Грехи тяжкие (Успенский) — ДО

ГРѢХИ ТЯЖКІЕ.

(Очерки).

I. «Промчался!».

Быстро бѣжитъ пароходъ внизъ по Камѣ, направляясь къ Казани. Въ числѣ прочихъ всякаго званія проѣзжающихъ ѣду и я, возвращаясь въ Петербургъ послѣ продолжительной поѣздки въ Западную Сибирь. Пора! Ужь близятся осенніе дни, идетъ вторая половина августа, — пора! Но съ каждымъ оборотомъ пароходныхъ колесъ, настойчиво и быстро возвращающихъ меня въ обыденныя, привычныя условія внутренней русской жизни, я съ прискорбіемъ начинаю ощущать, что идетъ ко мнѣ, надвигается на меня опять «то же самое», отчего я и поѣхалъ «отдохнуть»… Что-то непрерывно-безпокойное и таящееся не въ личныхъ обстоятельствахъ жизни, а въ глубинѣ обихода жизни общественной, близится ко мнѣ съ каждою минутой и истребляетъ въ воспоминаніяхъ все то «животворное», что дала моя поѣздка; чувствую я, что не удержать мнѣ тѣхъ животворныхъ вѣяній, которыми опахнуло меня кое-гдѣ и кое отъ чего въ чужелальней сторонѣ… И потому я чувствую, что вѣянія эти были мимолетны, жадно схвачены, почти буквально на-лету, тогда какъ то, что приближалось ко мнѣ, было ощущаемо всѣмъ существомъ десятками лѣтъ и воскресало поэтому съ поразительною ясностью.

Дѣло въ томъ, что поѣздка, послѣ которой я теперь возвращался, хотя и продолжалась болѣе двухъ съ половиною мѣсяцевъ, но никоимъ образомъ не можетъ быть опредѣляема словомъ путешествіе. Имѣя цѣлью видѣть въ Западной Сибири только два-три важныхъ для меня по нѣкоторымъ причинамъ пункта (кратковременному пребыванію въ которыхъ я собственно и обязанъ моими животворными впечатлѣніями), я, при огромности сибирскихъ разстояній, большую часть моего времени долженъ былъ тратить исключительно на передвиженіе, на преодолѣніе этихъ варварскихъ пространствъ. Настоящій путешественникъ, любящій осматривать достопримѣчательности, останавливающійся вездѣ, гдѣ есть что-либо достойное вниманія: храмъ, памятникъ, даже хоть только мамонтовъ клыкъ, долженъ бы, былъ на то же пространство пути (болѣе пяти тысячъ верстъ) истратить, даже при самыхъ непродолжительныхъ остановкахъ, въ пять разъ больше времени, чѣмъ могъ истратить я. Никакихъ остановокъ, не имѣвшихъ отношенія къ прямымъ цѣлямъ моей поѣздки, я никоимъ образомъ не могъ сдѣлать и поэтому не проѣхалъ, а почти «промчался» всѣ эти пять тысячъ верстъ, минуя безчисленное множество всякаго рода достопримѣчательностей.

Направляясь въ Сибирь и вплоть до Томска я ѣхалъ по желѣзнымъ дорогамъ и на пароходахъ. Блага цивилизаціи ни на минуту не покидали меня. На николаевскомъ вокзалѣ кондукторъ 00, который занялъ мнѣ отдѣльное мѣсто у окошечка, распорядился моими вещами такимъ образомъ: чемоданчикъ ткнулъ подъ ноги, саквояжъ положилъ на сѣтку противъ моего мѣста, а пальто повѣсилъ такъ, что въ окно не было ничего видно. Давъ ему на чай, я сѣлъ на свое мѣсто и поѣхалъ… и, кажется, на томъ же самомъ мѣстѣ и при той же самой обстановкѣ пріѣхалъ «незамѣтнымъ образомъ» въ Томскъ: передъ глазами саквояжъ, подъ ногами чемоданчикъ и пальто виситъ такъ, что ничего не видать въ окно, Удобства желѣзныхъ дорогъ и пароходныхъ каютъ дѣлаютъ то, что при безостановочной ѣздѣ пассажиръ ѣдетъ какъ «закрытое письмо»: написанное въ Петербургѣ, оно въ неизмѣнномъ видѣ достигаетъ на край свѣта. Соприкосновенія съ «окружающею дѣйствительностью», если не считать однообразія станціонныхъ и буфетныхъ суматохъ, «закрытому» въ вагонѣ или въ каютѣ проѣзжающему нѣтъ почти рѣшительно никакого: сотни верстъ самыхъ характерныхъ, разнообразныхъ мѣстностей могутъ быть вовсе и не замѣчены проѣзжающимъ: саквояжъ, чемоданчикъ и пальто — вотъ та «окружающая дѣйствительность», которую устроилъ кондукторъ № 00 и которая не измѣняется для торопливаго путника тысячи верстъ, ибо во всѣхъ вагонахъ, во всѣхъ каютахъ всевозможныя сѣтки для саквояжей; крючки для пальто и мѣстечки у окошечекъ, — все это приспособлено такъ, чтобы пассажиру было удобно видѣть только собственныя свои вещи, для чего всякія сѣтки и крючки придѣланы и вбиты на однихъ и тѣхъ же мѣстахъ. При такихъ удобствахъ ѣхать «закрытымъ письмомъ», едва ли есть какая-нибудь возможность обогатить себя болѣе или менѣе разнообразными впечатлѣніями.

