Тит Андроник (Шекспир; Кетчер) — ДО

Front matter

ДѢЙСТВУЮЩІЕ.

Сатурнинъ, сынъ послѣдняго Римскаго императора, въ послѣдствіи самъ императоръ,

Бассіанъ, братъ его, влюбленный въ Лавинію.

ДѢЙСТВІЕ I.

СЦЕНА I.

Римъ. Передъ Капитоліемъ.

Въ сторонѣ видѣнъ могильный склепъ Андрониковъ; Трибуны и Сенаторы на верху, какъ бы въ Капитоліѣ. Внизу входятъ съ барабаннымъ боемъ и съ развѣвающимися знаменами Сатурнинъ съ своими приверженцами съ одной стороны, и Бассіанъ съ своими — съ другой.

САТУР. Благородные патриціи, блюстители моего права, вступитесь оружіемъ за справедливость моего требованія; соотечественники, любезные мои приверженцы, отстойте мнѣ-мое наслѣдіе мечами вашими. Я перворожденный послѣдняго носившаго императорскій вѣнецъ Рима; оживите же санъ отца моего во мнѣ, не допустите такъ гнусно опозорить старшинство мое.

БАССІ. Римляне, друзья, приверженцы, сторонники моего права, если когда нибудь Бассіанъ, сынъ Цезаря, былъ привѣтенъ очамъ царственнаго Рима, займите этотъ входъ въ Капитолій; и не дозволяйте безчестью приблизиться къ императорскому трону, посвященному добродѣтели, правосудію, добросовѣстности и благородству. Озарите безпристрастнымъ выборомъ достоинство; стойте за свободный вашъ выборъ, Римляне.

На верхней части сцены показываются Маркъ Андроникъ съ короной вы рукѣ.

МАРКЪ. Принцы, честолюбиво, помощію партій и друзей, добивающіеся господства и императорства, знайте, что народъ Римскій, котораго мы здѣсь представители, единодушно избралъ въ императоры Андроника, за многочисленныя и великія его услуги Риму Кроткимъ прозваннаго. Человѣка благороднѣе и воина храбрѣе его, нѣтъ въ настоящее время въ стѣнахъ города. Сенатъ вытребовалъ его съ поприща долгихъ войнъ съ варварскими Готами, такъ какъ, вмѣстѣ съ своими сыновьями — ужасомъ враговъ, — покорилъ онъ наконецъ могучій и пріобыкшій къ оружію народъ этотъ. Десять ужь лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ взялся онъ для Рима за это дѣло, и оружіемъ началъ карать гордыню враговъ нашихъ; пять разъ возвращался онъ въ Римъ съ поля битвы, истекая кровью, съ доблестными сыновьями въ гробахъ; и вотъ, наконецъ, возвращается теперь доблестный нашъ Андроникъ, славный нашъ Титъ, въ Римъ, обремененный добычей славы, блестя новыми подвигами. Именемъ того, кого хотите вы замѣстить достойно, правомъ Капитолія и Сената, которое вы, по вашимъ завѣреньямъ, цѣните и чтите, прошу васъ положить оружіе и удалиться; распустите вашихъ сторонниковъ, и ищите правъ своихъ мирно и смиренно, какъ подобаетъ просителямъ.

САТУР. Какъ прекрасно успокоиваетъ меня Трибунъ своею рѣчью.

БАССІ. Маркъ Андроникъ, вѣрю и я твоей прямотѣ и честности; я такъ люблю и уважаю тебя и твоихъ, твоего благороднаго брата Тита, его сыновей и ее, владычицу всѣхъ моихъ помышленій, прекрасную Лавинію, богатѣйшее украшеніе Рима, что сейчасъ же распускаю добрыхъ друзей моихъ, и повѣряю мое дѣло моему счастію и расположенію ко мнѣ народа. (Сторонники ею удаляются.)

САТУР. Друзья, такъ горячо принявшіе мою сторону, благодарю васъ всѣхъ и всѣхъ васъ распускаю; (Сторонники Сатурнина уходятъ.) повѣряю себя, мою личность и мое дѣло любви и благорасположенію народа. Будь же, Римъ, такъ же справедливъ и благосклоненъ ко мнѣ, какъ я къ тебѣ довѣрчивъ и почтителенъ! — Отворите жь желѣзные ворота, и впустите меня.

БАССІ. Впустите, трибуны, и меня, бѣднаго соискателя. (Сатурнинъ и Бассіанъ входятъ въ Капитолій, и удаляются съ Маркомъ, Сенаторами и другими.)

СЦЕНА 2.

TАМЪ ЖЕ.

Входитъ Военачальникъ и другіе.

ВОЕНА. Дорогу, Римляне! Благородный Андроникъ, образецъ добродѣтели, лучшій воитель Рима, побѣдоносный въ битвахъ, возвратился съ честью и славой изъ предѣловъ, очерченныхъ его мечемъ, покоривъ враговъ Рима.

Трубы и барабаны. Входятъ Марцій и Муцій, за ними два человѣка несутъ гробъ, покрытый чернымъ; за гробомъ — Луцій и Квинтъ, и потомъ Титъ Андроникъ; за нимъ Тамора съ Аларбомъ, Хирономъ, Деметріемъ и Аарономъ, и другіе плѣнные Готы, за плѣнными воины и народъ. Ношатаи опускаютъ гробъ на землю.

