы чтобъ послушать ея пѣніе?

ПУКЪ. Помню.

ОБЕР. Въ это самое время я видѣлъ — но ты не могъ, — между хладнымъ мѣсяцемъ и землей летѣлъ во всеоружьи Купидонъ; онъ цѣлилъ въ прекрасную Весталку, царившую на Западѣ, и пустилъ свою стрѣлу съ такой силой, что пронзила бы, казалось, и сто тысячь сердецъ; но я видѣлъ, огненная стрѣла юнаго Купидона потухла въ цѣломудренныхъ лучахъ влажнаго мѣсяца, и царственная жрица прошла, въ дѣвственномъ раздумьи, нисколько не пораненная. Замѣтилъ однакожь я куда стрѣла Купидона упала: упала она на маленькій западный цвѣтокъ — прежде молочно-бѣлый, теперь отъ любовной раны пурпурный; «Любовью въ праздности» называютъ его дѣвы. Добудь мнѣ этотъ цвѣтокъ; траву его я какъ-то тебѣ показывалъ. Сокъ ея, если имъ помазать смѣженныя сномъ вѣки, влюбляетъ и мущину и женщину до безумія въ первое живое существо, которое за тѣмъ увидитъ. Сыщи мнѣ цвѣтокъ этотъ, и возвратись съ нимъ сюда прежде чѣмъ левіафанъ успѣетъ проплыть и одну только милю.

ПУКЪ. Опояшу и весь земной шаръ минутъ въ сорокъ. (Уходите.)

ОБЕР. Будетъ у меня сокъ травы этой, улучу минуту, когда Титанія заснетъ, и намажу имъ ея вѣки; первое что она, проснувшись, увидитъ — будь это левъ, медвѣдь, иль волкъ, иль волъ, иль любопытная мартышка, иль суетливая обезьяна, — она начнетъ преслѣдовать страстною любовью; и я, прежде чѣмъ сниму эти чары съ глазъ ея — что могу сдѣлать другой травой, — заставлю ее уступить мнѣ пажа своего. Но это кто идетъ сюда? Я незримъ; подслушаю разговоръ ихъ.

Входитъ Деметрій и за ними Елена.

ДЕМЕТ. Не люблю я тебя, и потому не преслѣдуй меня. Гдѣ же Лизандръ и прекрасная Гермія? Убью я его, она же меня убиваетъ. Ты сказала, что скрылись они въ этотъ лѣсъ, и я въ немъ; и дикъ, какъ эта дичь, оттого что не мору отыскать мою Гермію. Оставь меня! уходи, не слѣдуй за мною.

ЕЛЕНА. Ты самъ, жестокосердый магнитъ, притягиваешь меня къ себѣ; и не желѣзо притягиваешь ты, потому что сердце мое вѣрно какъ сталь; утрать свою силу притягивать, и я лишусь возможности за тобой слѣдовать.

ДЕМЕТ. Обольщаю я тебя? Говорю что ты прекрасна? Не говорю, напротивъ, сущую правду — что не люблю, и не могу любить тебя?

ЕЛЕНА. Именно по этому и люблю я тебя еще больше. Собаченка я твоя; видишь ли, Деметрій, чѣмъ болѣе ты будешь бить меня, тѣмъ болѣе буду я къ тебѣ ластиться; обращайся со мной, какъ съ своей собаченной: толкай меня ногами, бей меня, пренебрегай мной, губи меня, но только позволь мнѣ, недостойной, за тобой слѣдовать. Какого еще худшаго въ твоей любви мѣста могу я просить у тебя? И твое обращеніе со мной, какъ съ твоей собакой, будетъ величайшимъ для меня счастіемъ.

ДЕМЕТ. Не пытай чрезъ мѣру ненависть мою. Боленъ я, когда тебя вижу.

ЕЛЕНА. А я больна, когда тебя не вижу.

ДЕМЕТ. Вредишь ты страшно доброй своей славѣ, выходя за городъ, отдаваясь въ руки человѣка нисколько тебя не любящаго, довѣряя благопріятству ночи и сквернымъ внушеніямъ пустынности богатое сокровище твоей дѣвственности.

ЕЛЕНА. Твоя добродѣтель моя охрана его. Ріо не ночь, когда вижу я лице твое; потому и теперь совсѣмъ для меня не ночь; и этотъ лѣсъ нисколько не пустыня, потому что ты весь вѣдь міръ для меня; кто же можетъ сказать что я одна, когда здѣсь весь міръ на меня смотритъ?

ДЕМЕТ. Убѣгу отъ тебя, скроюсь въ кустахъ, оставлю тебя въ добычу звѣрямъ.