Обратный путь отъ Томска до Тюмени я сдѣлалъ уже на лошадяхъ. Этотъ родъ передвиженія, казалось бы, уже совершенно не похожъ на способъ передвиженія «закрытаго» письма. Нѣтъ здѣсь ни стѣнъ вагоновъ и каютъ, отдѣляющихъ васъ отъ всего свѣта, нѣтъ ни крючковъ на извѣстномъ опредѣленномъ мѣстѣ, и пальто не заслоняетъ окна, потому что и окна никакого нѣтъ, — кругомъ просторъ, ширь необъятная, передъ глазами не саквояжъ, а сибирскій ямщикъ, живой человѣкъ, съ которымъ можно разговаривать человѣческимъ языкомъ; остановки не у буфетовъ, какъ двѣ капли похожихъ другъ на друга, а постоянно среди новыхъ людей, въ семьяхъ, живущихъ каждая на свой образецъ; пока запрягаютъ лошадей, не только у дружковъ, а и на почтовыхъ станціяхъ, всегда есть время видѣть людей и вести съ ними разговоръ. Словомъ, «окружающая дѣйствительность», въ условіяхъ сухопутной поѣздки на лошадяхъ, совершенно не похожа ни на вагонную, ни на каютную, а «въ самомъ дѣлѣ» настоящая «дѣйствительность» природы и человѣческой жизни. Все это такъ. Но нужно знать особенности сибирской ѣзды, особенности сибирской лошади и ямщика, чтобы понять, почему и этотъ родъ поѣздки среди незакрытой ничѣмъ дѣйствительности могъ ооогатить меня путевыми впечатлѣніями опять-таки въ самыхъ малыхъ размѣрахъ.

До первой станціи отъ Томска проѣзжающіе ѣдутъ обыкновенно не на «настоящихъ» сибирскихъ лошадяхъ и не съ настоящими сибирскими ямщиками. Меня, напримѣръ, везъ еврей на кляченкахъ, которыя, кромѣ гоньбы съ проѣзжими, изнурены уже и городскою работой. Совсѣмъ не то подлинная сибирская тройка и сибирская ѣзда, съ которыми проѣзжій начинаетъ настоящее знакомство только на второй или, вѣрнѣе, на третьей станціи. На этой станціи не выводятъ уже заѣзженныхъ кляченокъ изъ конюшни, а сначала идутъ «ловить» лошадей въ поле. Одно это роняетъ уже въ непривычное въ «сибирскимъ» ощущеніямъ сердце проѣзжающаго зерно какого-то тревожнаго ощущенія. Пока «ловятъ», времени много для разговора, но самое это слово «ловятъ» и значительный промежутокъ времени, употребляемый на это дѣло, смущаютъ васъ и ослабляютъ интересъ къ разговору. «Гонятъ!» — говорить кто-нибудь изъ домочадцевъ, разговаривающій съ вами, и тотчасъ прекращаетъ разговоръ, чтобы бѣжать помочь хозяину, который, наконецъ, «поймалъ и гонитъ». «Помогаютъ» всѣ, кто есть въ это время на дворѣ и даже на улицѣ. Надо махать руками, гаркнуть, даже заорать, чтобы дикія лошади всунулись въ ворота и вбѣжали безпорядочною толпой во дворъ. Съ безпокойствомъ видите вы, что лошади эти — не заѣзженныя клячи, а своевольныя, несмысленныя существа, едва ли даже знающія свои лошадиныя обязанности. Посмотрите, что нужно дѣлать, чтобы надѣть узду на такую несмысленную тварь: добрая хозяйка насыпала овса въ какое-то лукошко и, ласковымъ голосомъ подманивая ни о чемъ недогадывающуюся, крѣпкую, но наивную, растрепанную, какъ растрепанъ ребенокъ, только что валявшійся на сінѣ, лошадку, — осторожно подходитъ къ ней съ лукошкомъ, всячески стараясь сосредоточить все ея вниманіе на овсѣ. А, въ то же время, хозяинъ, какъ будто бы и не обращающій на лошадь никакого вниманія, осторожно подвигается къ этому же дикому, но наивному созданію съ уздой, держа ее, однакожъ, за своею спиной. Съ величайшею осторожностью хозяинъ и хозяйка выполняютъ свои спеціальныя обязанности и послѣ долгихъ стараній, наконецъ-таки, успѣваютъ сдѣлать какъ-то такъ, что когда лошадь прикоснется къ овсу и сдѣлаетъ попытку пошевелить губами, въ ротъ ей попадетъ не овесъ, а желѣзная палка узды, и тогда только наивная тварь очувствуется, рванется, но тотчасъ же опомнится и пойдетъ въ оглобли.

Такимъ образомъ, все, что дѣлается на вашихъ глазахъ, прежде чѣмъ вы поѣдете, не сулитъ вамъ ничего хорошаго. Но ужь совсѣмъ нехорошо начинаете вы чувствовать себя, когда, наконецъ, «все готово» и когда хозяинъ скажетъ:

— Пожалуйте, господинъ, садиться!

Самъ онъ, однакожь, не садится, онъ даже возжей въ руки не беретъ, а только укладываетъ ихъ осторожными движеніями рукъ на козлахъ такимъ образомъ, чтобы за нихъ можно было ловчѣе схватиться, и все время тихохонько произносить: «тпр… тпр…»

— Нѣтъ, ужь садись сначала ты, — говоритъ проѣзжающій, у котораго начинаетъ что-то холодѣть въ груди.

— Да я вскочу съ! Не безпокойтесь! Духомъ взмахну на козлы!

Этихъ успокоительныхъ увѣреній вполнѣ достаточно для того, чтобы проѣзжій окончательно упалъ духомъ и возопилъ:

— Нѣтъ! Ни за что! Садись ты, я сяду потомъ!

— Да не извольте безпокоиться! Духомъ вспорхну!

— Ни за что на свѣтѣ!

— Н-ну!… Михайло, затворяй ворота! Ты, дѣдушка, держи коренную-то… держи, напри на нее!

