Две семьи (Шеллер-Михайлов) — ДО

I.

Мы — мой отецъ, моя мать и я — жили въ большомъ, каменномъ казенномъ домѣ. Мой отецъ былъ не важная птица, получалъ одиннадцать рублей съ копейками мѣсячнаго жалованья и пользовался небольшой даровою квартирой. Въ сущности это была не квартира, а просто комната въ два окна, раздѣленная на три части перегородками. Одна часть служила гостиной, другая — спальней, третья — передней. Кушанье мы готовили въ общей для пяти семействъ кухнѣ.

При воспоминаніи о прошломъ, мнѣ постоянно кажется, что мы жили не въ квартирѣ, не въ своемъ углу, а въ тюрьмѣ. Это можетъ показаться страннымъ постороннему человѣку, но все-таки я не могу иначе представить себѣ нашего стараго жилища. Нашъ домъ дѣйствительно походилъ на тюрьму. Длинные, широкіе, полутемные коридоры, гдѣ во время ночного затишья такъ гулко отдавались подъ сводами и крики безчисленныхъ кошекъ, и мѣрные шаги сторожа, и тяжелая поступь запоздалаго жильца; два ряда дверей направо и налѣво, очень близко помѣщенныхъ одна къ другой и свидѣтельствовавшихъ, что у жителей дома очень тѣсны помѣщенія; оборванный и грязный солдатъ инвалидной роты на подъѣздѣ, обыкновенно, грубый и недовольный нещедрыми, запивавшими жильцами; гнилой запахъ отъ нечистотъ и масляныхъ фонарей, смѣшанный съ запахомъ щей, ржаного хлѣба и махорки, которую курилъ и этотъ часовой, и бѣдные обитатели жалкихъ конуръ; вѣчный полумракъ коридора, не выметаемый по недѣлямъ соръ отъ дровъ, разносимыхъ по квартирамъ, и отъ ушатовъ съ помоями, выносимыхъ изъ квартиръ; рѣшетки у оконъ, сдѣланныя съ тѣхъ поръ, какъ убился одинъ счастливчикъ изъ ребятъ нашего дома, вылетѣвшій на мостовую во время отсутствія своей матери; тѣснота въ квартирахъ; бѣдность, часто отсутствіе всякой обстановки въ жилищахъ — все это сливается теперь вмѣстѣ въ моей памяти, и мнѣ чудится, что я провелъ дѣтство не въ жилищѣ свободныхъ людей, а въ тюрьмѣ, наполненной преступниками, обреченными на семейное заключеніе. Если ваше дѣтство прошло при болѣе счастливой обстановкѣ — я радуюсь за васъ…

II.

Въ нашемъ домѣ шла невеселая жизнь. Я сказалъ, что при воспоминаніи объ этомъ домѣ я всегда представляю себѣ тюрьму. Я долженъ прибавить, что при воспоминаніи объ этой жизни мнѣ всегда представляется ночь и тьма. Это тоже должно казаться вамъ страннымъ, но это такъ.

Все мое дѣтство сливается въ моей памяти въ какой-то длинный рядъ ночей, во мракѣ которыхъ мнѣ трудно разглядѣть хотя ясный, сверкающій тепломъ и свѣтомъ день. Порой мнѣ самому дѣлается досадно, что изъ этого непрогляднаго мрака не свѣтитъ ни одного яркаго дневного луча, какъ-будто тамъ дѣйствительно была одна сплошная ночь. Я стараюсь дать себѣ отчетъ, почему это ускользаютъ изъ моей памяти дни, и мало-по-малу, это обстоятельство начинаетъ дѣлаться яснымъ для меня. Я вижу, что они существовали и въ этой тюрьмѣ, и въ моемъ дѣтствѣ, но это были безцвѣтные, однообразные дни. Это были сплошные будни. Бывало, займется утро, я открываю глаза и прислушиваюсь: въ комнатѣ все пусто, все тихо, и развѣ только очень тонкій слухъ можетъ различить, какъ быстро щелкаетъ игла по лощеному полотну, какъ иногда шуршитъ это полотно, быстро поворачиваемое работающею рукою.

