Буря (Шекспир; Кетчер) — ДО

Front matter

ДѢЙСТВУЮЩІЕ.

Алонзо, король Неаполитанскій.

Себастіанъ, его братъ.

ДѢЙСТВІЕ I.

СЦЕНА I.

Корабль на морѣ. Буря съ громомъ и молніей. Входятъ Капитанъ корабля и Боцманъ.

КАПИ. Боцманъ, —

БОЦМ. Здѣсь, капитанъ. Какъ дѣло?

КАПИ. Да не дурно. Покрикивай только на матросовъ; работайте дружнѣе, налетимъ иначе на берегъ; поприналягте, поприналягте. (Уходятъ J

Входятъ Матросы.

БОЦМ. Эй, дѣтки; живѣе, живѣе, мои сокровища; работайте, работайте. Подберите брамсель. Слушайте свистокъ капитана! — Дуй себѣ теперь пока лопнешь, если сможешь.

Входятъ Алонзо, Себастіанъ, Антоніо, Фердинандъ, Гонзало и другіе изъ каютъ.

АЛОН. Старайся, любезный боцманъ. Гдѣ капитанъ? Докажи, что мужъ ты.

БОЦМ. Оставайтесь, прошу, пока внизу.

АНТО. Гдѣ же капитанъ, боцманъ?

БОЦМ. Не слышите развѣ его? Мѣшаете вы намъ. Оставайтесь въ вашихъ каютахъ; помогаете вы бурѣ.

ГОНЗ. Будь же, любезный, попривѣтливѣе.

БОЦМ. Буду, когда море будетъ. Убирайтесь! Что этимъ ревунамъ и имя короля? Въ каюты! молчите! не мѣшайте намъ!

ГОНЗ. Хорошо; вспомни, однакожь, кто на кораблѣ у тебя.

БОЦМ. Нѣтъ на немъ никого, чья жизнь была бы мнѣ дороже моей собственной. Вы вотъ совѣтники; можете повелѣвать этой стихіи и тотчасъ угомонять ее — повелѣвайте, не дотронемся мы ни до одного каната. Не можете — благодарите, что такъ долго жили и готовьтесь въ каютахъ къ настоящей напасти, если намъ не миновать ужь ея. — Живѣй, живѣй, други! — Убирайтесь же, говорю. (Уходитъ.)

ГОНЗ. Малый этотъ сильно меня ободряетъ; не суждено, сдается мнѣ, утонуть ему; лице у него совершеннѣйшаго висѣльника. Сбереги же его, благодатная судьба, для висѣлицы! сдѣлай роковую его веревку спасительнымъ нашимъ канатомъ, потому что нашъ собственный не помогаетъ! Не рожденъ онъ для петли — плохо наше дѣло. (Уходятъ.)

Боцманъ возвращается.

БОЦМ. Опустите брамстенгу! живо; ниже, ниже; попытаемъ большой парусъ. — (Крики внутри корабля). Проклятіе этому вою; громче онъ и бури и нашей команды.

Входятъ Себастіанъ, Антоніо и Гонзало.

Опять? что вамъ здѣсь надо? бросить намъ все, и утопать? Хочется утонуть вамъ?

СЕБА. Подавись ты чумой, горластый, богохульный, безжалостный несъ!

БОЦМ. Такъ работайте-жь сами.

АНТО. Повѣсить тебя, собака, повѣсить! Мы, гнусный, наглый гарлопанъ, не такъ боимся утонуть, какъ ты.

ГОНЗ. Ручаюсь, не утонетъ онъ, хотя бы корабль былъ не крѣпче и орѣховой скорлупы, и такъ же дырявъ, какъ неудержимая потаскушка.

БОЦМ. Держись, держись отъ земли; поднимай еще два паруса; назадъ въ море, отваливай!

Вбѣгаютъ измокшіе Матросы.

МАТРОСЫ. Все погибло! молиться, молиться! все погибло! (Убѣгаютъ.)

БОЦМ. Какъ же это, охладѣть стало устамъ нашимъ?

ГОНЗ. Король и принцъ молятся. Идемъ къ нимъ; ихъ судьба — и наша.

СЕБА. Лопнуло мое терпѣніе.

АНТО. Надули насъ пьяницы жизнію. Широкоротый этотъ бездѣльникъ — желалъ бы видѣть тебя десятью приливами омытымъ утопленникомъ.

ГОНЗ. Висѣть ему, какъ бы широко ни разѣвала каждая противная тому капля пасть свою, чтобы поглотить его. (Восклицанія внутри корабля: Боже, умилосердись! Разбиваемся, разбиваемся! — Прощайте жена и дѣти! — Прощай брать! — Разбиваемся, разбиваемся, разбиваемся!)

АНТО. Пойдемъ, утонемъ всѣ вмѣстѣ съ королемъ. (Уходите.)

СЕБА. Простимся съ нимъ. (Уходитъ.)

ГОНЗ. Какъ охотно отдалъ бы я теперь и тысячу миль моря за одинъ акръ безплоднѣйшей земли, поросшей высокимъ верескомъ, бурымъ терновникомъ, чѣмъ бы тамъ ни было. Да будетъ, что Богу угодно! а все-таки хотѣлось бы умереть сухою смертью. (Уходитъ.)

СЦЕНА 2.

Островъ, передъ пещерой Просперо.

Входятъ Просперо и Миранда.

МИРА. Если ты, дорогой отецъ мой, искусствомъ своимъ заставилъ буйныя волны такъ свирѣпствовать, укроти ихъ. Небо, кажется, дождило бы вонючей смолой, еслибъ вздымающееся до его горнила море не тушило огня. О, я страдала, глядя на страдавшихъ, вмѣстѣ съ ними! Прекрасный корабль, на которомъ вѣрно были существа благородныя, разбитъ въ дребезги. Вопли ихъ стучались въ мое сердце! Бѣдные! погибли они. Будь я божествомъ могучимъ, угнала бы я море въ преисподнюю, не дала бы ему поглотить корабль и бывшихъ на немъ.