Ворота заперты, лошадей держать, но когда осторожно усаживающійся ямщикъ, все-таки, старается всячески не дать лошадямъ замѣтить, что онъ беретъ возжи, проѣзжаго нисколько уже не радуетъ и то, что, по его настоянію, ямщикъ уже сидитъ на козлахъ. Напротивъ, страхъ окончательно овладѣваетъ всѣмъ его существомъ и если же, наконецъ-таки, онъ и садится въ повозку, такъ единственно потому, что невозможно этого не дѣлать, точно также какъ преступнику нельзя не класть голову подъ топоръ гильотины.

Наконецъ, голова подъ топоромъ и проѣзжающій въ повозкѣ.

— Отворяй! Пущай!

Что же это такое происходитъ?

По плану деревни, разстояніе отъ того постоялаго двора, гдѣ запрягли тройку, до мѣстной церкви опредѣляется въ версту; отъ церкви до поскотника (караульщика у воротъ для окружающей селеніе загороди) будетъ версты двѣ, а отъ поскотника до торной дороги, окопанной канавами, еще верста. Послѣ слова «пущай!» всѣ эти разстоянія исчезаютъ: испуганный глазъ проѣзжаго едва ощущаетъ обликъ отворяемыхъ старыхъ воротъ и, кажется, одновременно и тутъ же, гдѣ мелькнули ворота, мелькаетъ и храмъ, и поскотникъ, и вотъ чистое поле, — все вмѣстѣ и все какъ во снѣ! Не знаешь, кто тутъ сошелъ съ ума и пришелъ въ неистовство, ямщикъ ли рехнулся, очумѣлъ и въ безпамятствѣ не видитъ: что и онъ, и проѣзжіе, и лошади должны разбиться въ дребезги, или эти лошади взбѣсились и дошли до такого изступленія, что съ ними не справится никакая сила, что ямщикъ въ ужасѣ опустилъ руки и обомлѣлъ…

Чѣмъ все это кончится?

Не раньше какъ на пятнадцатой, верстѣ проѣзжающій, наконецъ, узнаетъ, что такое съ нимъ случилось; оказывается, что ни ямщикъ, ни лошади не впадали въ изступленное состояніе, не бѣсновались, а дѣлали свое дѣло такъ, какъ слѣдуетъ его дѣлать по сибирскому обычаю — просто ѣхали «на сибирскій манеръ». На пятнадцатой верстѣ ямщикъ сразу остановитъ своихъ бѣшеныхъ коней, слѣзетъ съ козелъ, походитъ около повозки, покуритъ, поговоритъ. Но неопытный проѣзжающій, хотя и имѣетъ случай сознать себя непогибшимъ, но еще рѣшительно не въ состояніи придти въ себя и получить хотя бы малѣйшій интересъ къ «окружающей дѣйствительности». Въ пору только отдышаться и почувствовать, что въ тѣлѣ произошло какое-то ужаснѣйшее потрясеніе. Возможность какого-либо вниманія въ окружающему возникаетъ въ неопытномъ проѣзжемъ не ранѣе, какъ на третій, четвертый день знакомства съ сибирскою ѣздой; всѣ же эти дни, несмотря на роздыхи во время ѣзды, всецѣло поглощаютъ вниманіе проѣзжаго на заботахъ единственно только о самосохраненіи. Всякій краткій роздыхъ непремѣнно переходитъ въ бѣшеный неистовый порывъ сибирской ѣзды, и этотъ моментъ бѣшенства ямщика и тройки не скоро перестанетъ потрясать неопытнаго проѣзжаго. Всѣ эти первые дни ѣзды онъ долженъ употреблять единственно на напряженнѣйшее вниманіе къ самому себѣ, къ собственной своей участи, къ изобрѣтенію всякихъ средствъ къ своему спасенію. Онъ придумываетъ, какъ бы ему «выскочить», какъ бы удержаться «руками», упереться «ногами», и только тогда, когда онъ вполнѣ сознаетъ, что всѣ его физическія средства израсходованы, что изобрѣтательныя способности его исчерпаны, когда онъ весь встряхнутъ, какъ мѣшокъ съ орѣхами, — тогда только онъ можетъ, наконецъ, дать волю и умственной дѣятельности, а, слѣдовательно, и вниманію къ окружающей дѣйствительности. На третій, четвертый день, когда принципъ сибирской ѣзды понятъ вполнѣ, когда всѣ «суставы» во всѣхъ направленіяхъ растрясены и когда изнеможеніе охватываетъ человѣка уже съ головы до ногъ, и, притомъ, распредѣляется по всему организму вполнѣ равномѣрно, тогда уже вступаетъ въ свои права и духовная дѣятельность. Еле добравшись до станціоннаго дивана или даже до ступеньки станціоннаго крыльца, можно уже найти въ себѣ возможность для вниманія къ окружающему, къ природѣ, людямъ; можно ощутить и потребность побесѣдовать съ этими людьми.

Но и этотъ родъ поѣздки, какъ видите, не изъ тѣхъ, во время которыхъ впечатлѣнія окружающаго могли бы оставаться въ сознаніи въ законченномъ видѣ. Немногимъ она, конечно, лучше закрытой поѣздки въ вагонахъ и каютахъ, но быстрота и малая возможность остановокъ, — все это заставляло ловить впечатлѣнія мимолетно, и вотъ почему я боялся за ихъ утрату, боялся, что они разсѣятся, какъ дымъ, подъ вліяніемъ надвигавшихся на меня, при возвращеніи, впечатлѣній привычныхъ, не мимолетныхъ, а прочно въѣвшихся въ плоть и кровь… А утратить все то животворное, что осталось въ моихъ воспоминаніяхъ даже послѣ такихъ мимо лѣтныхъ впечатлѣтній, мнѣ было жаль.