ТИТЪ. Привѣтствую тебя, Римъ, и въ одеждѣ печали побѣдоносный! Какъ судно, сбывшее кладь свою, возвращается съ драгоцѣннымъ грузомъ въ тотъ самый заливъ, въ которомъ впервые подняло якорь, такъ точно возвращается и Андроникъ, увѣнчанный лаврами, и привѣтствуетъ снова свою родину слезами, слезами истинной радости, что возвратился въ Римъ. Воззри же, великій защитникъ Капитолія, воззри милостиво на обрядъ намъ предстоящій! Римляне, изъ двадцати пяти доблестныхъ сыновей — половины того числа, которымъ гордился царь Пріамъ, — вотъ все, что у меня осталось, и живыхъ и мертвыхъ! Оставшихся въ живыхъ награди, Римъ, любовью; а усопшихъ — погребеніемъ въ могилѣ предковъ. Здѣсь только позволили мнѣ Готы вложить мечъ мой въ ножны. — Но, Титъ безжалостный, о своихъ нисколько не заботливый, зачѣмъ же допускаешь ты, что сыновья твои, досель не погребенные, бродятъ еще по страшному берегу Стикса? — Клади ихъ подлѣ ихъ братьевъ. — (Склепъ отворяютъ.) Привѣтствуйте жь другъ друга, обычнымъ мертвымъ, молчаніемъ, и спите мирно, убитые на войнахъ за родину! О священное вмѣстилище моихъ радостей, прекрасное жилище благородства и добродѣтели, сколько сыновей моихъ приняло ужь ты, и съ тѣмъ, чтобъ никогда не возвратить ихъ мнѣ!

ЛУЦІЙ. Дай намъ знатнѣйшаго изъ плѣнныхъ Готовъ, чтобъ мы могли, изрубивъ, принести его тѣло ad manes fratrum въ жертву на кострѣ передъ земной этой темницей костей ихъ; чтобъ успокоились ихъ тѣни, чтобъ не тревожили насъ на землѣ своими явленіями.

ТИТЪ. Даю вамъ благороднѣйшаго изъ оставшихся въ живыхъ, старшаго сына несчастной этой царицы.

ТАМОР. Постойте, Римскіе братья! — Великодушный побѣдитель, побѣдоносный Титъ, тронься проливаемыми мной слезами, слезамя матери о сынѣ. Были когда-нибудь дороги тебѣ твои сыновья — о! нодумай, такъ же вѣдь и мой сынъ дорогъ мнѣ. Недостаточно того, что приведены мы въ Римъ для украшенія твоего тріумфа, твоего возврата, твоими плѣнниками, для Римскаго ярма твоего — надо еще убить на улицахъ сыновей моихъ за то, что доблестно защищали свое отечество? О! если сражаться за властителя и за государство священный долгъ твоихъ, такой же вѣдь это долгъ и моихъ. Не пятнай, Андроникъ, могилы своей кровью. Хочешь уподобиться богамъ — уподобься имъ милосердіемъ. Милосердіе вѣрнѣйшій знакъ величія. Трижды благородный Титъ, пощади моего перворожденнаго.

ТИТЪ. Умѣрь свою скорбь, царица, и прости мнѣ. Эти живые и мертвые, которыхъ вы, Готы, видите, братья; и живые требуютъ для убитыхъ своихъ братьевъ жертвы. Твой сынъ обреченъ на нее, и умретъ, чтобы успокоить стенающія тѣни павшихъ.

ЛУЦІЙ. Тащите его! зажигайте проворнѣй костеръ, и будемъ мы на немъ рубить его мечами нашими, пока не пожретъ его огонь на чисто. (Уходите съ Квинтомъ, Марціемъ, Муціемъ и Аларбомъ.)

ТАМОР. О жестокій, безбожный обычай!

ХИРОН. Бывала ли когда нибудь Скиѳія и на половину такъ безчеловѣчна?

ДЕМЕТ. Не сравнивай ты Скиѳіи съ горделивымъ Римомъ. Аларбъ пошелъ на покой, а мы переживемъ его для того, чтобъ дрожать отъ грозныхъ взглядовъ Тита. — Но, мать, скрѣпись; и вѣрь, что тѣ же самые боги, которые вооружили царицу Трои возможностью отомстить Ѳракійскому тирану въ его собственномъ шатрѣ, помогутъ и Таморѣ — когда Готы останутся Готами, а Тамора ихъ царицей, — вымѣстить на врагахъ всѣ кровавыя ей обиды.

Возвращаются Луцій, Квинтъ, Марцій и Муцій съ окровавленными мечами въ рукахъ.

ЛУЦІЙ. Смотри, отецъ и повелитель, обычай Рима совершенъ. Аларбъ изрубленъ, и внутренности его питаютъ жертвенный огонь, дымъ котораго, какъ благовоніе, несется къ облакамъ. Остается только опустить братьевъ нашихъ въ могилу, и попривѣтствовать ихъ въ Римѣ громомъ трубъ я барабановъ.

ТИТЪ. Да будетъ такъ, и скажетъ тутъ Андроникъ ихъ душамъ послѣднее прости. (Трубы; гробя вносятъ въ склепъ.) Покойтесь здѣсь, сыны мои, въ мирѣ и въ почетѣ; (Стано. вясь на колѣни) покойтесь здѣсь, доблестные воители Рима, сномъ безмятежнымъ, въ совершеннѣйшей безопасности отъ всѣхъ мірскихъ неудачъ и случайностей! Не подстерегаетъ здѣсь измѣна, не раздувается зависть, не разростается проклятая вражда, не бываетъ здѣсь ни бурь, ни гвалта — царятъ только безмолвіе и сонъ вѣчный. Покойтесь же здѣсь въ мирѣ и въ почетѣ сыны мои! (Встаетъ.)

Входитъ Лавинія.

ЛАВИН. Въ мирѣ и въ почетѣ да живетъ доблестный Титъ долго; живи, благородный мой отецъ и повелитель, въ славѣ! Смотри! у могилы этой приношу я погребенію моихъ братьевъ должную дань слезами; и со слезами радости, что возвратился ты въ Римъ, преклоняю я передъ тобой колѣни. О! благослови же меня тутъ побѣдоносной рукой твоей, славнымъ дѣламъ которой лучшіе граждане Рима рукоплещутъ.

ТИТЪ. Добрый Римъ, любовно сберегъ ты, чтобъ порадовать мое сердце, поддержку моей старости! — Лавинія, живи, переживи отца своего и его славу своей добродѣтелью!