ПРОС. Успокойся; отбрось всѣ страхи; скажи сострадательному своему сердцу: никакой бѣды не случилось.

МИРА. О день злосчастный!

ПРОС. Никакой; сдѣлано только то, что требовалось моей заботливостью о тебѣ; о тебѣ, моя дорогая! о тебѣ, дочь моя! не вѣдающая кто ты, не знающая откуда я, ни того, что я гораздо значительнѣй Просперо, владѣльца этой жалкой хижины, и твоего нисколько не значительнѣйшаго отца.

МИРА. Знать болѣе этого никогда я и не желала.

ПРОС. Теперь время открыть тебѣ. — Помоги мнѣ снять чародѣйственный нарядъ мой. — Такъ; (Снимая мантію) лежи здѣсь мое искуство. — Отри глаза; утѣшься. Страшное кораблекрушеніе, возбудившее такъ сильно твое состраданіе, устроено моимъ искусствомъ такъ предусмотрительно, такъ безвредно, что ни одна душа — что ни волоска даже не утратилъ никто изъ находившихся на кораблѣ, вопли которыхъ ты слышала, гибель которыхъ видѣла. — Сядь; ты должна теперь все узнать.

МИРА. Ты часто заводилъ рѣчь о томъ, что я такое; но всегда останавливался и осуждалъ меня на безплодное гаданье постояннымъ: погоди, не время еще.

ПРОС. Но теперь время; самое даже это мгновеніе требуетъ, чтобы ты напрягла слухъ свой; повинуйся и будь внимательна. (Садится) Можешь ты что-нибудь припомнить изъ времени до нашего прибытія въ эту пещеру? Не думаю, чтобъ могла, потому что тогда и трехъ еще лѣтъ тебѣ не исполнилось. мира. И все-таки могу, отецъ.

ПРОС. Чтожь? другое жилище, или лице? Скажи, что же именно сохранила твоя память?

МИРА. Все это въ такой дали, и скорѣе сномъ, чѣмъ дѣйствительностью представляетъ мнѣ моя память. Было у меня пять или шесть прислужницъ, ухаживавшихъ за мной?

ПРОС. Было ихъ у тебя и болѣе, Миранда. Но какъ же это осталось у тебя въ памяти? Что же, кромѣ того, видишь ты въ темномъ прошедшемъ, въ безднѣ времени? Помнишь что-нибудь до твоего прибытія сюда — можешь стало припомнить и какъ ты прибыла сюда.

МИРА. Вотъ этого не помню.

ПРОС. Двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, Миранда, двѣнадцать лѣтъ тому назадъ, твой отецъ былъ герцогомъ Милана, могучимъ властелиномъ.

МИРА. Такъ ты не отецъ мой?

ПРОС. Твоя мать была воплощенная добродѣтель, и говорила, что моя ты дочь; а твой отецъ былъ герцогомъ Милана: ты единственная его наслѣдница, принцесса, царственнаго происхожденія.

МИРА. О небо! какая же гнусность заставила насъ оттуда удалиться? или счастье это наше?

ПРОС. И то и другое, и то и другое, дочь моя; гнусность, какъ ты сказала, удалила насъ оттуда, а счастье привело сюда.

МИРА. Ахъ, кровью обливается мое сердце, какъ подумаю, какихъ хлопотъ, совершенно изъ моей памяти изгладившихся, тогда тебѣ я надѣлала. Продолжай, прошу.

ПРОС. Мой братъ, а твой дядя, Антоніо его имя, — замѣть, прошу, какъ вѣроломенъ можетъ быть и братъ! — тотъ, кого, послѣ тебя, я любилъ больше всѣхъ на свѣтѣ, кому довѣрилъ и управленіе моимъ герцогствомъ, а оно было, въ то время, первымъ изъ всѣхъ, и Просперо считался первымъ изъ герцоговъ по значенію, а по учености не имѣющимъ соперника; свободныя художества были исключительнымъ моимъ занятіемъ; я предоставилъ правленіе брату; увлеченный, совершенно погруженный въ таинственныя науки, я сдѣлался чуждымъ моему государству. Коварный твой дядя — Слушаешь ты меня?

МИРА. Какъ нельзя внимательнѣй.

ПРОС. Изучивъ, какъ удовлетворять просьбы и какъ въ нихъ отказывать, кого повышать, кого подстригать за переростанье, онъ пересоздалъ всѣхъ мной созданныхъ; разумѣю, преобразовалъ или замѣнилъ ихъ другими. Владѣя ключемъ службъ и служителей, онъ настроилъ сердца всего государства на ладъ, его уху угодный, и сдѣлался плюшемъ, обвившимъ царственное мое древо и засушившимъ его зелень. — Да ты не слушаешь?

МИРА. Слушаю, отецъ.

ПРОС. Слушай, прошу, внимательнѣй. Такимъ образомъ, пренебрегши всѣми мірскими цѣлями, предавшись совершенно уединенію и обогащенію себя тѣмъ, что, еслибы не было такъ сокровенно, перевысило бы всякую людскую оцѣнку, я пробудилъ въ коварномъ моемъ братѣ злую его природу; моя довѣрчивость, какъ добрый отецъ, зародила вѣроломство, своей противоположностью не меньшее моей довѣренности, а довѣренность моя не знала границъ, была безпредѣльна. Надѣленный не только моими доходами, но и всѣмъ, чего моя власть могла требовать, какъ человѣкъ, который, повтореніемъ неправды, дѣлаетъ свою память такой грѣшницей, что вѣритъ она и своей собственной лжи, — онъ убѣдился, что онъ въ самомъ дѣлѣ герцогъ, потому что замѣнялъ меня, пользовался внѣшностью царственности и всѣми ея преимуществами; — возрастающее отъ этого честолюбіе его… Слышишь?