Лежать и не спать въ этомъ затишьи нѣтъ никакой возможности; въ немъ можно только спать или заниматься какимъ-нибудь дѣломъ, — иначе оно тяготить, давитъ, раздражаетъ нервы. Я поднимаюсь съ постели, выхожу босикомъ въ гостиную изъ-за перегородки; въ гостиной у окна сидитъ моя мать и торопливо шьетъ. Какое у нея озабоченное, худенькое, желтоватое лицо, съ мелкими морщинками около прищуривающихся надъ строчкой глазъ, съ красными и припухшими вѣками, какъ болѣзненно изогнутъ ея тонкій станъ надъ шитьемъ, грудь вдавлена, когда-то стройная спина выглядитъ старческой, сутуловатой.

Еще мгновеніе — и я уже нахожусь около матери. Она откладываетъ работу на столъ, поднимаетъ меня на руки, цѣлуетъ и, выпрямляясь, откидывается на спинку стула, — въ этомъ движеніи ясно видно изнеможеніе. Она рада разогнуть на мигъ свою спину. Еще мгновенье — и она пошлетъ меня одѣваться, приготовить мнѣ чашку снятого молока, поправитъ въ кухнѣ горшокъ со щами, поставленный въ печку, всполоснетъ и вытретъ руки, и снова, шьетъ, шьетъ, шьетъ.

Ей двадцать пять лѣтъ; она узко перемѣнила вторыя очки.

Чай допитъ. Что мнѣ дѣлать? Не почитать ли азбуку? Я подвигаю скамейку къ ногамъ матери и сбоку кладу на ея платье замасленную книжонку.

— Бо-то-ро-ди-ца дѣ-во ра-дуй-ея, — складываю я, медленно и картавя.

Мать слушаетъ, не переставая шить.

— Мама, что значитъ дѣворадоваться? — спрашиваю я, не понимая смысла складываемыхъ словъ.

Мать улыбается и объясняетъ мнѣ непонятныя слова.

Чтеніе начинаетъ мнѣ надоѣдать. Я оставляю книгу, беру лоскутки и шью платье куклѣ. Я игралъ въ куклы. Я не любилъ лошадокъ, касокъ, ружей. Впрочемъ, и то сказать — куклы изъ тряпокъ можно было шить дома, въ нихъ можно было играть одному, а ружья и каски требуютъ денегъ, и ими непремѣнно нужно хвастать передъ кѣмъ-нибудь — иначе не выйдетъ никакого удовольствія. Это я знаю по опыту. Разъ мнѣ купили каску, всю покрытую сусальнымъ золотомъ. Я ее надѣлъ, постоялъ передъ зеркаломъ, походилъ по комнатѣ походкою нахохлившагося пѣтуха, присѣлъ въ уголокъ, — сидѣлъ, сидѣлъ, поглядывая на всѣхъ, и вдругъ разревѣлся.

— Что съ тобой? — спросила съ удивленіемъ мать.

— Я… я… не хочу быть въ колпакѣ! — хныкая, произнесъ я.

— Ну, такъ сними киверъ, — посовѣтовала мать, все-таки не понимая причины моихъ слезъ.

Только послѣ допытались мои родители, что причиной моихъ слезъ послужила слышанная мною однажды, но вспомнившаяся мнѣ при этомъ случаѣ поговорка: «всѣ люди, какъ люди; одинъ дуракъ въ колпакѣ». Съ этой поры я уже не измѣнялъ кукламъ, покуда онѣ не смѣнились книгой.

Часы, между тѣмъ, бѣгутъ за часами, а мы съ матерью все шьемъ, вплоть до обѣда; послѣ обѣда мы опять шьемъ до кофе; потомъ меня уже начинаетъ томить дремота. Я радъ вечернему чаю, я радъ наступленію ночи, я радъ возможности уснуть.

III.

Иногда дни немного разнообразились тѣмъ, что я обѣдалъ одинъ. Мнѣ подавалась на блюдечкѣ манная каша и небольшой кусокъ вчерашней говядины.

— Мама, а что же ты не кушаешь? — спрашиваю, бывало, я.

— Я не хочу сегодня ѣсть; я напьюсь кофею; готовить было лѣнь, — отвѣчаетъ мать и приноситъ себѣ кофе.

Она пьетъ его и ѣстъ полубѣлый хлѣбъ. Я спокойно наслаждаюсь своею ѣдою. Я не знаю, что у насъ нѣтъ ни гроша въ домѣ, что мать голодна.