Входятъ Маркъ Андроникъ, Сатурнинъ, Бассіанъ и другіе.

МАРКЪ. Да здравствуетъ Титъ, братъ мой любезный, доблестный въ глазахъ Рима побѣдоносецъ!

ТИТЪ. Благодарю, добрый трибунъ, благородный братъ мой Маркъ.

МАРКЪ. Привѣтствую и васъ, племянники, съ такой успѣшной войны возвратившіеся, и оставшихся въ живыхъ, и во славѣ покоящихся! Ваше счастіе, доблестные, за родину мечъ свой обнажившіе, во всемъ одинаково; но торжество, погребальнымъ этимъ обрядомъ доставленное, вѣрнѣе: доводитъ до Солонова счастія; торжествуютъ они на ложѣ чести надъ всѣми случайностями. — Титъ Андроникъ, народъ Римскій, которому ты всегда былъ вѣрнымъ другомъ, шлетъ тебѣ черезъ меня, его трибуна и повѣреннаго, этотъ бѣлый, ничѣмъ не запятнанный палліумъ, назначаетъ тебя въ избираемые на царство, вмѣстѣ съ достойными сыновьями покойнаго императора. Будь же кандидатомъ; надѣнь его, и помоги дать голову безголовому теперь Риму.

ТИТЪ. Славному его тѣлу нужна голова получше этой, колеблющейся отъ лѣтъ и слабости. — Зачѣмъ надѣну я эту мантію, чтобъ затруднить только васъ? Сегодня вы изберете меня, а завтра я сложу правленіе, прощусь и съ жизнію, и надѣлаю вамъ всѣмъ новыхъ хлопотъ. — Римъ, сорокъ лѣтъ былъ я твоимъ воителемъ, успѣшно предводительствовалъ войсками мого отечества, и схоронилъ съ однимъ двадцать сыновей, на поляхъ битвы возмужавшихъ, съ мечемъ въ рукахъ на службѣ отечеству мужественно павшихъ. Дайте жь мнѣ почетный посохъ для преклонныхъ лѣтъ моихъ, а не скипетръ для управленія міромъ. Твердо держалъ его въ рукахъ своихъ послѣдній державшій его.

МАРКЪ. Будешь ты, Титъ, императоромъ.

САТУР. Гордый, честолюбивый трибунъ, какъ можешь ты сказать это?

ТИТЪ. Успокойся, Сатурнинъ —

САТУР. Римляне, будьте справедливы — патриціи, обнажите мечи, и не влагайте ихъ въ ножны, пока не сдѣлается Сатурнинъ Римскимъ императоромъ. — Андроникъ, скорѣй отправишься ты въ адъ, чѣмъ похитишь у меня сердца народа.

ЛУЦІЙ. НадменныйСатурнипъ, перебилъ ты благое, для тебя добрымъ Титомъ задуманное.

ТИТЪ. Успокойся, принцъ. Возвращу я тебѣ сердца народа; отниму ихъ у него самого.

САТУР. Андроникъ, не льстя тебѣ, уважаю я тебя, и буду уважать до смерти. Усилишь ты моихъ сторонниковъ своими — буду благодаренъ тебѣ; а благодарность — почетнѣйшая для душъ благородныхъ награда.

ТИТЪ. Народъ Рима и вы, народные трибуны, передайте мнѣ ваши голоса, ваше право избранія. Передадите вы ихъ дружески Андронику?

ТРИБ. Въ угоду доброму Андронику, и въ привѣтъ благополучному его въ Римъ возвращенію, народъ приметъ имъ назначеннаго.

ТИТЪ. Благодарю, трибуны; и вотъ моя просьба: прошу избрать въ императоры старшаго сына покойнаго, принца Сатурнина, добродѣтели котораго, надѣюсь, озарятъ Римъ, какъ лучи Титана землю, и вызрѣетъ правосудіе во всемъ государствѣ. Согласны избрать по моему совѣту — вѣнчайте его съ кликомъ: да здравствуетъ нашъ императоръ!

МАРКЪ. По желанію и согласію всѣхъ, мы, патриціи и плебеи, дѣлаемъ принца Сатурнина великимъ императоромъ Рима, и восклицаемъ: да здравствуетъ нашъ императоръ Сатурнинъ! (Клики при продолжительномъ звукѣ трубъ.)

САТУР. Титъ Андроникъ, приношу тебѣ, вполнѣ заслуженную тобой благодарность за твое содѣйствіе нынѣшнему нашему избранію, и на дѣлѣ докажу мою признательность за твое ко мнѣ расположеніе; для начала, чтобъ возвеличить твое, Титъ, имя и благородный родъ твой, намѣренъ я сдѣлать Лавинію моей императрицей, царственной владычицей Рима, владычицей моего сердца, и обвѣнчаться съ ней въ священномъ Пантеонѣ. Скажи же, Андроникъ, нравится тебѣ это предложеніе?

ТИТЪ. Весьма; весьма считаю я себя этимъ союзомъ почтеннымъ. И вотъ, передъ глазами всего Рима, посвящаю я Сатурнину, царю и повелителю нашего государства, императору необъятнаго міра, мой мечъ, передаю ему мою тріумфальную колесницу и моихъ плѣнниковъ — подарки вполнѣ достойные властелина Рима. Прими же ихъ, какъ должную дань; повергаю мои трофеи къ ногамъ твоимъ.

САТУР. Благодарю, благородный Титъ, отецъ моей жизни! Какъ горжусь а тобой и дарами твоими, Римъ не забудетъ; а забуду когда-нибудь я и самомалѣйшую изъ безчисленныхъ заслугъ твоихъ, забудьте, Римляне, и вы вашу вѣрность мнѣ.

ТИТЪ. (Таморѣ). Теперь, царица, плѣнница ты императора, и поступитъ онъ, какъ требуетъ того твой санъ, и съ тобой и съ твоими благородно.