ЕЛЕНА. И у свирѣпѣйшаго изъ звѣрей не такое, какъ у тебя, сердце. Убѣги, если хочешь; извратится тогда только преданіе: Аполлонъ бѣжитъ, а Дафна гонитъ его; голубка преслѣдуетъ ястреба; смиренная лань старается поймать тигра. Безполезная торопливость, когда трусость преслѣдуетъ, а храбрость бѣжитъ.

ДЕМЕТ. Не хочу я болѣе тебя слушать; оставь меня; послѣдуешь за мной — вѣрь, сдѣлаю тебя въ лѣсу несчастной.

ЕЛЕНА. Ты и такъ, и въ храмѣ, и въ городѣ, и въ полѣ дѣлаешь меня несчастной. Стыдись, Деметрій! обиды твои позорятъ полъ мой; не можемъ мы добиваться любви оружіемъ, какъ мущины; за нами должны ухаживать; мы же не созданы для ухаживанья. Иду за тобой, и сдѣлаю и адъ раемъ смертью отъ руки такъ страстно любимой. (Уходитъ за нимъ.)

ОБЕРО. Утѣшься, Нимфа; прежде чѣмъ онъ оставитъ этотъ лѣсъ, ты побѣжишь отъ него, а онъ примется преслѣдовать тебя своей любовью.

ПУКЪ возвращается.

Ну что, странникъ, добылъ ты цвѣтокъ?

ПУКЪ. Вотъ онъ.

ОБЕРО. Давай. Знаю я бережокъ, поросшій дикимъ тминомъ, буквицей и колеблющейся Фіалкой, осѣненный, почти какъ шатромъ, благоухающей каприфолью, пахучими розами и красивымъ шиповникомъ: тамъ Титанія просыпаетъ часть ночи, убаюканная играми и хороводными пѣснями; тамъ змѣя сбрасываетъ съ себя пеструю свою шкурку, одежду достаточно просторную и для Эльфа; сокомъ этого цвѣтка увлажу я ея глаза и преисполнится она противнѣйшихъ Фантазій. Возьми и ты частицу его, отыщи въ лѣсу юношу, пренебрегающаго любовью прекрасной аѳинской дѣвы, и помажь имъ его глаза; но только когда первое, что онъ за тѣмъ долженъ увидѣть, будетъ она. Смотри же, постарайся устроить, чтобы онъ влюбился въ Нее еще сильнѣй, чѣмъ она въ него, и возвращайся ко мнѣ еще до первыхъ пѣтуховъ.

ПУКЪ. Будь покоенъ, слуга твой все исполнитъ какъ надо.

СЦЕНА 3.

Другая часть лѣса.

Входитъ Титанія съ своей свитой.

ТИТАН. Ну, хороводъ, и волшебную теперь пѣсню; за тѣмъ, на треть минуты удалитесь: однѣ убивать червячковъ въ распуколькахъ розъ; другія — воевать съ летучими мышами изъ за кожистыхъ ихъ крыльевъ на рубашечки для маленькихъ моихъ эльфовъ; третьи — отгонять шумливую сову, всю ночь кричащую, дивуясь красивымъ нашимъ эльфамъ. Усыпите жь меня пѣніемъ, и за тѣмъ за свои обязанности. Дайте отдохнуть мнѣ.

Пѣніе.

1 ФЕЯ. Съ раздвоеннымъ языкомъ змѣи вы пестрыя,

И вы, ежи иглистые, сюда не являйтеся,

Мѣдяницы, ящеры вредить не покушайтеся,

Къ царицѣ нашей не подбирайтеся.

ХОРЪ. Слей же, Филомелла, ты мелодію свою

Съ нашимъ баюшки баю:

Баю, баю, баюшки баю.

Чтобъ ни зло, ни колдовство, ни чары.

Къ царицѣ нашей никогда не подбирались;

Спи жь себѣ покойно, баюшки баю.

2 ФЕЯ. Пауки-ткачи, сюда вы не являйтеся;

Дальше, дальше длинно-ногіе отсюда;

Черные жуки не приближайтеся,

Черви, улитки никакъ вы не тревожьте ее.

ХОРЪ. Слей же, Филомелла, ты мелодію свою и т. д.

1 ФЕЯ. Теперь проворнѣе отсюда; здѣсь все теперь прекрасно; одна однакожь пусть останется и сторожитъ въ сторонкѣ. (Феи уходятъ. Титанія спитъ.)

Входитъ Оберонъ.