Бывало и другого рода разнообразіе: отецъ присоединялся къ намъ, окончивъ свои дежурства на службѣ. Маленькій ростомъ, сильно плѣшивый, съ сѣдыми завитками на вискахъ, съ полнымъ, розовымъ, но обрюзгшимъ лицомъ, ходящій мелкими, торопливыми шажками, онъ выглядѣлъ старше своихъ лѣтъ. Ему не везло по службѣ, потому что онъ былъ низокъ ростомъ и плѣшивъ, а начальство искало высокихъ ростомъ и густоволосыхъ людей. Но, несмотря на это, онъ глядѣлъ на все какъ-то невозмутимо ясно и иногда добродушно улыбался, даже въ самыя горькія минуты. Это не была покорность, это не была апатія; это было холодное, неотразимое сознаніе, что исхода нѣтъ.

— Пока живется, будемъ жить; умремъ, и слава Богу. Сынишку бы только поднять на ноги, — торопливо говорилъ онъ, моргая глазами и улыбаясь.

А что, если бы я умеръ? О, отецъ горько, горько поплакалъ бы и надо мною и все-таки подумалъ бы про себя:

— Все же слава Богу, что умеръ, а не сиротой остался.

Отецъ, появляясь въ нашей квартирѣ, чинилъ мебель, ходилъ за матушку на рынокъ, стряпалъ за нее, иногда клеилъ, иногда переписывалъ за деньги бумагу. Онъ ухаживалъ за матушкою, которая была гораздо моложе его, какъ отецъ за дочерью. За обѣдомъ, за вечернимъ чаемъ, онъ шутилъ, иногда читалъ вслухъ книги, плача при трогательныхъ сценахъ и хохоча до слезъ при чтеніи смѣшныхъ событій. Никогда не говорилъ онъ только о службѣ, о нашей бѣдности. Это были его больныя мѣста, а онъ боялся бередить раны.

Только иногда какъ-то испуганно всматривался онъ въ лицо матушки и качалъ головой.

— Ты бы отдохнула денекъ, два, — ласково говорилъ онъ ей.

— Да вѣдь до жалованья еще далеко, — отвѣчала матушка, объясняя этимъ все.

— Да, да, далеко! — вздыхалъ отецъ и вдругъ, суясь по угламъ, суетливо принимался за какое-нибудь дѣло.

Въ эти минуты, смотря на его безсмысленную, передвигающуюся улыбочку, опытный наблюдатель сказалъ бы: «а вѣдь этотъ человѣкъ боится заплакать».

Ни одна ссора, ни одинъ рѣзкій споръ не нарушали нашего семейнаго затишья. И изъ-за чего же было ссориться и спорить отцу и матери? Не изъ-за какихъ ли нибудь міровыхъ вопросовъ, не изъ-за различія ли тѣхъ или другихъ взглядовъ или убѣжденій? Боже мой, да какое дѣло до всего этого голодному человѣку, вполнѣ сознавшему, что ему нѣтъ исхода, что онъ не станетъ выше ростомъ, не выраститъ на своей плѣши волосъ, толкуя хоть тысячу лѣтъ о великихъ вопросахъ, и что при маломъ ростѣ и плѣшивой головѣ онъ будетъ получать все-таки не больше одиннадцати рублей въ мѣсяцъ жалованья, точно такъ же, какъ его жена, не имѣя никакихъ особенныхъ талантовъ, не имѣя никакой охоты торговать собою, будетъ все-таки гнуть горбъ по два дня надъ шитьемъ одной рубашки, за что получитъ не болѣе одного рубля серебромъ. Какіе же тутъ могутъ быть споры за убѣжденія? Тутъ человѣкъ благодаритъ Бога за то, что его не загрызаетъ своя собственная семья за съѣденный имъ кусокъ хлѣба… Такъ тихо и мирно, какъ было тихо и мирно въ нашей семьѣ, можетъ быть развѣ только въ кружкѣ приговоренныхъ къ смерти развитыхъ, полныхъ силы личностей. Правда, мой отецъ и моя мать не говорили о близкой смерти, — но это понятно: между ними стоялъ ребенокъ.

IV.