САТУР. (Про себя). Какъ хороша; и той самой красоты, которую выбралъ бы, когда бы выбирать могъ еще. (Громко) Проясни, царица, облачное чело свое. Хотя случайность войны и породила эту перемѣну счастія — ты въ Римѣ не для оскорбленій. Обращаться съ тобой будутъ во всякомъ случаѣ, какъ съ царицей. Положись на мое слово, и не отпугивай огорченіемъ всѣхъ надеждъ своихъ; утѣшающій тебя можетъ сдѣлать тебя и большей царицы Готовъ. — Лавинія, ты этимъ не оскорбляешься?

ЛАВИН. Нисколько; истинное благородство оправдываетъ эти слова царственной вѣжливости.

САТУР. Благодарю, любезная Лавинія. — Идемъ, Римляне. Плѣнниковъ освобождаемъ мы безъ выкупа. Провозгласите жь избраніе насъ громомъ трубъ и барабановъ.

БАССІ. (Схватывая Лавинію). Позволь, почтенный Титъ, дѣва эта — моя.

ТИТЪ. Какъ принцъ? Не шутя, говоришь ты это?

БАССІ. Не шутя, благородный Титъ, и съ твердой рѣшимостью оказать себѣ эту справедливость, отстоять это право. (Сатурнинъ любезничаетъ съ Таморой.)

МАРКЪ. Suum cuique, говоритъ наше Римское право, и принцъ по праву беретъ свое.

ЛУЦІЙ. И возьметъ, если только будетъ живъ Луцій.

ТИТЪ. Прочь, измѣнники! Гдѣ жь стража императора? Измѣна, государь! Лавинію похищаютъ.

САТУР. Похищаютъ! Кто же?

БАССІ. Тотъ, кто и у цѣлаго міра въ правѣ отнять свою невѣсту. (Уходитъ съ Маркомъ и Лавнуіей.)

МУЦІЙ. Братья, помогите ему увесть ее отсюда; а я мечемъ постерегу между тѣмъ двери. (Луцій, Квинтъ и Марцій уходятъ.)

ТИТЪ. За мной, государь; я сейчасъ же возвращу ее.

МУЦІЙ. Отецъ, ты не пройдешь здѣсь.

ТИТЪ. Какъ, гнусный мальчишка, заграждаешь ты мнѣ въ Римѣ дорогу. (Закалываетъ Муція.)

МУЦІЙ. Помоги, помоги, Луцій!

Луцій возвращается.

ЛУЦІЙ. Отецъ, несправедливъ ты, и болѣе того — въ неправой схваткѣ убилъ ты сына своего.

ТИТЪ. Не сыновья вы мои; ни ты, ни онъ, ни тѣ; мои сыновья никогда такъ не опозорили бы меня. Возврати, измѣнникъ, Лавинію императору.

ЛУЦІЙ. Мертвой, если хочешь; женой же его не быть законно обѣщанной другому. (Уходитъ.)

САТУР. Нѣтъ, Титъ, нѣтъ; не нужна она императору, ни она, ни ты, да и никто изъ твоего рода. Разъ насмѣявшемуся надо мной, я можетъ быть со временемъ и повѣрю; но тебѣ и вѣроломнымъ, высокомѣрнымъ сыновьямъ твоимъ — никогда; сговорились вы всѣ такъ осрамить меня. Не нашли вы для потѣхи во всемъ Римѣ никого, кромѣ Сатурнина? И какъ все это согласуется съ надменнымъ хвастовствомъ твоимъ, съ словами, что вынищилъ я у тебя императорство.

ТИТЪ. О чудовищно! такіе упреки мнѣ?

САТУР. Продолжай; ступай, отдай свою вѣтренницу размахивавшему за нее мечемъ своимъ. Славный будетъ у тебя зять; вполнѣ способный волновать Римъ, вмѣстѣ съ безчинными сыновьями твоими.

ТИТЪ. Бритвы слова эти для пораненнаго моего сердца.

САТУР. А потому, прелестная Тамора, царица Готовъ, затемняющая и прекраснѣйшихъ женщинъ Рима, какъ Фебея нимфъ своихъ, не будетъ тебѣ противно внезапное это избраніе — объявляю тебя, Тамора, моей невѣстой, сдѣлаю тебя императрицей Рима. Скажи-же, царица Готовъ, что одобряешь мой выборъ, и клянусь всѣми Римскими богами — такъ какъ жрецы и священная вода такъ близко, и свѣчи горятъ ужь такъ ярко, и все для Гименея готово, — не увидятъ меня улицы Рима снова, не войду я во дворецъ мой, пока не поведу отсюда невѣсты моей, женой моей.

ТАМОР. Предъ лицемъ неба клянусь и я Риму: возвеличитъ такъ Сатурнинъ царицу Готовъ — будетъ она рабой его желаній, любящей кормилицей, матерью его юности.

САТУР. Идемъ же, прекрасная царица, въ Пантеонъ. — Патриціи, сопровождайте вашего императора и прелестную его невѣсту, небомъ Сатуриину посланную, мудростью своей отыскавшую свое счастье. Совершимъ мы тамъ обрядъ бракосочетанья. (Уходитъ съ своими приверженцами, съ Таморой, ея сыновьями, Аарономъ и Готами.)

ТИТЪ. Меня не пригласилъ онъ провожать эту невѣсту. Когда же, Титъ, бывалъ ты такъ одинокъ, такъ опозоренъ, такъ удрученъ оскорбленіями?

Возвращаются Маркъ, Луцій, Квинтъ и Марцій.

МАРКЪ. О Титъ, посмотри, о, посмотри что ты сдѣлалъ! убилъ ты въ скверномъ порывѣ добродѣтельнаго сына.

ТИТЪ. Нѣтъ, глупый трибунъ, нѣтъ; не сынъ это мой; и ты, и они, соучастники въ дѣлѣ, опозорившемъ весь нашъ родъ, недостойный братъ, недостойные сыны!