ОБЕРО. (Выжимая сокъ цвѣтка на вѣки Титаніи). Что проснувшись увидишь, въ то страстно влюбися; люби и томися по томъ; будь это бобръ, иль котъ, медвѣдь, или барсъ, или кабанъ щетинистый — представится онъ тебѣ, когда проснешься, твоимъ возлюбленнымъ; проснись, какъ только приблизится что нибудь гадкое. (Уходитъ.)

Входятъ Лизандръ и Гермія.

ЛИЗАН. Дорогая моя, утомило тебя это блужданіе по лѣсу; сбился я, признаюсь, съ дороги. Отдохнемъ, Гермія, если только хочешь; дождемся здѣсь отраднаго разсвѣта.

ГЕРМІ. Будь по твоему, Лизандръ; отыщи себѣ ложе, а я на этомъ бугоркѣ успокою мою голову.

ЛИЗАН. Одна кочка будетъ для насъ обоихъ подушкой; одно сердце, одно ложе, двѣ груди и одна вѣрность.

ГЕРМІ. Нѣтъ, добрый Лизандръ; прошу тебя, мой милый, лягъ пока подальше, не ложись такъ близко.

ЛИЗАН. О, пойми это, моя милая, въ самомъ невинномъ смыслѣ; любовь понимаетъ довѣріемъ любви. Я разумѣю, что мое сердце такъ связано съ твоимъ, что можемъ принять ихъ за одно; что двѣ наши груди такъ скованы клятвою, что хотя ихъ и двѣ — вѣрность все-таки одна. Потому, не отказывай мнѣ въ ложѣ подлѣ тебя; вѣрь, Гермія, это ложе ложью не осквернится.

ГЕРМІ. Отлично играешь ты, Лизандръ, словами. Прокляла бы я страшно и мой нравъ и мою гордость, еслибъ Гермія хотѣла сказать что лжетъ Лизандръ. Но, милый мой, изъ любви и любезности, лягъ подальше; такое, требуемое скромностью, разлученіе, можно сказать весьма прилично для добродѣтельнаго юноши и дѣвы. Лягъ вонъ тамъ, и покойной ночи, мой добрый другъ. Да не измѣнится твоя любовь до конца дорогой твоей жизни.

ЛИЗАН. Аминь, аминь, говорю я, на прекрасную эту молитву; кончайся жизнь, когда кончится моя вѣрность! Лягу здѣсь; да даруетъ тебѣ сонъ полнѣйшее успокоеніе!

ГЕРМІ. Половина этого желанія да сомкнетъ вѣки пожелавшаго! (Они засыпаютъ.)

Входитъ Пукъ.

ПУКЪ. Весь лѣсъ обошелъ, и не нашелъ Аѳинянина, на глазахъ котораго долженъ испытать любовную силу цвѣтка этого. — Ночь и безмолвіе! — Это кто? Аѳинская на немъ одежда — это онъ, какъ говорилъ мой повелитель, пренебрегаетъ аѳинскою дѣвой. — Вотъ и она, спитъ какъ убитая на сырой и грязной землѣ. Бѣдная! и прилечь-то подлѣ этого безчувственнаго, этого безсердечнаго она не посмѣла. Постой-же, неучъ, выжму на твои глаза всю силу этихъ чаръ. Пробудится — любовь, не допускай болѣе сна до вѣкъ его. Проснись же когда уйду; спѣшу къ Оберону. (Уходитъ.)

Вбѣгаетъ Деметрій, а за нимъ Елена.

ЕЛЕНА. Остановись, лучше ужь убей, милый Деметрій.

ДЕМЕТ. Отстань, не приставай такъ.

ЕЛЕНА. И ты въ такую темь оставишь меня? не дѣлай этого.

ДЕМЕТ. Оставайся здѣсь на свой страхъ; хочу идти одинъ. (Убѣгаетъ.)

ЕЛЕНА. Совсѣмъ выбилась я изъ силъ отъ безумнаго этого преслѣдованія; чѣмъ болѣе умоляю, тѣмъ менѣе успѣваю. Счастлива Гермія, гдѣ бы она ни покоилась; благодатные, чарующіе глаза у ней. Отчего они у нея такіе свѣтлые? Не отъ слезъ же соленыхъ; еслибъ отъ нихъ — мои орошались ими гораздо чаще. Нѣтъ, нѣтъ, гадка я, какъ медвѣдица, потому что и встрѣчавшіяся мнѣ животныя бросались отъ страха въ сторону; потому и не удивительно, что и Деметрій бѣжитъ отъ меня, какъ отъ чудища. Какъ же лживо и коварно мое зеркало, убѣдившее меня, что могу поспорить красотой съ Герміей? — Это кто? — Лизандръ! на землѣ? Мертвъ, или спитъ? не вижу я ни крови, ни раны! — Лизандръ, живъ ты, проснись.