И ни одного яркаго событія, ни одного яркаго луча по сверкнуло въ длинномъ ряду этихъ сумеречныхъ, безразличныхъ дней! Вотъ почему слились они въ моей памяти въ одно какое-то смутное, безцвѣтное пятно. Но ночи — о, ночи совсѣмъ иное дѣло! Онѣ ярко смотрятъ на меня своимъ мракомъ. Все темно, все тихо, — но въ этой тьмѣ блеститъ одинокій свѣтъ мерцающей въ гостиной, оплывшей, сальной свѣчи. Она озаряетъ какимъ-то желтымъ блескомъ и безъ того пожелтѣвшее лицо моей матери, склонившейся надъ работой, и тревожитъ меня. Когда перестанетъ мать шить, когда она ляжетъ? Идутъ минуты, идутъ часы, а она все шьетъ, шьетъ, шьетъ. Закрою я глаза и стараюсь уснуть, — кругомъ такъ тихо, только игла щелкаетъ, только полотно шуршитъ, а въ коридорѣ слышны пронзительные, какъ дѣтскій плачъ, крики безчисленнаго множества кошекъ. Они то утихаютъ, то снова еще болѣе рѣзко раздаются, словно подъ самымъ моимъ ухомъ. Но вотъ я слышу, кошки бѣшено несутся по коридору, роняя на пути стоящія тамъ бѣльевыя корзины, и въ отдаленіи слышится чей-то невѣрный, но глухо отдающійся шагъ. Шаги ближе и ближе. Мнѣ начинаетъ представляться нашъ темный коридоръ съ безчисленнымъ множествомъ дверей, шкаповъ, корзинъ, ушатовъ, корытъ, приставленныхъ къ стѣнѣ, и мнѣ становится жутко. Я знаю, что ночью эти корыта, стоящія у стѣнъ, похожи на крыши дѣтскихъ гробовъ, которые такъ часто пугали меня въ этой тьмѣ; я знаю, что единственный фонарь, тускло горящій въ концѣ коридора, отбрасываетъ такія длинныя тѣни отъ предметовъ, что я самъ однажды испугался, увидавъ свою гигантскую тѣнь, легшую во всю длину коридора…

Но вдругъ мои грёзы прерываются: къ намъ въ двери ломится чья-то сильная рука. Я въ ужасѣ, дрожа, какъ въ лихорадкѣ, вскакиваю съ теплой постели на холодный полъ.

— Мамочка, мамочка, это разбойники! — кричу я, бросаясь къ матери.

— Полно, полно, дитя! — взволнованная говоритъ мать и тревожно направляется къ дверямъ: — это Антонъ Прохоровичъ ошибся дверями…

— Отворяй, Машка, отворяй! — кричитъ, между тѣмъ, у дверей хриплый и густой басъ.

Двери трещали подъ ударами кулаковъ, точно кто-то колотилъ по дереву молотомъ.

— Вы не въ ту дверь стучитесь; пройдите дальше, — громко говоритъ матушка изъ-за дверей.

— Отворяй, негодная! Двери выломаю! — бушуетъ пьяный басъ въ коридорѣ. — Опять любовниковъ напустила съ Настасьей.

Двери снова трещатъ подъ напоромъ сильныхъ рукъ. Матушка начинаетъ волноваться не на шутку, но старается овладѣть собою и уговариваетъ меня не плакать.

— Поймите вы, что ваши двери дальше. Здѣсь живетъ Иванъ Андреевичъ Порѣченскій, — кричала матушка; въ ея голосѣ слышно что-то въ родѣ безпомощнаго отчаянія. — Вы рядомъ, слышите, вы рядомъ живете!

Кулаки перестаютъ барабанить въ дверь.

— Черти! — бормочетъ за дверями притихнувшій басъ. — Черти!… Ну, извините… Барыня тоже важная… Обезпокоилъ!…

— Иди спать, — говоритъ мнѣ матушка.

Я ухожу, ложусь, кутаюсь въ одѣяло, чтобы согрѣться, и слышу, какъ матушка наливаетъ въ стаканъ воды, пьетъ и снова принимается за работу, слегка покашливая. Но мое вниманіе все устремлено на коридоръ. Я слышу, что умолкнувшій сосѣдъ все еще шарашится у нашихъ дверей. Черезъ минуту, онъ вдругъ начинаетъ быстро и твердо шагать, какъ обыкновенно пьяные, постоявъ гдѣ-нибудь у стѣны. Еще минута, и въ коридорѣ раздается глухой шумъ отъ упавшаго человѣческаго тѣла. Меня бьетъ лихорадка; мнѣ кажется, что сосѣдъ упалъ и убился о каменныя плиты коридорнаго пола. Я рисую въ своемъ воображеніи этотъ обезображенный трупъ, посинѣвшій, съ выкатившимися и остановившимися глазами. Но нѣтъ, онъ не умеръ.

— Машка!.. Жена, женна, рракалья! — гремитъ въ коридорѣ.