ЛУЦІЙ. Позволь намъ все-таки похоронить его какъ подобаетъ; дай Муцію мѣсто подлѣ братьевъ нашихъ.

ТИТЪ. Прочь измѣнники! не лежать ему въ этомъ склепѣ. Пять уже столѣтій стоитъ этотъ памятникъ, великолѣпно мной возобновленный; въ немъ покоятся во славѣ только воины, да слуги Рима, а не убитые позорно въ ссорахъ. Схороните его, гдѣ хотите, сюда не попадетъ онъ.

МАРКЪ. Братъ, нечестіе это. Дѣла моего племянника говорятъ за него. Долженъ онъ покоиться подлѣ братьевъ своихъ.

КВИН. и МАРЦ. И будетъ, иди и мы послѣдуемъ за нимъ.

ТИТЪ. И будетъ! Какой негодяй сказалъ это?

КВИНТ. Готовый утверждать это вездѣ, только не здѣсь.

ТИТЪ. Хотите на зло мнѣ похоронить его?

МАРКЪ. Нѣтъ, благородный Титъ, мы просимъ тебя простить и похоронить Муція.

ТИТЪ. Маркъ, ты-то именно и снесъ нашлемникъ мой, и поранилъ, вмѣстѣ съ этими мальчишками, честь мою. Всѣ вы враги мои; не приставайте жь; удалитесь.

МАРЦІ. Онъ внѣ себя; уйдемъ на минутку.

КВИНТ. Не уйду, пока не похоронимъ костей Муція. (Маркъ и сыновья Тита становятся передъ нимъ на колѣни.)

МАРКЪ. Братъ, природа молитъ этимъ именемъ.

КВИНТ. Отецъ, природа говоритъ этимъ именемъ.

ТИТЪ. Не говори ты болѣе, чтобъ еще хуже не вышло.

МАРКЪ. Славный Титъ, больше чѣмъ половина души моей.

ЛУЦІЙ. Дражайшій отецъ, душа и плоть всѣхъ насъ —

МАРКЪ. Дозволь брату твоему Марку похоронить въ этомъ гнѣздѣ добродѣтели благороднаго его племянника, умершаго за честь и Лавинію. Ты Римлянинъ, не будь же варваромъ. Внявъ доброму совѣту, похоронили Греки и Аякса, собственной своей рукой лишившаго себя жизни; мудрый сынъ Лаерта говорилъ такъ убѣдительно за погребеніе его. Не заграждай же пути сюда юному Муцію, бывшему твоей радостью.

ТИТЪ. Встань, Маркъ, встань. — Горестнѣйшій этотъ день моей жизни; обезчещенъ я передъ Римомъ сыновьями моими! — Такъ хороните жь его; схороните за нимъ и меня. (Муція вносятъ въ склепъ.)

ЛУЦІЙ. Покойся, любезный Муцій, здѣсь, съ твоими друзьями, пока будемъ убирать твою могилу трофеями!

ВСѢ. Никто не лей слезъ о благородномъ Муціѣ; живетъ во славѣ умершій за добродѣтель.

МАРКЪ. Скажи, братъ — чтобъ хоть сколько нибудь отвлечься отъ страшнаго этого горя, — какъ же это случилось, что хитрая царица Готовъ, вдругъ такъ въ Римѣ возвеличилась?

ТИТЪ. Не знаю, Маркъ, хоть и знаю что такъ возвеличилась; хитростью или какъ-либо иначе — можетъ сказать только небо. Во всякомъ случаѣ, не обязана ли она тому, кто изъ такой дали привелъ ее для такого возвеличенія? Конечно обязана, и благородно вознаградитъ она его за то.

Трубы. Входятъ съ одной стороны Сатурнинъ со свитой, Тамора, Деметрій, Хиронъ и Ааронъ; съ другой Бассіанъ, Лавинія и другіе.

САТУР. Взялъ ты таки, Бассіанъ, ставку? дай же Богъ, чтобъ принесла тебѣ чудесная жена твоя счастіе.

БАССІ. А тебѣ, государь, твоя. Не скажу болѣе, и не пожелаю менѣе; за симъ прощайте.

САТУР. Измѣнникъ, если есть въ Римѣ законъ, или у насъ сила, ты и твои помощники поплатятся за это похищеніе.

БАССІ. Похищеніемъ называешь ты, государь, взятіе своего, моей обреченной мнѣ невѣсты, а теперь жены моей? Пусть рѣшатъ все законы Рима; а между тѣмъ, мое — у меня.

САТУР. Хорошо, любезный; ты слишкомъ ужь безцеремоненъ съ нами; будемъ и мы — будемъ живы, — не менѣе съ тобой безпощадны.

БАССІ. Государь, зато, что я сдѣлалъ, долженъ я и отвѣчать, какъ только съумѣю, и отвѣчу хоть бы и жизнью. Только вотъ что долженъ я еще сказать твоей милости: клянусь всѣми моими обязанностями Риму, несправедливо оскорбилъ ты и славу и честь благороднаго Тита; чтобъ возвратить Лавинію, разъяренный возстаніемъ противъ радушнаго его дара, изъ ревностнаго усердія тебѣ, собственной своей рукой убилъ онъ младшаго своего сына. Будь же, Сатурнинъ, благосклоненъ къ тому, кто всѣми дѣлами своими, оказалъ себя отцемъ и другомъ тебѣ и Риму.

ТИТЪ. Принцъ Бассіанъ, не нужно мнѣ твоей защиты дѣлъ моихъ; ты, и эти обезчестили меня. Пусть судятъ Римъ и правосудное небо, какъ любилъ и чтилъ я Сатурнина.

ТАМОР. Добрый государь, была когда нибудь Тамора любезна царственнымъ очамъ твоимъ, позволь мнѣ безпристрастно за всѣхъ заступиться; прошу, мой дорогой, прости прошедшее.