— Однако, — можетъ спросить меня читатель, — что же тако «животворное» можно было воспринять въ себя во время такого безостановочнаго мчанья? Двѣ-три остановки, по нѣскольку дней, это, вѣдь, только отдыхъ отъ тряски, качки и бѣшеной ѣзды… А главное, опять-таки, въ чемъ именно животворное-то заключается? Откуда оно, въ чемъ? Вотъ на эти-то вопросы необходимы отвѣтить пообстоятельнѣе!

Дѣйствительно, всѣ эти вопросы требуютъ самаго обстоятельнаго отвѣта и особенно въ виду того, что и самому читателю давно уже желательно воспринять въ свою душу чего-нибудь животворнаго. Но не знаю, будетъ ли для читателя какой-нибудь прокъ и какое-нибудь удовлетвореніе, если я на всѣ его вопросы отвѣчу слѣдующее:

— Все то животворное, что запало въ мои воспоминанія, можетъ быть выражено такимъ образомъ: я былъ радъ и счастлива тѣмъ, что могъ видѣть, хотя и мелькомъ, русскаго человѣка и его подлинномъ видѣ и, слѣдовательно, имѣлъ возможность думать какъ о немъ, такъ и вообще объ условіяхъ русской жизни подлиннымъ образомъ, мыслить подлинными мыслями. Я былъ радъ возможности видѣть русскихъ людей всякаго званія, всякаго свойства, худыхъ и хорошихъ, въ ихъ настоящемъ, подлинномъ видѣ и, слѣдовательно, могъ мыслить обо всемъ видимомъ, не окорачивая свою мысль, не осаживая ее соображеніями временными, мѣшающими видѣть подлинную суть хорошаго или худаго явленія, — вотъ въ чемъ было то «животворное», что я боялся утратить.

Я знаю, что это объясненіе рѣшительно не удовлетворитъ читателя, прежде всего, потому, что онъ далеко не часто испытывалъ удовольствіе судить о томъ, что такое русская жизнь, вполнѣ безпристрастно, безъ затемнѣнія подлинныхъ фактовъ ея какими-либо (безпрерывными, притомъ же) неподлинными, временными соображеніями. А разъ онъ не испытывалъ этого удовольствія, хотя изо дня въ день и живетъ среди самыхъ, повидимому, настоящихъ условій русской жизни и ощущаетъ ее самымъ реальнымъ образомъ, то рѣчи мои о какой-то еще другой подлинной русской жизни должны показаться ему не имѣющими никакого основанія.

— Такъ все это не подлинное? — въ изумленіи воскликнетъ онъ и тотчасъ же завалитъ меня самыми реальнѣйшими фактами жизни. — Помилуйте! Мнѣ только сорокъ лѣтъ, а посмотрите на меня? И это отъ неподлинной жизни?…Что могу я отвѣтить на это, кромѣ самаго полнаго согласія съ тѣмъ, что жизнь его прошла среди самыхъ подлинныхъ фактовъ? А если я соглашу съ съ моимъ возражателемъ, такъ о чемъ же тогда я говорилъ раньше? И тамъ, и тутъ оказывается одна и та же подлинная русская жизнь.

Положеніе мое, какъ видите, весьма затруднительное, тѣмъ болѣе, что, соглашаясь съ моимъ возражателемъ, я никоимъ образомъ не могу отступиться и отъ того, что сказалъ въ объясненіе сущности животворныхъ впечатлѣній моей поѣздки. Очевидно, надобно выбираться изъ того нелѣпаго положенія, въ которое я сталъ, и я попробую это сдѣлать уже при чужой помощи. Читатель не посѣтуетъ на это небольшое отступленіе, такъ какъ оно хоть слегка, а, все-таки, поможетъ намъ выяснить наши запутанныя мысли о подлинной и неподлинной русской жизни.

II. Случайный разговоръ. — «Самъ» да не свой.

I.

Какъ я былъ доволенъ, когда мои печальныя мысли были неожиданно разсѣяны дорожнымъ приключеніемъ! Когда уже было совсѣмъ темно, равномѣрный шумъ пароходныхъ колесъ и машины вдругъ превратился въ какую-то шумную сутолоку: послышались пронзительные свистки, пароходъ закачало, вода заплескала въ окна и, наконецъ, весь корпусъ парохода потрясло до основанія. Очевидно, онъ крѣпко ударился во что-то и сталъ.

— Конкурренція! Очень просто! — говорилъ тономъ знатока какой-то изъ пассажировъ, когда всѣ бывшіе на пароходѣ, толкая и давя другъ друга, всею массой высыпали на верхнюю палубу.

Тьма была глубокая, чисто-осенняя.

— Ему, подлецу, даютъ свисткомъ сигналъ: «помоги!» а онъ ишь претъ, ухомъ не ведетъ! — говоритъ еще кто-то, но кто — разобрать было нельзя. — Чѣмъ бы помочь…

«Онъ» былъ чей-то пароходъ, который, во-первыхъ, наскочилъ на нашъ, не предупредивъ никакими знаками, и, во-вторыхъ, шелъ, не обращая на насъ никакого вниманія. Баржа его едва не разбила корму нашего парохода.

— Это что вы изволите говорить? Чтобы, то-есть, онъ помогъ намъ?

— Да! Я говорю: ему, подлецу, свистятъ: «помоги!» а онъ…

— А онъ и ухомъ не ведетъ?

— Видите, претъ, точно не слышитъ!

— А вы желаете, чтобы помогъ конкуррентъ-то?