Тамъ начинается возня. Хлопаютъ сосѣднія двери, шлепаютъ стоптанные башмаки, слышатся увѣщанія. Боже мой, какъ ясенъ, какъ отчетливъ каждый звукъ, каждый шорохъ въ этомъ ночномъ затишьи!

— Антонъ Прохоровичъ, вставайте!.. Вѣдь я васъ не могу поднять… Вы тяжелый, — молитъ чей-то женскій, немного сиплый голосъ.

Слыша этотъ голосъ, вы непремѣнно бы сказали: «эта женщина пьетъ».

— А, мужъ тяжелъ!.. Мужъ тяжелъ! — слышатся басовые звуки. — Кто же тебѣ легокъ?.. А? Кто тебѣ легокъ? Говори, рракалья!..

Кого-то тащатъ, кто-то ругается, кто-то плачетъ; опять затворяются сосѣднія двери; въ коридорѣ все утихаетъ, но въ сосѣдней квартирѣ начинается возня. Звуки доходятъ до меня уже глухо, смутно; ихъ трудно различить: — это не то слезы, не то брань. Но вотъ внезапно раздается страшный ударъ, точно кто-нибудь кинулъ что-то тяжелое. Затѣмъ быстро щелкаютъ и захлапываются двери, и опять въ коридорѣ слышится плачъ — это хватающій за сердце, неудержимый дѣтскій плачъ… Какъ тяжело спится мнѣ, какія страшныя грёзы смущаютъ мой сонъ!

Нѣтъ, не позабудутся эти ночи. Ихъ страшные призраки, какъ живые, встаютъ передо мною все снова и снова и проводятъ меня до могилы. Если въ моей жизни выдастся вполнѣ яркій, сверкающій весельемъ и радостью день, то они поднимутся передо мною и напомнятъ мнѣ, что поздно пировать подъ старость тому, кто такъ скорбно провелъ праздникъ жизни, — годы дѣтства.

V.

Въ одну изъ такихъ ночей, когда все утихло, когда я уже сталъ засыпать, моя мать услыхала, что кто-то шевелится у нашихъ дверей. Она взяла свѣчу и отворила дверь. У самой двери, въ уголкѣ, сидѣли два мальчугана, — одинъ лѣтъ пяти, другой лѣтъ восьми. Они были въ однѣхъ нижнихъ разодранныхъ рубашонкахъ, босые, съ всклокоченными со сна курчавыми волосами. Они сидѣли, плотно прижавшись другъ къ другу, на каменномъ холодномъ полу, и одинъ изъ нихъ неслышно, беззвучно плакалъ.

— Дѣти, что съ вами? — спросила матушка, наклоняясь къ нимъ и озаривъ ихъ свѣтомъ сальной свѣчи.

Ее поразилъ видъ ихъ худого, грязнаго тѣла, просвѣчивавшагося сквозь дыры и лохмотья грубыхъ рубашекъ.

— Пап-ка… мать… бьетъ, — прерывающимся голосомъ проговорилъ младшій, бѣлокурый мальчуганъ сквозь слезы. — Убить… насъ… хоцетъ!

Старшій братъ, черноволосый, смуглый, какъ кочегаръ, молчалъ и угрюмо исподлобья косился на матушку. У нея навернулись на глаза слезы.

— Войдите къ намъ, вамъ здѣсь холодно, — сказала матушка и ввела дѣтей въ нашу квартиру.

. Они вошли робкими шагами, дико осматривая исподлобья нашу переднюю; повидимому ихъ изумляли, какъ предметы недосягаемой роскоши, наши потемнѣвшіе стулья, столы и тому подобныя вещи.

— Вы спать хотите? Уложить насъ? — спросила матушка.

Дѣти хмуро молчали, — младшій, безпомощно и робко понуривъ голову, — старшій, косясь куда-то въ сторону. Они не плакали, но были угрюмы. Матушка и они стояли безмолвно другъ противъ друга.

— Что же? Пойдемте, я васъ уложу…

Матушка сдѣлала шагъ впередъ. Дѣти не трогались съ мѣста и сосредоточенно смотрѣли теперь на какой-то бросившійся имъ въ глаза предметъ.

— Вы не бойтесь, — сказала матушка, видя, что они не рѣшаются идти за нею въ комнату.

Она взяла за руку младшаго брата. Старшій не двигался съ мѣста.

Но она еще не успѣла сдѣлать нѣсколькихъ шаговъ, какъ бѣлокуренькій мальчикъ вдругъ зарыдалъ.