САТУР. Какъ, моя милая, обезчещенъ я публично, и унижусь я до того, что не отомщу за это?

ТАмор. Нѣтъ, государь; да не попустятъ боги Рима, чтобъ я была творцемъ твоего униженія! Но за невинность во всемъ благороднаго Тита могу я поручиться честью моей; непритворная его ярость высказала ясно его негодованіе. И потому, прошу, взгляни на него милостиво; не лишай себя, изъ пустаго подозрѣнія, друга такъ благороднаго, и не оскорбляй гнѣвными взорами добраго его сердца. — Прими, государь, совѣтъ мой. послушайся меня. (Тихо Сатурнину) Скрой всѣ свои притязанія и неудовольствія; ты только что вступилъ на престолъ: остерегись чтобъ народъ и самые патриціи, по строгомъ обсужденіи, не взяли стороны Тита, и не свергли тебя за неблагодарность, которую Римъ считаетъ ненавистнѣйшимъ изъ грѣховъ; уступи просьбамъ, и за тѣмъ предоставь остальное мнѣ. Найду я возможность перебить ихъ всѣхъ, стереть съ лица земли и ихъ сторонниковъ и весь ихъ родъ, и жестокосердаго отца, и вѣроломныхъ сыновей, у которыхъ напрасно вымаливала жизнь милаго моего сына; узнаютъ они, что значитъ заставить царицу стоять на улицѣ на колѣняхъ и тщетно молить о помилованіи. — (Громко) Ну же, ну, добрый государь, — Андроникъ, приблизься, — подними добраго старика, развесели сердце замирающее отъ бури гнѣвнаго твоего хмуренья.

САТУР. Встань, Титъ, встань, побѣдила императрица моя.

ТИТЪ. Благодарю тебя и ее, государь. Эти слова, этотъ взглядъ, вливаютъ новую жизнь въ меня.

ТАМОР. Титъ, воплотилась я въ Римъ, сдѣлалась, по счастью принятая имъ, Римлянкой, и должна помогать императору благимъ для него совѣтомъ. Всякая вражда должна нынче умереть, Андроникъ; примиреніе тебя, государь, съ твоими друзьями будетъ моей гордостью. — За тебя, принцъ Бассіанъ, я поручилась императору, что будешь ты и кротче и обходительнѣй. И вы всѣ, и ты, Лавинія, не бойтесь, — послушайтесь меня, и смиренно, на колѣняхъ, попросите прощенія у его величества.

ЛУЦІЙ. (Склоняя съ братьями колѣни). Просимъ, и клянемся небу и его величеству, что дѣйствовали мы, на сколько могли, кротко, защищая честь нашей сестры и нашу собственную.

МАРКЪ. Завѣряю это честью моей.

САТУР. Прочь, молчите; не докучайте намъ болѣе —

ТАМОР. Нѣтъ, нѣтъ, добрый императоръ, всѣ мы должны быть друзьями. Трибунъ и племянники его на колѣняхъ просятъ прощенія; не хочу я отказа. Не отворачивайся же отъ нихъ, мой милый.

САТУР. Маркъ, ради тебя и твоего брата, прощаю а, по просьбѣ дорогой моей Таморы, гнусные проступки молодыхъ людей этихъ. (Сыновья Тита встаютъ.) Лавинія, хотя ты и пренебрегла мной, какъ рабомъ какимъ нибудь — нашелъ я друга, и поклялся, такъ вѣрно какъ смерть, не уходить отъ жреца холостякомъ. Идемъ же, если дворъ нашъ можетъ вмѣстить двухъ новобрачныхъ, ты, Лавинія, моя гостья, и со всѣми твоими. День этотъ, Тамора, будетъ днемъ любви.

ТИТЪ. А завтра, если будетъ угодно твоему величеству поохотиться со мной за пантерой и за оленями, рогами и лаемъ собакъ скажемъ мы тебѣ bonjour.

САТУР. Такъ, Титъ, и да будетъ, и премного буду я благодаренъ. (Трубы. Уходятъ.)

ДѢЙСТВІЕ II.

СЦЕНА 1.

Тамъ же. Передъ дворцемъ.

Входитъ Ааронъ.

ААРОН. Взобралась теперь Тамора на вершину Олимпа; внѣ она теперь выстрѣловъ судьбы; не страшны ей, возсѣвшей на этой выси, ни взрывы грома, ни вспышки молніи; недостижима она и грознымъ нападкамъ блѣдной зависти. Какъ золотое солнце, когда оно, попривѣтствовавъ утро и озлативъ океанъ лучами своими, протекаетъ въ сверкающей своей колесницѣ по зодіаку и обозрѣваетъ высочайшія горы — такъ теперь и Тамора. — Земная знать угождаетъ ея желаніямъ, и добродѣтель потупляется и трепещетъ отъ ея хмуренья. Вооружи же Ааронъ свое сердце, приспособь свои помыслы къ возвышенію вслѣдъ за царственной госпожой твоей; поднимись на высоту той, которую такъ долго, торжествуя, держалъ своей плѣнницей въ цѣпяхъ любви, прикованной къ чарующимъ глазамъ Аарона, крѣпче чѣмъ Прометей къ скалѣ Кавказа. Прочь рабскія одежды и раболѣпные помыслы! хочу сіяя, блестя золотомъ и перлами служить ново испеченной императрицѣ. Служить, сказалъ я? роскошествовать съ этой царицей, этой богиней, этой Семирамидой, этой нимфой, этой сиреной, которая околдуетъ Римскаго Сатурнина, и увидитъ крушеніе его и его государства. — Это что еще за буря?

Входятъ Деметрій и Хиронъ, ссорясь.

ДЕМЕТ. Твоимъ, Хиронъ, лѣтамъ не хватаетъ еще ума, твой умъ тупъ, слишкомъ неотесанъ, чтобъ пробраться туда, гдѣ благоволятъ ко мнѣ, а можетъ, знай, и любятъ.