— Конечно, онъ…

Не давъ договорить фразы, невидимый возражатель раскатился самымъ отчаяннымъ смѣхомъ:

— Помогъ? конкуррентъ-то?… Ха-ха-ха!… Боже мой милосердый! Это чтобы конкуррентъ-то помогъ?… Ха-ха-ха!… Просто отчихаться не могу, что вы сказали!…

Этотъ смѣхотворъ дѣйствительно и хохоталъ, и кашлялъ, и чихалъ. Съ хохотомъ и чиханьемъ онъ, оттѣсненный толпой отъ собесѣдника, не преминулъ, однакожъ, прокричать ему откуда-то изъ дальняго угла:

— Вотъ если бы вы пожелали, чтобы васъ съ пароходомъ ко дну пустить или, напримѣръ, пополамъ разсадить пароходъ, вотъ это бы онъ съ удовольствіемъ! Сдѣлайте одолженіе!… А вы желаете, чтобы помогъ? спасъ? конкуррентъ-то?… Конкуррентъ чтобы спасъ, да? Чтобъ! дьяволъ вамъ слюбезничалъ? сатана-то чтобы подобрѣлъ?… Ужь это напрасно!… Не такія времена!… Разсадить, утопить — такъ!… А то чтобы…

Скоро совсѣмъ не стало слышно его рѣчи, хотя его хохотъ и чиханье опять слышались откуда-то долгое время. Его болтовня развеселила публику, да и я чувствовалъ себя очень хорошо, потому что ясно видѣлъ, что мы застряли на весьма продолжительное время. Пароходъ такъ солидно врѣзался въ берегъ носомъ, что верхняя палуба его была замѣтно поката. Куда мы врѣзались, за темнотою нельзя было разобрать, но съ берега доносились человѣческіе голоса; слышались слова и рѣчи, исполненныя «меда и дегтя» по отношенію къ пароходу «вообще» и въ особенности недоброжелательныя къ пароходному начальству.

— Вотъ такъ ловко воткнулся! Посиди, погуляй тутъ у насъ съ недѣльку!

— Такъ васъ и надо, мошенниковъ! Только съ насъ дерете. А-а-а! воткнулся! — оралъ въ глубокой тмѣ, очевидно, чей-то пьяный голосъ.

— Капитанъ! — зѣвалъ кто-то звѣрскимъ хрипомъ. — Деньги отдай, слышь? Протоколъ составлю!

— За что деньги? — спрашивалъ кто-то изъ пассажировъ.

— У меня плотъ на этомъ мѣстѣ стоялъ… двѣсти деревъ! За что!… Я васъ проберу! Капитанъ, выходи! Деньги отдавай!

— Прр-тколъ на нихъ, подлецовъ!

Такія недружескія отношенія берега къ пароходу и производили далеко не благопріятное впечатлѣніе и отнюдь не сулили скораго избавленія отъ бѣды, и я видѣлъ, что, благодаря участію судьбы, я имѣю время не вдругъ попасть въ «срединныя мѣста».

— Чего тамъ орете? — сказалъ, наконецъ, капитанъ невидимымъ существамъ. — Какіе плоты? Что врешь, оселъ? Сколько васъ тамъ? Берите по рублю на человѣка, идите работать.

— Ребята! Слышь! по рублю!

Въ темнотѣ слышно шлепанье по грязи множества ногъ.

— Ру-у-у-б-лю! — въ кулакъ гудитъ кто-то.

— Ау!

И какъ бы съ горы шлепаются звонко и плотно въ грязь чьи-то ноги. «Рубль», очевидно, дѣйствуетъ.

— Живѣй, живѣй! — понукалъ капитанъ.

Скоро засвѣтился на берегу фонарь, очертились облики какихъ-то темныхъ фигуръ.

— Водочки по стаканчику, ваше благородіе! Въ холодную воду лѣзть надо.

Скоро явилась и водка; враждебнаго тона какъ не бывало. Деготь кончился, начался медъ.

— Благодаримъ покорно! Дай Богъ вамъ!

— Ну, ладно, ладно, живѣй! Шевелись!

На берегу появились еще фонари; босые люди въ рваныхъ рубахахъ и штанахъ полѣзли въ холодную воду. Въ рукахъ у нихъ были какія-то жердины, которыя, сравнительно съ огромными размѣрами обнаружившейся, благодаря мели, носовой части парохода, казались просто зубочистками. Нельзя было и мысли допустить, чтобъ эти зубочистки могли совершить что-нибудь путное съ этою массой желѣза, которая плотно, со всего разбѣга, была втиснута въ крутой берегъ изъ цѣпкой, желѣзистой глины. Рѣшивъ, что съ этими зубочистками микроскопическія фигурки рабочихъ не совершатъ ничего путнаго, я ушелъ въ свою каюту и спокойно улегся спать. Крики, охи и всѣ тѣ разнороднѣйшіе звуки, обличающіе тяжелый народный трудъ, доносившіеся въ круглое открытое окно, ни мало не безпокоили меня. Я начиналъ уже дремать, когда пароходъ вдругъ шевельнулся, осѣлъ въ воду и поплылъ. И тотчасъ же съ берега понеслись опять самыя несимпатичныя для парохода слова:

— Стой! Отдай деньги!

— Деньги отдай! Дьяволы этакіе!

— Ребята, уходитъ! Не пущай!

— Садись въ лодку!

— Протоколъ! Стой! Мошенники!

— Гони, ребята! Уйдетъ!

Но пароходъ не ушелъ. Въ то же круглое окно очень скоро послышались опять медовыя рѣчи. Мужики, подплывшіе на лодкѣ, вѣроятно, полностью получили деньги.

— Благодаримъ покорно!

— Дай Богъ вашскобродію много лѣтъ!

— Счастливо!

— Дай вамъ Господи!