МИРА. Твой разсказъ излѣчилъ бы и глухоту.

ПРОС. Чтобы не было стѣны между ролью, которую игралъ, и тѣмъ, кого игралъ, онъ рѣшилъ, во что бы ни стало, сдѣлаться полнымъ герцогомъ Милана; рѣшилъ, что я, — бѣднякъ, для котораго и моя библіотека была достаточно большимъ герцогствомъ, — совершенно уже неспособенъ къ царствованію, заключилъ — такъ жаждалъ онъ власти — союзъ съ королемъ Неаполя, согласился платить ему ежегодную дань, чествовать его, подчинить свою герцогскую корону королевской; и такъ довелъ мое, доселѣ ни передъ кѣмъ не преклонявшееся герцогство — увы, бѣдный Миланъ! — до подлѣйшаго униженія мира. О небо!

ПРОС. Узнаешь условія и то, что за тѣмъ произошло, скажи, возможно ли, чтобы онъ былъ братъ мнѣ.

МИРА. Грѣшно мнѣ дурное подумать о моей бабушкѣ; но вѣдь и честныя нѣдра рождали дурныхъ сыновей.

ПРОС. Вотъ условія. Король Неаполя, мой старый врагъ, согласился на просьбу брата; а просьба эта состояла въ томъ, чтобы онъ, въ награду за его подчиненіе, и за дань, не знаю на сколько большую, тотчасъ же изгналъ меня и моихъ изъ герцогства и передалъ правленіе прекраснымъ Миланомъ, со всѣми царственными правами, моему брату. Набрали они толпу измѣнниковъ, и въ одну, предназначенную для этого полночь Антоніо отворилъ ему ворота, и покровительствуемые глубокимъ мракомъ, служители замысла увлекли меня и тебя, плакавшую.

МИРА. Какая жалость! не помня какъ я тогда плакала, я готова и теперь плакать; выжимаетъ это слезы изъ глазъ моихъ.

ПРОС. Слушай далѣе; я сейчасъ дойду до настоящаго, предстоящаго намъ дѣла; безъ него весь этотъ разсказъ былъ бы излишенъ.

МИРА. Но отчего жь они тогда же не уничтожили насъ?

ПРОС. Вопросъ весьма дѣльный, вызываемый самимъ разсказомъ. Не посмѣли они, моя милая — такъ я былъ любимъ моимъ народомъ, — запечатлѣть это дѣло такой кровавой отмѣткой; подмалевали, напротивъ, гнусную свою цѣль благовиднѣйшими красками. Коротко, усадили насъ въ лодку, вывезли на нѣсколько миль въ море, гдѣ былъ уже готовъ гнилой остовъ бота, неоснащеннаго, безъ канатовъ, парусовъ и мачтъ, даже и крысами инстинктивно оставленный; на него то насъ и встащили взывать къ морю на насъ ревѣвшему, вздыхать къ вѣтрамъ, которые, отвѣчая намъ изъ состраданія вздохами же, вредили только намъ своимъ участіемъ.

МИРА. Ахъ, какимъ же бременемъ была я тогда для тебя!

ПРОС. О! ты была херувимомъ, меня сохранившимъ! Исполненная твердостью, влитою въ тебя небомъ, ты улыбалась, когда я заливалъ море горькими слезами, стоналъ подъ бременемъ, и пробудила во мнѣ мужество твердо переносить все что будетъ.

МИРА. Какъ же добрались мы до берега?

ПРОС. Помощью божественнаго провидѣнія. У насъ было немного пищи и прѣсной воды; Гонзало, благородный Неаполитанецъ, которому было поручено исполненіе ихъ рѣшенія, изъ состраданія, снабдилъ насъ ими, вмѣстѣ съ богатыми одеждами, бѣльемъ, домашней рухлядью и другими необходимостями, въ послѣдствіи весьма намъ пригодившимися; по добротѣ своей, зная что я любилъ мои книги, онъ присоединилъ къ этому изъ моей собственной библіотеки нѣсколько томовъ, которые были дороже для меня моего герцогства.

МИРА. Хотѣлось бы мнѣ когда нибудь увидать этого человѣка!

ПРОС. (Надѣвая на себя опять мантію). Теперь я встану; но ты сиди спокойно и слушай конецъ нашего моренаго гореванья. Мы прибыли на этотъ островъ; и здѣсь я, твой учитель, заставилъ тебя сдѣлать такіе успѣхи, какихъ никогда не сдѣлать другимъ принцессамъ, имѣющимъ болѣе времени для праздности и наставниковъ не такъ старательныхъ.

МИРА. Да наградитъ тебя за это небо! Теперь прошу тебя, отецъ — меня все-таки это тревожитъ, — скажи, для чего же вызвалъ ты эту бурю?

ПРОС. Узнай пока вотъ что. По страннѣйшей случайности, благодатная Фортуна, дорогая теперь госпожа моя, привела враговъ моихъ къ этому берегу; а мое предвѣдѣніе открыло мнѣ, что зенитъ мой зависитъ отъ благопріятнѣйшей звѣзды, вліяніемъ которой если теперь не воспользуюсь, пренебрегу — не видать мнѣ уже никогда счастія. — Болѣе не спрашивай; тебя клонитъ ко сну — благодатная это сонливость — уступи ей — Знаю, что не можешь не заснуть. (Миранда засыпаетъ.) Сюда, слуга мой, сюда. Я готовъ теперь; явись, мой Аріэль; явись.

Входитъ Аріэль.