ХИРОН. Деметрій, ты во всемъ заноситься, заносишься и тугъ, думая запугать меня хвастовствомъ твоимъ. Вѣдь разность какого нибудь только года, или двухъ не сдѣлаетъ меня менѣе пригляднымъ, а тебя болѣе счастливымъ; я такъ же, какъ и ты, способенъ служить и заслужить расположеніе моей возлюбленной; и это докажетъ тебѣ мечъ мой; отстою я свою любовь Лавиніи.

ААРОН. Палокъ, палокъ! Не живется этимъ влюбленнымъ въ мирѣ.

ДЕМЕT. Мальчишка, потому что мать необдуманно прицѣпила тупую къ твоему боку рапиру, ты и расхрабрился до того, что грозишь и своимъ. Полно; забей мечъ свой въ ножны, и не вынимай его, пока не научишься владѣть имъ.

ХИРОН. А до того, и небольшимъ моимъ умѣньемъ покажу я тебѣ на чт"« я способенъ.

ДЕМЕT. Право; храбръ ты та къ? (Обна жаю т 5 мечи.) ааронъ. Что вы, что вы, господа? Обнажили мечи подлѣ дворца императора, чтобъ открыто порѣшить такую ссору. Знаю я очень хорошо причину раздора вашего, и за милліонъ золота не пожелалъ бы чтобъ она была извѣстна тѣмъ, кого наиболѣе касается; и еще за большее, чтобъ благородная ваша родительница была такъ при дворѣ Рима опозорена. Постыдитесь, вложите мечи ваши въ ножны.

ДЕМЕТ. Ни за что, пока не вложу моего въ его грудь, и не вобью вмѣстѣ съ тѣмъ въ его глотку дерзкихъ его рѣчей, которыми сейчасъ онъ позорилъ меня.

ХИРОН. Приготовился я и къ этому; пойду на все, лживый трусишка, языкомъ мечущій громы, а оружьемъ своимъ ничего сдѣлать не посмѣющій.

ААРОН. Перестаньте же, говорю вамъ! Клянусь воинственными богами Готовъ, вздорная эта ссора погубитъ насъ всѣхъ. Что же это? — не хотите вы знать какъ опасно посягать на право принца? Сдѣлалась Лавинія такъ податливой, или принцъ Бассіанъ такъ переродился, что можно затѣвать такія ссоры изъ-за любви къ ней безпрепятственно, безнаказанно, безъ отмостки? Берегитесь, юные принцы; узнаетъ и императрица причину этого разлада — не понравится ей эта музыка.

ХИРОН. Нипочемъ мнѣ, если она и узнаетъ, если узнаетъ и весь свѣтъ; люблю я Лавинію больше всего свѣта.

ДЕМЕТ. Научись, молокососъ, выбирать поскромнѣе; Лавинія — надежда старшаго твоего брата.

ААРОН. Да съ ума вы сошли? Или не знаете, какъ они въ Римѣ бѣшены и щекотливы, и какъ не терпятъ соперниковъ въ любви? Говорю вамъ, добиваетесь вы этимъ собственной своей смерти.

ХИРОН. Пойду, Ааронъ, и на тысячу смертей, чтобъ добыть ту, которую люблю.

ААРОН. Добыть ее! — Какъ же это?

ДЕМЕТ. Что жь тутъ мудренаго? Она женщина — стало можно за ней и ухаживать; она женщина — стало можно и добыть ее; она Лавинія — а потому должна быть любима. Полно, любезный! больше вѣдь, чѣмъ знаетъ мельникъ, протекаетъ воды черезъ мѣльницу; отъ початаго хлѣба, извѣстно, не трудно украсть ломтикъ. Пусть Бассіанъ братъ императора — носили и познатнѣй его знаменіе Вулкана.

ААРОН. (Про себя). Какъ носить добрый Сатурнинъ нашъ.

ДЕМЕТ. Зачѣмъ же отчаяваться умѣющему ухаживать словами, нѣжными взглядами и щедростью? Не случалось тебѣ частенько застрѣлить серну, и ловко нронесть ее передъ самымъ носомъ сторожа?

ААРОН. Стало, можно вамъ, кажись, и другимъ кратчайшимъ способомъ, такъ или иначе добиться желаемаго.

ХИРОН. Конечно, еслибъ только вышелъ случай.

ДЕМЕТ. Угадалъ, Ааронъ.

ААРОН. Угадай вы — не встревожили бъ вы меня вашей ссорой. Слушайте-жь, — неужели вы такъ глупы, что будете еще изъ-за этого ссориться. Удастся обоимъ — огорчитъ это васъ?

ХИРОН. Меня нисколько.

ДЕМЕТ. И меня — будь я только однимъ изъ нихъ.

ААРОН. Такъ будьте же друзьями, и соединитесь именно для того, изъ чего расходились. Ловкостью и хитростью должны вы добиться задуманнаго; поймите — то, чего нельзя добыть такъ, какъ бы хотѣлось, добывается, поневолѣ, какъ только можно. Скажу вамъ: и Лукреція была нисколько не цѣломудреннѣй этой Лавиніи, возлюбленной Бассіана. Тутъ нуженъ стало путь кратчайшій медлительнаго вздыханія, и я отыскалъ тройку. Готовится, господа, великолѣпная охота; на нее толпой стекутся красавицы Рима; гульбищь, и большихъ, въ лѣсу много; не мало въ немъ и никѣмъ не посѣщаемыхъ мѣстечекъ, самой природой для насилій и бездѣльничествъ приспособленныхъ. Залучите сюда прекрасную вашу серну, и добейтесь своего, если не словами такъ силой. Такъ только, или никакъ не успѣть вамъ. — Пойдемте, сообщимъ наши замыслы нашей императрицѣ, ея непогрѣшимому уму, кознямъ и мести посвященному; она подпилитъ нашу ловкость своимъ совѣтомъ, который не допуститъ васъ ссориться, а доведетъ, напротивъ, обоихъ до цѣли вашихъ желаній. Дворъ императора то-же, что жилище Молвы; дворецъ его полонъ языковъ, глазъ и ушей; лѣса безжалостны, безстрашны, глухи и безчувственны. Тамъ говорите и дѣйствуйте, добивайся, лихая молодежь, своего; тамъ, скрытые густой сѣнью отъ глазъ неба, удовлетворите своей страсти, пируйте въ сокровищницѣ Лавиніи.