И пароходъ понесся еще быстрѣе прежняго, стараясь наверстать «опозданіе», да и мѣсяцъ, къ тому же, выглянулъ откуда-то крошечною точкой свѣта.

«Нѣтъ, — подумалъ я, — мчитъ-таки въ страну сѣвера». Захватило меня какое-то темное, тоскливое настроеніе. Спать я не могъ и пошелъ въ рубку, чтобы тамъ почитать какую-нибудь книжку. И здѣсь, благодаря счастливому случаю, я неожиданно получилъ такое душевное облегченіе, какого и ожидать было невозможно.

II.

— Рѣшительно, какъ подумаешь… чортъ его знаетъ, что та кое творится… Какъ же тутъ жить?…

— Ну, брать, какъ тамъ не мудри, а жить надо! Хочешь-не хочешь, а живи!

— Ну, ужь на это, я, другъ любезный, не согласенъ… Я, вѣдь человѣкъ… тоже совѣсть есть… Что же это за жизнь, ежели я, ежели я, напримѣръ…

— Ежели ты! Ежели ты будешь умствовать, такъ и пропадешь. А ты бы взялъ примѣрѣ, какъ Сладкопѣвцевъ живетъ, вотъ бы и хорошо было. Ты, что, помнишь Сладкопѣвцева-то?

Этотъ разговоръ я слышалъ, поднимаясь въ рубку, и прервалъ его, появляясь въ ней, на послѣднемъ словѣ собесѣдниковъ. При всемъ моемъ желаніи не быть для нихъ помѣхой, для чего я тотчасъ же углубился въ самое пристальное перелистываніе старыхъ пароходныхъ книгъ, и я самъ, и собесѣдники, все-таки, должны были истратить нѣсколько мгновеній на то, чтобы оглядѣть другъ друга и взаимно оцѣнить, что «мы» вообще за люди такіе? Собесѣдники были молодые люди. Я встрѣчалъ ихъ во время пути въ числѣ пассажировъ третьяго класса, теперь же, по случаю поздняго времени, когда пассажиры перваго и втораго класса укладываются спать и рубка пустѣетъ, они безпрепятственно могли напиться въ ней чаю, сдѣлать это не спѣша и потолковать безъ помѣхи отъ шумныхъ разговоровъ среди пассажировъ третьяго класса. Несмотря на грубость и простому одежды, нельзя было не замѣтить, что эти молодые люди не крестьянскаго происхожденія; по всей вѣроятности, они были изъ семей какихъ-нибудь городскихъ сословій, и, притомъ, семей хоть и не богатыхъ, но опрятныхъ, вообще не изъ числа семей темнаго царства. По тону разговора и даже по смыслу только двухъ-трехъ слышанныхъ мною фразъ, нельзя было не понять, что и грамота, книжка, не чужда имъ, и хотя понята въ умѣренныхъ размѣрамъ, но понята толково.

Одинъ изъ юныхъ собесѣдниковъ былъ плотный, румяный парень съ открытымъ и свѣтлымъ лицомъ. Пользуясь случаемъ безъ помѣхи «попить чайку», онъ, съ большимъ удовольствіемъ во всемъ лицѣ, развязывалъ какіе-то узелки и корзиночки съ множествомъ всякаго рода, очевидно, дома напеченныхъ съѣстныхъ прелестей. Другой, его товарищъ, былъ не такой: худощавый, костлявый, повидимому, очень нервный; это можно было замѣтить по безпрестанному, торопливому куренію, какъ говорится, «папироса за папиросой», по той сосредоточенной, крѣпкой задумчивости, которая лежала на его худощавомъ лицѣ и въ большихъ темныхъ, выразительныхъ глазахъ. Протянувъ ноги на двѣ ковровыя табуретки и почти полулежа лѣвою стороной на столѣ, онъ поминутно и нервно ерошилъ свои жидкіе бѣлокурые волосы. Оглядѣли собесѣдники меня также, какъ и я ихъ, и, вѣроятно, не найдя во мнѣ никакой помѣхи для продолженія разговора, тотчасъ же возобновили его:

— Какой Сладкопѣвцевъ? — очевидно, совершенно не думая ни о какомъ Сладкопѣвцевѣ, небрежно и задумчиво проговорилъ худощавый; но едва проговорилъ, какъ тотчасъ же съ нервнымъ и непріятнымъ волненіемъ, безжалостно комкая едва закуренную папиросу въ мѣдной, полной окурковъ пепельницѣ, прибавилъ:

— А чортъ его дери, твоего Сладкопѣвцева! Очень мнѣ нужно помнить всякую дрянь!…

— Вотъ и напрасно!… Всякую дрянь! Еслибъ ты не оралъ и не бѣсновался, а выслушалъ, такъ и понялъ бы, въ чемъ дѣло…

— Поймешь тутъ чорта съ два!

Худощавый и нервный собесѣдникъ опять зажегъ и задымилъ папиросой.

— Что-нибудь да поймешь! — простодушно и не забывая уплетать вкусныя печенья, неспѣша проговорилъ румяный товарищъ.

— Ну, такъ говори. Не тяни. Что такое? Какой такой Сладкопѣвцевъ? Ничего не помню!

— Какъ же ты не помнишь этого великолѣпнаго кутейника? Гигантъ, силачъ, пьяница и разбойникъ? Неужели не помнишь?

— Не тяни, ради Христа! За какимъ чортомъ я буду помнить? Говори просто, въ чемъ дѣло, наконецъ! — и что-то даже жалобное послышалось въ нетерпѣливой рѣчи худощаваго.