АРІЭ. Всѣхъ благъ тебѣ, великій властелинъ; всѣхъ благъ тебѣ, мой мудрый повелитель! Являюсь, готовый на все тебѣ угодное — велишь ли: летѣть, плыть, нырнуть въ огонь, мчаться верхомъ на всклоченныхъ облакахъ; покорны твоему мощному велѣнію Аріэль и всѣ его способности.

ПРОС. Въ точности ли, какъ я тебѣ приказалъ, исполнилъ ты, духъ, бурю?

АРІЭ. Во всѣхъ отношеніяхъ. Я налетѣлъ на корабль короля, и то на носу, то на баркоутѣ, на палубѣ и въ каждой каютѣ зажигалъ я ужасъ; по временамъ я раздѣлялся и горѣлъ разомъ въ разныхъ мѣстахъ: на большой мачтѣ, на реяхъ, на бугшпритѣ, и потомъ снова соединялся, сливался. И молніи Юпитера, предвѣстницы страшныхъ ударовъ грома не бывали такъ мгновенны, не ускользали такъ быстро отъ взоровъ. Огонь и трескъ сѣрнаго рокота осаждали, казалось, самого могучаго Нептуна, заставляли трепетать смѣлыя его волны, колебали даже грозный его трезубецъ.

ПРОС. А былъ тамъ, славный мой духъ, хоть кто нибудь на столько твердый и мужественный, что и въ этомъ страшномъ гамѣ не потерялъ головы?

АРІЭ. Не было никого, кто бы не почувствовалъ лихорадки безумія, не отличился какой либо продѣлкой отчаянія. Всѣ, кромѣ матросовъ, бросились въ цѣнившійся разсолъ, всѣ оставили корабль, всюду пылавшій мною. Сынъ короля, Фердинандъ, со стоявшими дыбомъ волосами, походившими въ это время скорѣе на камышъ, чѣмъ на волосы, — соскочилъ первый, воскликнувъ: адъ опустѣлъ, всѣ его черти здѣсь!

ПРОС. Прекрасно, мой добрый духъ! Но близко было это къ берегу?

АРІЭ. Подлѣ самаго, мой повелитель.

ПРОС. И спаслись всѣ, Аріэль?

АРІЭ. Ни волоска не погибло; ни даже пятнушка на поддерживавшей ихъ одеждѣ — она свѣжѣе еще, чѣмъ была. Я, какъ ты приказалъ, разсѣялъ ихъ кучками по острову; королевскаго же сына высадилъ отдѣльно, и оставилъ сидящимъ въ пустынномъ уголкѣ, грустно сложивъ, вотъ такъ, руки и освѣжающимъ воздухъ вздохами.

ПРОС. А съ королевскимъ кораблемъ и матросами, и съ остальнымъ флотомъ что же ты, скажи, сдѣлалъ?

АРІЭ. Корабль короля въ пристани; въ томъ глубокомъ заливѣ, въ который ты, однажды, въ полночь, вызвалъ меня для того, чтобы добылъ я тебѣ росы съ вѣчно-обуреваемыхъ острововъ Бермудскихъ; тамъ скрылъ я его съ матросами, забившимися подъ люки; присоединивъ къ трудамъ, ими понесеннымъ, мои чары, я оставилъ ихъ крѣпко спящими; остальной же, разсѣянный мною флотъ, соединился снова и печально направился по волнамъ Средиземнаго моря назадъ въ Неаполь, убѣжденный что видѣлъ гибель и королевскаго корабля и его высокой особы.

ПРОС. Отлично исполнилъ ты, Аріэль, свое порученіе; но есть еще дѣло. Какое теперь время дня?

АРІЭ. Перешло за полдень.

ПРОС. Стклянки на двѣ; временемъ до шести часовъ намъ надо старательно воспользоваться.

АРІЭ. Еще работа? Когда ты такъ ею заваливаешь меня — позволь напомнить тебѣ обѣщаніе, и теперь еще не исполненное.

ПРОС. Это что такое? Возмущаешься? Что еще можешь ты требовать?

АРІЭ. Моей свободы.

ПРОС. До срока? Молчи.

АРІЭ. Прошу, припомни: я оказалъ тебѣ большую услугу; никогда не лгалъ тебѣ, ни разу не ввелъ въ заблужденіе, служилъ безъ ропота и жалобъ. Ты обѣщалъ цѣлый годъ мнѣ сбавить.

ПРОС. Забылъ ты, отъ какого мученія я тебя избавилъ?

АРІЭ. Нѣтъ.

ПРОС. Забылъ; и важнымъ считаешь дѣломъ: попираніе тины въ соленой глуби, полеты на рѣзкомъ вѣтрѣ Сѣвера, работу для меня въ жилахъ земли, отъ мороза окоченѣлой.

АРІЭ. Нѣтъ, мой повелитель,

ПРОС. Лжешь, злобное созданіе! Забылъ ты гнусную вѣдьму Сикораксу, отъ лѣтъ и злобы согнувшуюся въ обручъ? Забылъ ты ее?

АРІЭ. Нѣтъ, государь.

ПРОС. Забылъ. Гдѣ родилась она? говори; скажи.

АРІЭ. Въ Аржирѣ, властелинъ мой.

ПРОС. Такъ ли? Каждый мѣсяцъ долженъ я напоминать тебѣ, что ты былъ, что ты постоянно забываешь. Проклятая вѣдьма Сикоракса, зловредныя дѣла и чары которой страшны и для слуха, была, ты знаешь, изгнана изъ Аржира; за одно только какое-то дѣло не хотѣли лишить ее жизни. Такъ вѣдь?

АРІЭ. Такъ, мой повелитель.