ХИРОН. Совѣтъ нисколько не отзывающійся трусостью.

ДЕМЕТ. Sit fas aut nefas, до тѣхъ поръ, пока не найду потока для охлажденія этого пыла, чаръ для укрощенія этой страсти, per Styga per manes velior. (Уходятъ.)

СЦЕНА 2.

Лѣсъ слизь Рима. Въ сторонѣ избушка. Слышны рога и лай собакъ.

Входятъ Титъ Андроникъ, съ охотниками, Маркъ, Луцій, Квинтъ и Марцій.

ТИТЪ. Охота готова, утро свѣтло и весело, ноля благоухаютъ, лѣса зеленѣютъ. Спустимъ собакъ со своръ здѣсь, и разбудимъ ихъ лаемъ императора и его прекрасную супругу, поднимемъ и принца; грянемъ и охотничью нашу круговую, да такъ чтобы весь дворъ огласился ея звуками. Вамъ, сыновья, поручаю старательно, какъ буду и я, охранять императора. Сильно былъ я въ эту ночь сномъ растревоженъ; только занявшійся день освѣжилъ и успокоилъ меня. (Рога трубятъ; она поютъ: Охота готова!»).

Входятъ Сатурнинъ, Тамора, Бассіанъ, Лавинія, Деметрій, Хиронъ и Свита.

Много добрыхъ утръ вашему величеству! — Столько жь и такъ же добрыхъ и вамъ, государыня. — Я обѣщалъ вамъ охотничій привѣтъ.

САТУР. И прозвучалъ онъ, друзья мои, живо и весело, немного только для новобрачныхъ дамъ раненько.

БАССІ. Что ты на это, Лавинія, скажешь?

ЛАВИН. Скажу, что для меня нисколько; я ужъ битыхъ два часа, иди и болѣе, какъ проснулась.

САТУР. Такъ давайте жь лошадей и колесницы, и за дѣло. — (Таморѣ) Увидишь теперь, государыня, нашу Римскую охоту.

МАРКЪ. Мои собаки, государь, поднимутъ и горделивѣйшаго барса, вскарабкаются и на высочайшую вершину.

ТИТЪ. А моя лошадь не отстанетъ отъ звѣря, куда бы ни побѣжалъ онъ, полетитъ по полю, какъ ласточка.

ДЕМЕТ. А мы, Хиронъ, мы, и безъ лошадей и безъ собакъ затравимъ, надѣюсь, прекраснѣйшую серну. (Уходятъ.)

СЦЕНА 3.

Пустынная часть лѣса.

Входитъ Ааронъ, cъ мѣшкомъ золота.

ААРОН. Человѣкъ не безъ ума подумаетъ, пожалуй, что безъ ума я, зарывая столько золота подъ дерево, чтобъ никогда ужь затѣмъ имъ не пользоваться. Да вѣдаетъ же тотъ, кто составилъ бы такое жалкое обо мнѣ мнѣніе, что золото это должно вычеканить хитрость, которая, ловко поведенная, родитъ отличнѣйшее бездѣльничество. Покойся же, дорогое золото, (Зарывая его) на безпокойство получающихъ милостыню изъ сундуковъ императрицы.

Входитъ Тамора.

ТАМОР. Что такъ мраченъ, любезный Ааронъ, когда все вокругъ радуется? Птицы распѣваютъ на каждомъ кустѣ; змѣя лежитъ, свернувшись, на свѣтломъ солнышкѣ; зеленая листва дрожитъ отъ прохладнаго вѣтерка и бросаетъ пятнистую тѣнь на землю. Сядемъ, Ааронъ, подъ отрадную ея сѣнь; болтливое эхо издѣвается надъ собаками, визгливо отвѣчая звучнымъ рогамъ, и какъ бы удвоиваетъ охоту; посидимъ, послушаемъ какъ они заливаются, а тамъ — послѣ такой же схватки, какая, полагаютъ, была между странствующимъ принцемъ и Дидоной, когда отъ внезапной счастливой грозы, скрылись они въ таинственную пещеру, — можемъ и забыться въ объятіяхъ другъ друга золотымъ сномъ, пока собаки, рога и сладозвучныя птины будутъ убаюкивать насъ, какъ кормилица своего ребенка.

ААРОН. Царица, твоими желаніями управляетъ Венера, моими распоряжается Сатурнъ. Что могутъ означать мертвенно-недвижный взглядъ мой, моя молчаливость и хмурая задумчивость, мои кудри, развившіяся, какъ змѣи, когда онѣ развертываются на что-нибудь недоброе? Нѣтъ, царица, не любовные это знаки. Мщеніе въ сердцѣ моемъ, смерть въ рукѣ моей, кровь и месть стучатъ въ головѣ моей. Слудіай, Тамора, императрица души моей, другаго неба, кромѣ тебя, не знающей, сегодня роковой день для Бассіана; сегодня Филомела его должна лишиться языка; сыновья твои должны разграбить ее цѣломудріе и омыть свои руки въ крови Бассіана. Видишь эту бумагу? подними ее, прошу, и отдай твоему императору пагубнымъ замысломъ чреватый этотъ свитокъ. — Не спрашивай теперь ничего; насъ выслѣдили; часть вѣрныхъ нашихъ жертвъ идетъ сюда, не предчувствуя своей гибели.