— Дѣло-то именно въ томъ и есть, что надобно знать, что такое это за натура… На мой взглядъ ему бы самый разъ жить во времена Стеньки Разина. Пограбить и даже, пожалуй, кровушки повыточить. Какимъ образомъ ему удалось окончить семинарію, понять невозможно. Впрочемъ, плутъ порядочный, проведетъ и выведетъ… Однимъ словомъ, окончилъ, и даже невѣсту сталъ искать, да вдругъ открывается такъ называемый «институтъ» урядниковъ… Самое подходящее дѣло! Плеть въ лапѣ непрерывно, револьверъ, кажется, сабля, и, въ концѣ-концовъ «верхомъ»! Все пришлось въ самый разъ и онъ прямо вкатилъ въ этотъ самый «институтъ»… Въ самое короткое время раздуло, разнесло его. Угощенія на каждомъ шагу, потому кулаковъ и всякихъ обиралъ — тьма!… По части женскаго пола, — фабрики, заводы, — тоже тьма вообще въ нашихъ мѣстахъ. А по части вообще «упорядоченія» и содѣйствія — и говорить нечего! Съ незапамятныхъ временъ у насъ идутъ распри крестьянъ съ помѣщиками, и даже крестьянъ съ крестьянами. Сладкопѣвцеву все это на руку: скачетъ, нанайкой хлещетъ, закусываетъ, пьетъ, опять скачетъ…

— Послушай! — нервно перебилъ худощавый. — Ты къ чему это плетешь канитель?

— Какъ къ чему? Ты о чемъ говорилъ-то?

— Такъ эта чертовщина развѣ касается совѣсти?

— А зачѣмъ же бы я и говорилъ-то?

— Такъ говори, говори пожалуйста! Только, ради Христа, не тяни!… Въ чемъ дѣло — вотъ главное…

— Ну, шутъ съ тобой… Такъ ты, прежде всего, возьми себѣ въ голову, каковъ былъ это звѣрь…

— Взялъ! вижу, — дальше!

— Ну, кое-когда мы еще съ нимъ встрѣчались, но потомъ я просто ужь сталъ его опасаться, — сущій разбойникъ и, притомъ, на всѣ руки. Какъ, бывало, завижу, сейчасъ на другую сторону улицы или въ переулокъ… А затѣмъ года три я совсѣмъ его нигдѣ не встрѣчалъ и даже думать о немъ забылъ. И вдругъ, съ мѣсяцъ тому назадъ, иду по базару; глядь — Сладкопѣвцевъ! Еле даже узналъ его… Не только нѣтъ ничего разбойничьяго, — напротивъ, даже какъ бы благообразіе какое… Ей-Богу! Кажется, морда, а ничего, будто что-то и скромное нашлось въ ней… И, главное, въ штатскомъ, то-есть уже, очевидно, не урядникъ… Столкнулись носомъ къ носу, — ну, конечно, нельзя не сказать слова: «Ты, что-жь, говорю, теперь? Въ какой должности?» — «Да пока еще такъ… безъ мѣста». — «Почему же ты изъ урядниковъ-то вышелъ? Выгнали?» — «Ну, вотъ! Меня-то! Нѣтъ, я вышелъ добровольно». — «Отчего?» На этотъ вопросъ онъ не сразу отвѣтилъ, а подумалъ, табаку даже понюхалъ и говоритъ: «Отчего? Это надобно тебѣ разсказать подробно… Пойдемъ въ трактиръ… Я кстати, радъ, говоритъ, посовѣтоваться съ тобой». Пошли.

— А это тоже… относится къ тому-то разговору?

— Я не буду съ тобой говорить ни одного слова, ежели ты будешь перебивать!

— Нѣтъ, я спрашиваю, относится это къ моему… о чемъ я?…

— Относится! Замолчи, пожалуйста! Отчего ты не пьешь чаю? Хоть бы пилъ и не болталъ. Если ты меня будешь перебивать…

— Нѣтъ, нѣтъ! Говори же, наконецъ!

И опять нервный собесѣдникъ сердито мялъ недокуренную папиросу въ пепельницѣ.