ПРОС. Синеглазая эта вѣдьма была привезена сюда беременной, и брошена здѣсь матросами. Ты, мой рабъ, былъ тогда, по собственному твоему разсказу, ея служителемъ; духъ слишкомъ нѣжный для земныхъ и гнусныхъ ея порученій, ты отказывался исполнять ея страшныя требованія, и она, въ порывѣ неукротимой ярости, съ помощью болѣе мощныхъ своихъ прислужниковъ, заключила тебя въ расщепъ сосны, въ которомъ ты и протомился цѣлыхъ двѣнадцать лѣтъ. Въ теченіи этого времени она умерла, оставивъ тебя тамъ, и тамъ стопы твои раздавались такъ же часто, какъ стукъ мельничнаго колеса. А островъ этотъ не украшался тогда никакимъ человѣческимъ существомъ, кромѣ ея сына, которымъ она здѣсь ощенилась — щенка веснушками покрытаго, дьявольскаго отродья.

АРІЭ. Да; Калибана — сына ея.

ПРОС. О немъ, глупый, и говорю я, о Калибанѣ, который теперь у меня въ услугахъ. Тебѣ лучше знать въ какихъ мукахъ нашелъ я тебя; твои стоны заставляли и волковъ выть, проникали въ грудь и вѣчно-гнѣвныхъ медвѣдей; это были муки на вѣки осужденныхъ, и Сикоракса не могла уже прекратить ихъ; мое искусство, когда я прибылъ сюда и услыхалъ тебя, заставило сосну зѣвнуть и выпустить тебя.

АРІЭ. Благодарю тебя за то, мой повелитель.

ПРОС. Будешь еще роптать — расщеплю я дубъ и вобью тебя въ его узлистую внутренность, и выть тебѣ тамъ двѣнадцать зимъ.

АРІЭ. Прости, властелинъ мой; буду покоренъ тебѣ, буду безропотно послушнымъ духомъ.

ПРОС. Будь; и черезъ два дня освобожу я тебя.

АРІЭ. О, благородный господинъ мой! Что же дѣлать мнѣ? скажи что, что мнѣ дѣлать?

ПРОС. Ступай, преобразись въ морскую нимфу, и будь для глазъ всѣхъ, кромѣ моихъ и твоихъ, незримымъ. Ступай, и приходи сюда въ этомъ видѣ; ступай, уходи проворнѣй. (Аріэль уходите.) Проснись, мое сокровище, проснись! ты славно соснула; проснись!

МИРА. (Просыпаясь). Это твой чудный разсказъ навѣялъ на меня сонливость.

ПРОС. Стряхни ее; идемъ, извѣстимъ Калибана, раба моего, никогда ласково намъ не отвѣчающаго.

МИРА. Гадкій онъ, отецъ; противно мнѣ смотрѣть на него.

ПРОС. Какъ бы то ни было, не можемъ мы безъ него обойтись; онъ разводитъ намъ огонь, таскаетъ топливо, исправляетъ и другія для насъ службы. — Эй! рабъ! Калибанъ! червякъ! откликнись.

КАЛИ. (За сценой). Достаточно у васъ вѣдь топлива.

ПРОС. Иди сюда, говорятъ тебѣ; другое есть для тебя дѣло. Ползи, черепаха! Чтожь ты?

Входитъ Аріэль въ видѣ морской нимфы.

А! прелестное явленіе! Слушай, красивый Аріэль, что скажу тебѣ на ухо.

АРІЭ. Будетъ, мой повелитель, исполнено. (Уходитъ.)

ПРОС. Иди же ядовитый рабъ, прижитый самимъ дьяволомъ съ гнусной твоей матерью, иди!

Входитъ Калибанъ.

КАЛИ. Злѣйшая роса, какую когда-либо мать моя вороньимъ перомъ съ чумныхъ болотъ собирала, да падетъ на васъ обоихъ! Юго-западный вѣтеръ да хлещетъ васъ и да покроетъ васъ, отъ головы до ногъ, волдырями.

ПРОС. За это, будь увѣренъ, мучиться тебѣ въ эту ночь корчами, колотьемъ, которое не дастъ тебѣ перевести духъ; злые духи, во все разрѣшенное для ихъ дѣйствій ночное время, не отстанутъ отъ тебя: исщиплютъ тебя чаще медоваго сота, и каждый щипокъ ихъ будетъ больнѣй жаленья пчелъ его сдѣлавшихъ.

КАЛИ. Мнѣ надо обѣдать. Островъ этотъ мой, по Сикораксѣ, моей матери, а ты отнялъ его у меня. Когда ты только что пріѣхалъ сюда, ты ласкалъ меня, ухаживалъ за мной; давалъ воду съ ягодами въ ней, и научилъ меня какъ называть большое и какъ — меньшее свѣтила, горящія днемъ и ночью. Тогда я любилъ тебя, и показалъ тебѣ все, что есть на островѣ: и прѣсноводные источники и соленыя воды, и безплодныя и плодородныя мѣста. Проклятіе мнѣ за то! — Всѣ чары Сикораксы, жабы, жуки, нетопыри да осѣтятъ васъ! потому что я — всѣ ваши подданные, тогда какъ прежде самъ былъ королемъ своимъ; вы заключили меня въ суровую эту скалу, и не пускаете въ остальную часть острова.

ПРОС. Лживѣйшій изъ рабовъ, не лаской, а только побоями сдерживаемый, не обращался я развѣ съ тобой, какъ ты ни гадокъ, по человѣчески, не держалъ тебя въ моей собственной пещерѣ, пока не покусился ты на честь моей дочери?

КАЛИ. О-хо! о-хо! жалѣю что не успѣлъ! предупредилъ ты; населилъ бы я безъ того островъ Калибанами.

ПРОС. Гнусный рабъ, недоступный никакому хорошему вліянію, способный только на все злое! Я жалѣлъ тебя; научилъ тебя говорить, научалъ ежечасно то тому, то другому; ты былъ совершеннѣйшій дикарь, не могъ высказать и собственнаго даже желанія, мычалъ только какъ животное, — я снабдилъ твои помыслы словами, высказывавшими ихъ; но въ твоей скверной природѣ, хотя ты и научился, было то, съ чѣмъ ничто хорошее не уживается; а потому я и заключилъ тебя, заслуживавшаго болѣе чѣмъ темницу, въ скалу эту.

КАЛИ. Ты научилъ меня говорить, и все что я этимъ выгодалъ — это то, что знаю теперь какъ проклинать; да сгложетъ же васъ красная немощь, за то, что научили языку вашему!

ПРОС. Оставь насъ, отродье вѣдьмы! Принеси намъ топлива; да живѣй, есть еще другое дѣло. Что жмешься, злая гадина? Пренебрежешь, или нехотя исполнишь приказанье мое — замучу старыми судоргами, наполню всѣ твои кости болями, заставлю тебя такъ ревѣть, что и звѣри ужаснутся.

КАЛИ. Нѣтъ, прошу тебя! — (Про себя) Долженъ повиноваться; искусство его такъ сильно, что подчинитъ, сдѣлаетъ своимъ вассаломъ и Сетебоса, бога моей матери.

ПРОС. Убирайся же! (Калибанъ уходитъ.)

Входитъ Аріэль, незримый и поетъ, играя; Фердинандъ слѣдуетъ за нимъ.

АРІЭ. (Поетъ):

На песокъ сюда желтый сбирайтесь,

И за поклономъ, поцѣлуемъ,

За руки схватившись —

Бурныя волны вѣдь стихли, —

Пляшите дружно на немъ;

Добрые духи грянутъ припѣвъ.

ПРИПѢВЪ (въ разныхъ мѣстахъ):

Слышь, слышь! Воу, воу.

Лаютъ цѣпныя собаки:

Воу, воу.

АРІЭ. (Поетъ):

Слышь, слышь! Я слышу

Вотъ и петелъ, пыжась, кричитъ:

Ку-ка-реку.

ФЕРД. Гдѣ можетъ быть эта музыка? въ воздухѣ, или въ землѣ? — Замолкла; — вѣрно сопутствуетъ она какому нибудь божеству этого острова. Я сидѣлъ на уступѣ скалы и оплакивалъ гибель короля, отца моего, и музыка эта по волнамъ подползла ко мнѣ, смиривъ и ихъ ярость и мое горе сладостными своими звуками; я послѣдовалъ за нею, или, вѣрнѣе, она повлекла меня сюда. — Но вотъ она затихла. — Нѣтъ, начинается опять.

АРІЭ. (Поетъ):

На цѣлыхъ пять саженъ въ водѣ твой отецъ;

Его кости въ кораллъ обратились,

Чтожь было глазами перлами стало,

Но ничто не пришло въ разрушенье,

Только все по морски измѣнилося въ немъ,

Все въ богатое и странное что-то.

Нимфы моря звонятъ ежечасно по немъ —

Чу! заупокойный ихъ слышу я звонъ —

ПРИПѢВЪ:

Ди-и-нъ, до-о-нъ.

АРІЭ.:

Ди-и-нъ, до-о-нъ.

ФЕРД. Пѣсня эта напоминаетъ мнѣ объ утонувшемъ отцѣ. — Не смертнаго она, не земные это звуки. — Вотъ, раздаются они теперь надо мною.

ПРОС. Подними окаймленную завѣсу глазъ твоихъ и скажи, что ты тамъ видишь?

МИРА. Что это? духъ? Какъ онъ озирается! И какъ хорошъ онъ, отецъ. — Но духъ вѣдь это.

ПРОС. Нѣтъ, милая; онъ ѣстъ и спитъ, и одаренъ такими же, какъ и мы, чувствами. Съ погибшаго онъ корабля, и не омрачай его печаль — этотъ червь красоты — ты могла бы назвать его дѣйствительно красавцемъ. Онъ потерялъ всѣхъ своихъ товарищей, и бродитъ теперь по острову, ихъ отыскивая.

МИРА. Могла бы назвать его и божествомъ; потому что ничего такъ прекраснаго земнаго не видала еще.

ПРОС. (Про себя). Идетъ, вижу, какъ хотѣлось. — Духъ, славный духъ! освобожу тебя за это, черезъ два же дня.

ФЕРД. Богиня это навѣрное; та самая, которую сопровождало пѣніе. — (Преклоняя передъ ней колѣна). Молю, повѣдай! живешь ты на этомъ островѣ? научи какъ мнѣ вести себя здѣсь. Но первая моя просьба, хотя и высказываю ее послѣ — повѣдай, о чудо изъ чудесъ, земная ты, иль нѣтъ.

МИРА. Ни сколько не чудо я; а что дѣва — это вѣрно.

ФЕРД. Мой родной языкъ! о небо! (Вставая). Между говорящими этимъ языкомъ я былъ бы первымъ, еслибъ былъ тамъ, гдѣ говорятъ имъ.

ПРОС. Какъ! первымъ? Чѣмъ же былъ бы ты, еслибъ король Неаполя тебя слышалъ?

ФЕРД. Такимъ же, какъ теперь, одинокимъ созданіемъ, изумленнымъ что говоришь о королѣ Неаполя. Онъ слышитъ меня, и отъ того что слышитъ — плачу я; я самъ король Неаполя, собственными глазами, не знающими съ тѣхъ поръ отлива, видѣвшій какъ король, отецъ мой, погибъ въ волнахъ.

МИРА. Ахъ, какая жалость!

ФЕРД. Да; погибъ; и со всѣми его придворными; а съ нимъ и герцогъ Милана, и доблестный сынъ его, оба.