— Пришли въ трактиръ, спросили чаю. "Ну, говорю, въ чемъ дѣло? — «А вотъ въ чемъ… Два мѣсяца тому назадъ пріѣзжаю я, говоритъ, въ село Кубышкино». — "Это, спрашиваю, туда, гдѣ ты воевалъ-то? — "Туда, говоритъ. Оглядѣлъ я, по просьбѣ судебнаго пристава (хорошій парень) имущество у двухъ мужиковъ, для описи, т.-е. разузналъ, за что можно приставу схватиться, и пошелъ въ волость пить чай. Сижу. Пью. Старшина и говоритъ, между прочимъ: "Сегодня, говоритъ, попова дочь, Прасковья Ивановна, жениховъ смотритъ, выбираетъ; отецъ-то Иванъ еле живъ, дочери мѣсто сдаетъ; тамъ, говоритъ, изъ губерніи начальство прислало пять человѣкъ — выбирай любаго! «А Прасковья-то, — говоритъ Сладкопѣвцевъ, — давно меня за живое забирала, скульптурная, говоритъ, дѣвица, натуральные, говоритъ, турнюры повсемѣстно… Брюнетка и глаза — сохрани Богъ!… Заинтересовало, говоритъ, это меня, думаю, пойду я къ попу, послѣ чаю, посмотрю. Вѣдь, это очень любопытно: не женихи выбираютъ невѣсту, а невѣста сама изъ пятерыхъ выбираетъ по вкусу… „Пятыя сутки, говоритъ старшина, живутъ женихи-то. Поятъ, кормятъ ихъ, а она сидитъ въ сторонѣ, въ каждаго взоромъ проникаетъ“. До того, говоритъ, мнѣ сдѣлалось „въ охотку“ поглядѣть собственно на Прасковью, — какова-то она въ такомъ положеніи? — что какъ только я допилъ чай, тотчасъ же и маршъ туда!» Заглянулъ онъ сначала въ попову кухню — пекутъ и жарятъ! Поболталъ съ прислугой, пошелъ въ комнаты и вотъ что, по его разсказу, съ нимъ случилось: «Какъ только, говоритъ, я вошелъ, какъ только взглянулъ на Прасковью, вижу: вся она находится въ самомъ животрепещущемъ состояніи. Глянула она на меня, глянулъ и я на нее… Оглядѣли оба съ ней жениховъ, поняли сразу ихъ изнуренное тѣлосложеніе, почуяли что-то, опять другъ на дружку взглянули… и вдругъ точно огнемъ меня въ темя ударило… „Пойду опять въ духовное званіе! Женюсь на Прасковьѣ! Одна дочь у отца, все имѣніе намъ — чего лучше надо?“ И она, въ ту же секунду, сразу поняла, что у меня въ башкѣ проскользнуло. Что же ты думаешь? Не вытерпѣли, вѣдь, оба! Посидѣлъ-посидѣлъ я, всталъ, иду; гляжу, и она — шмыгъ изъ залы, а въ сѣняхъ и очутились другъ противъ друга. Безъ замедленія говорю: „такъ и такъ, Прасковья Ивановна“. И не дослушала: „Да, да, да! Согласна, хлопочите!“ И во всѣхъ отношеніяхъ въ самомъ животрепещущемъ состояніи! Коротко сказать: закипѣло дѣло. Жениховъ на утро свезли на вокзалъ въ одномъ тарантасѣ, какъ телятъ, сдали въ вагонъ. Всю семью Прасковья тотчасъ же подняла на ноги. Я тоже не дремалъ. Словомъ, пошло писать. Теперь вотъ хлопочу. И она тоже, Прасковья-то, изо-всѣхъ силъ старается и сейчасъ, говоритъ, съ матерью здѣсь, въ номерахъ стоитъ… Субсидію привезла на подмогу». Разсказалъ онъ все это и говоритъ мнѣ: «Такъ какъ ты думаешь? Не проиграю я съ духовною-то частью? Вѣдь, я на хорошемъ счету. Могу въ становые, въ исправники — карьера, вѣдь! А съ другой стороны…» Ну, братъ, тутъ ужь я не помню, что такое онъ мнѣ бормоталъ; больше все насчетъ всякихъ коммерческихъ выгодъ той и другой карьеры. Я сидѣлъ противъ него, смотрѣлъ и просто ушамъ своимъ не вѣрилъ.

Румяный на минуту остановился и, перемѣнивъ тонъ, спро силъ своего собесѣдника съ добродушною ироніей:

— Ну, что, понимаешь теперь, о чемъ рѣчь? «Относится» или «не относится» къ твоимъ-то разсужденіямъ? Какъ, по-твоему?

— Да, братъ, очень и очень относится! — уже не нервно, а просто и серьезно проговорилъ худощавый. Онъ даже пересталъ лежать, спустилъ ноги съ табуретокъ, сѣлъ и, глядя на разскащика пристальнымъ и внимательнымъ взоромъ, проговорилъ:

— Продолжай; пожалуйста! Что же дальше?

— Я говорю, что не помню, что такое онъ мнѣ высчитывалъ. Но все это меня такъ изумило, что я совсѣмъ не слушалъ его, и говорю, между прочимъ: «Послушай, Сладкопѣвцевъ, вѣдь, ты хочешь попасть въ то же Кубышкино?» — «Да, туда!» — говоритъ. — «Но, вѣдь, тамъ тебя мужики ненавидятъ? Вѣдь, ты тамъ чортъ знаетъ что дѣлалъ? крыши ломалъ, людей билъ?» — «Это вѣрно. Такъ что-жь? — говоритъ. — Тогда была должность такая» — «Тогда, говорю, ты съ нагайкой былъ, а теперь хочешь…» — «Я, говоритъ, даже и не понимаю, о чемъ ты говоришь: то одна должность, а это другая!» И все, что я ему ни говорилъ, — какъ къ стѣнѣ горохъ! «То была одна должность, а это другая…» Ну, ужь подивился я этой деревянной душѣ!

Румяный и плотный юноша при послѣднихъ словахъ и самъ немного взволновался. Выливая изъ чайника остатки жидкаго чая, онъ еще разъ сказалъ:

— Ну, видишь теперь, что «относится»?

— Вижу, вижу, братъ!

Задумчивый собесѣдникъ низко нагнулся надъ столомъ, царапалъ по немъ спичкой и, крѣпко раздумывая о слышанномъ, заговорилъ:

— Сладкопѣвцевъ твой самая современная фигура! Какъ разъ Для нынѣшнихъ временъ! «Исполняй должность! Стой и дѣйствуй тамъ, гдѣ тебя поставили, исполняй, что прикажутъ, и ничего больше отъ тебя не требуется…» Я вотъ про себя скажу: бывало, какъ жилъ я у отца, на мельницѣ, такъ, право, чувствовалъ, что есть на свѣтѣ какое-то существо, которое можетъ про себя сказать: я, молъ, самъ. Встану я утромъ самъ, самъ надумаю, что дѣлать,: самъ разсержусь на то, что мнѣ не по душѣ, самъ и порадуюсь хорошему… Вообще, тогда я понималъ, зачѣмъ у меня глаза, руки, ноги… Зналъ, что мнѣ надо. А пришло времячко, такъ въ то же мгновеніе почувствовалъ, что ужь теперь я не «самъ» и «не свой»… Нѣтъ, братъ, шалишь! И глазами гляди, какъ по должности положено, и поступай, какъ сказано, и чувство выражай, когда слѣдуетъ!… Аминь, братъ!