ПРОС. (Про себя). Герцогъ Милана и его несравненно лучшая дочь, могли бы это опровергнуть, еслибъ это теперь же было нужно. Съ перваго же взгляда обмѣнялись ужь они глазами. — Освобожу тебя за то, милѣйшій Аріэль! — (Громко) Скажу тебѣ, любезный: боюсь, поизпортилъ ты не много себѣ; знай это.

МИРА. Зачѣмъ говоритъ съ нимъ мой отецъ такъ сурово. Третій это человѣкъ изъ видѣнныхъ мной, и первый, но комъ вздыхаю. Состраданіе да расположитъ къ нему и отца, какъ меня!

ФЕРД. О, если ты дѣва, и сердце твое, свободно — я сдѣлаю тебя королевой Неаполя.

ПРОС. Потише, почтеннѣйшій! Скажу тебѣ еще — (Про себя) они во власти ужь другъ друга: надо позатруднить быстроту эту, чтобы слишкомъ легкое пріобрѣтеніе не уменьшило цѣнности пріобрѣтеннаго, — (Громко) скажу тебѣ еще: приказываю тебѣ идти за мной; ты присвоиваешь себѣ здѣсь званіе, тебѣ непринадлежащее; ты явился сюда лазутчикомъ, чтобъ оттягать этотъ островъ у меня, его властелина.

ФЕРД. Нѣтъ; такъ же вѣрно, какъ то, что мужъ я.

МИРА. Никакое зло не можетъ жить въ такомъ храмѣ. Если такое прекрасное у злаго духа жилище — и добрые захотятъ жить съ нимъ.

ПРОС. Иди за мной. — А ты не заступайся за него; предатель онъ. — Идемъ. Сцѣплю твою я шею съ ногами; пить ты будешь у меня морскую воду, ѣсть — раковины ручьевъ, высохшіе коренья и кожуру — колыбель жолудя. Иди.

ФЕРД. Нѣтъ, пока врагъ мой не пересилитъ меня, буду противиться такому угощенію. (Обнажаетъ мечъ, и не можетъ, очарованный, шевельнуть умъ J

МИРА. Отецъ, не испытывай его слишкомъ жестоко; онъ кротокъ и не опасенъ.

ПРОС. Какъ! скажите пожалуйста: нога моя хочетъ учить меня! Вложи мечъ въ ножны, измѣнникъ; ты вынулъ его только для показа и не смѣешь шевельнуть имъ — такъ сильно въ тебѣ сознаніе виновности; я обезоружу тебя, выбью его изъ рукъ твоихъ и этой тростинкой.

МИРА. Отецъ, прошу тебя.

ПРОС. Прочь, что вцѣпилась въ мое платье.

МИРА. Сжалься. Я поручусь за него.

ПРОС. Молчать! еще одно слово, и оно заставитъ меня, если не возненавидѣть, такъ бранить тебя. Какъ! ты заступница самозванца? Успокойся! ты думаешь, что такихъ, какъ онъ, нѣтъ ужь болѣе, потому что видѣла только его да Калибана. Глупая! въ сравненіи съ большею частью людей онъ Калибанъ, а они въ сравненіи съ нимъ ангелы.

МИРА. Мое расположеніе въ такомъ случаѣ самое смиренное; не желаю я видѣть еще лучшаго человѣка.

ПРОС. (Фердинанду). Полно; повинуйся. Мышцы твои возвратились къ дѣтству; нѣтъ въ нихъ никакой силы.

ФЕРД. Дѣйствительно. Вся моя жизненность какъ бы спитъ, скована. Но и утрата отца, и это ощущаемое мной разслабленіе, и гибель всѣхъ друзей, и угрозы этого, овладѣвшаго мной человѣка, были бы еще для меня сносны, еслибъ я изъ моей темницы, хоть разъ въ день, могъ видѣть эту дѣву; пусть свобода пользуется всѣмъ міромъ, мнѣ въ такой тюрьмѣ достаточно было бы простора.

ПРОС. (Про себя). Дѣйствуетъ. — (Аріэлю) Подойди. — Отлично ты, мой ловкій Аріэль, все исполнилъ! — (Фердинанду и Мирандѣ) За мной. (Аріэлю) Слушай, что ты еще для меня долженъ сдѣлать.

МИРА. Ободрись; отецъ мой лучше, чѣмъ можно предположить по рѣчамъ; его теперешнее обращеніе съ тобой — что-то необыкновенное.

ПРОС. (Аріэлю). Будешь свободенъ, какъ горный вѣтеръ; но прежде долженъ, все что приказано въ точности исполнить.

АРІЭ. Исполню.

ПРОС. Идите за мной; не заступайся за него. (Уходятъ.)

ДѢЙСТВІЕ II.

СЦЕНА 1.

Другая часть острова.

Входятъ Алонзо, Себастіанъ, Антоніо, Гонзало, Адріанъ, Франциско и другіе.

ГОНЗ. Прошу, развеселитесь же, государь; вамъ, какъ и всѣмъ намъ, есть чему порадоваться; спасенье наше, право важнѣе потери. Нашъ поводъ къ гореванью — самый обыкновенный; каждый день жена какого-нибудь матроса, капитанъ какого-нибудь торговаго корабля, хозяинъ его имѣютъ тотъ же самый; чудомъ же, разумѣю нашего спасенья, не многіе изъ милліоновъ могутъ, какъ мы, похвастаться; а потому, добрый государь, взвѣсьте благоразумно нашу скорбь съ нашимъ счастіемъ.

АЛОН. Замолчи, прошу.

СЕБА. Утѣшенья онъ принимаетъ, какъ холодную похлебку.

АНТО. Но отъ утѣшителя этимъ не отдѣлается. себя. Смотри, онъ заводитъ часы своего остроумія; сейчасъ начнутъ бить.

ГОНЗ. Государь —

СЕБА. Разъ; — считай.

ГОНЗ. Когда каждое выпадающее на долю горе будетъ поддерживаться, придется поддерживающему —

СЕБА. Долларъ.

ГОНЗ. Долго, именно долго страдать; вы сказали вѣрнѣе, чѣмъ хотѣли.

СЕБА. А вы поняли разумнѣе, чѣмъ могъ предполагать.

ГОНЗ. И потому, мой повѣлитель —

АНТО. Фу, какъ онъ языкомъ-то треплетъ!

АЛОН. Прошу, перестань.

ГОНЗ. Хорошо, я кончилъ. Но —

СЕБА. Говорить не перестану.

АНТО. Побьемся объ закладъ, кто — онъ, или Адріанъ — запоетъ первый.

СЕБА. Старый пѣтухъ.

АНТО. Пѣтушенокъ.

СЕБА. Хорошо. А закладъ?

АНТО. Взрывъ смѣха.

СЕБА. Идетъ.

АДРІ. Хотя этотъ островъ и кажется пустыннымъ —

СЕБА. Ха, ха, ха!

АНТО. Уплачено.

АДРІ. Безплоднымъ и почти неприступнымъ —

СЕБА. Однакожь —

АДРІ. Однакожь —

АНТО. Этого никакъ ужь не могъ онъ пропустить.

АДРІ. Онъ непремѣнно долженъ отличаться прелестнѣйшей, самой нѣжной и деликатной темперанціей.

АНТО. Темперанція дѣйствительно пределикатная была бабенка.

СЕБА. И пренѣжная, какъ онъ ученѣйшимъ образомъ заявилъ.

АДРІ. Воздухъ дышетъ на насъ такъ сладостно.

СЕБА. Точно есть у него легкія, и сгнившія еще.

АНТО. Или надушенъ онъ болотомъ.

ГОНЗ. Здѣсь все благопріятствующее жизни.

АНТО. Совершенно справедливо; кромѣ только средствъ для жизни.

СЕБА. Которыхъ здѣсь нѣтъ совсѣмъ, или весьма недостаточно.

ГОНЗ. Какъ густа и роскошна трава! Какъ зелена!

АНТО. Поле дѣйствительно бураго цвѣта.

СЕБА. Съ зеленымъ оттѣнкомъ.

АНТО. Не во многомъ ошибся онъ.

СЕБА. Въ бездѣлицѣ, во всемъ.

ГОНЗ. Но диковиннѣе всего — почти что невѣроятно —

СЕБА. Какъ большая часть приводимыхъ диковинокъ.

ГОНЗ. Это то, что наша одежда, вымокшая въ морѣ, сохранила, несмотря на то, всю свою свѣжесть, весь лоскъ; она какъ будто вновь выкрашена, и не была въ соленой водѣ.

АНТО. Еслибъ хоть одинъ изъ его кармановъ могъ говорить, не сказалъ ли бы онъ, что лжетъ онъ?

СЕБА. Сказалъ бы, или мошеннически припряталъ бы его ложь въ себя.

ГОНЗ. Мнѣ кажется, что наша одежда и теперь такъ же свѣжа, какъ въ то время, когда мы въ первый разъ ее надѣли въ Африкѣ, въ день брака Кларибелы, прекрасной дочери короля, съ королемъ Туниса.

СЕБА. Чудесный это былъ бракъ, и возвращеніе наше такъ благодатно.

АДРІ. Тунисъ никогда не имѣлъ еще королевой такого совершенства.

ГОНЗ. Со временъ даже вдовы Дидоны.

АНТО. Вдовы? вотъ тебѣ на! Какъ вдова-то зашла сюда? Вдова Дидона!

СЕБА. Что, еслибъ онъ и Энея сдѣлалъ вдовцомъ? Что бы вы тогда сказали?

АДРІА. Вдовы Дидоны, говорите вы? Вы повергаете меня въ крайнее недоумѣніе; она была вѣдь въ Карѳагенѣ, а не въ Тунисѣ.

ГОНЗ. Да Тунисъ-то, почтеннѣйшій, былъ Карѳагеномъ.

АДРІ. Карѳагеномъ?

ГОНЗ. Увѣряю, Карѳагеномъ.

АНТО. Слово его могущественнѣй и чудотворной лиры.

СЕБА. Воздвигло и стѣны и дома.

АНТО. Что еще за симъ невозможное, сдѣлаетъ онъ возможнымъ?

СЕБА. Полагаю, стащитъ этотъ островъ въ карманѣ домой и отдастъ своему сыну вмѣсто яблока.

АНТО. И разсѣявъ его зернышки по морю, выроститъ еще нѣсколько острововъ.

ГОНЗ. Непремѣнно.

АНТО. Чтожь, въ часъ добрый.

ГОНЗ. Мы, ваше величество, говоримъ о томъ, что наша одежда такъ же свѣжа, какъ во время нашей бытности въ Тунисѣ на свадьбѣ вашей дочери, теперь королевы.

АНТО. И какой никогда еще тамъ не бывало. себя. За исключеніемъ, прошу не забыть, вдовы Дидоны.

АНТО. О вдова Дидона; да, вдовы Дидоны.

ГОНЗ. Не такъ ли же свѣжа моя куртка, какъ въ первый день, какъ надѣлъ ее? Разумѣю, нѣкоторымъ образомъ.

АНТО. Какъ кстати выудилъ онъ этотъ нѣкоторый образъ.

ГОНЗ. Въ день сватьбы вашей дочери.

АЛОН. Вы переполняете мои уши словами, совершенно противными моему расположенію. Лучше, никогда не отдавать бы мнѣ туда дочери! потому что, возвращаясь оттуда, потерялъ сына, да, пожалуй, и ее, такъ теперь отъ Италіи далекую, что никогда уже и не увижу ее. О ты, мой наслѣдникъ Неаполя и Милана, какая жадная рыба сдѣлала тебя своей трапезой!