— Что съ тобой? — съ удивленіемъ спросила матушка, наклоняясь къ нему.

— Хьѣбъ.. хьѣбъ… вонъ тамъ! — вырвалось изъ груди малютки восклицаніе.

— Вы голодны? — спросила матушка и поспѣшно подошла къ столу, на которомъ лежалъ на одной изъ тарелокъ, внесенныхъ изъ кухни, кусокъ хлѣба, приковавшій вниманіе дѣтей.

Дѣти съ жадностью набросились на хлѣбъ. Они глотали его большими кусками, на которые въ изобиліи падали еще не утихнувшія слезы бѣлокуренькаго мальчугана. Матушка начала рыться въ шкапу, достала еще чего-то изъ съѣстного и дала дѣтямъ. Они ѣли молча. Матушка задумчиво глядѣла на нихъ.

Тяжелыя думы шевелились въ ея головѣ.

Матушка постлала постель для дѣтей и уложила ихъ спать. Не успѣли они уснуть, когда матушка услышала, что двери сосѣдней квартиры отворились, и въ коридорѣ раздался сиплый женскій голосъ:

— Васька, Митька, гдѣ вы?

Матушка вышла въ коридоръ. Тамъ стояла мать этихъ дѣтей, Марья Никитишна Степанова. Это была высокая, дюжая, но худая женщина въ неряшливой оборванной блузѣ съ подбитымъ лицомъ, съ растрепанными волосами, матовыми отъ грязи и пыли.

— Ваши дѣти у меня, — сказала ей матушка.

— Это что еще за новости? Съ чего вы чужихъ дѣтей заводить къ себѣ вздумали? — накинулась на матушку Марья Никитишна. — Вывѣдать, что ли, хотите, что у насъ дѣлается? Въ чужое дѣло нечего носъ совать!

Матушка не отвѣтила на обвиненіе.

— Они озябли въ коридорѣ, — промолвила она. — Они не одѣты, а здѣсь дуетъ, и полъ каменный.

— Они озябнутъ, они и согрѣются, — отвѣтила злобно Марья Никитишна. — Они вѣдь не барченки, какъ ваше золото. Не вы ихъ рожали, такъ не вамъ о нихъ и заботиться.

— Мнѣ было жаль, что они могутъ захворать!

— Вамъ, что ли, лѣчить ихъ придется? Жалостливы вы больно! Сдохли бы они, бѣсенята, такъ легче бы было. Гоните ихъ домой!

— Они спятъ.

— Спятъ, такъ разбудить можно.

— Оставьте ихъ у насъ до утра.

— Да что вы въ самомъ дѣлѣ? Дѣтей у матери отбивать вздумали! — крикнула Марья Никитишна. — Не было печали, такъ черти накачали! Мало, что мужъ убиваетъ, такъ еще чужіе въ семейныя дѣла мѣшаются. Небось, вы свое-то золото не отдали бы къ намъ ночевать. Бѣлоручку ростите. И сами-то вонъ расфуфырились, такъ барыней и смотрите.

Матушка вздохнула.

— Вы знаете, что я тоже работой живу, — тихо замѣтила она.

— Работой живете, работой живете! — съ наглымъ смѣхомъ воскликнула Марья Никитишна. — Шитьемъ-то занимаетесь? Экая невидаль! Эка работа! Нѣтъ, вы, какъ я, у корыта цѣлый день постойте; вы вонъ въ этакій морозъ на плоту по дрогните… Вотъ работа. У меня вонъ руки полопались.

Матушка молчала.

— Гоните дѣтей, нечего разговаривать! — проговорила Марья Никитишна. — Мать мучается, мать изъ синяковъ не выходитъ, а они барничать будутъ!.. Гоните ихъ…

Матушка видѣла, что уговорить Марью Никитишну нѣтъ возможности, что эта женщина хмельна, и разбудила дѣтей.

— Поганые, по чужимъ угламъ шляться вздумали, — встрѣтила ихъ Марья Никитишна и дала имъ по тумаку.

— За что же вы ихъ бьете? — сострадательно вмѣшалась матушка. — Развѣ они виноваты, что вы несчастливы?

— Да вамъ-то какое дѣло до нихъ? Я мать, хочу — бью, хочу — милую! Туда же, объ моемъ несчастьи толковать вздумала! Взяла мужа колпака подъ башмакъ, да надъ другими и издѣвается! Сволочь этакая, право сволочь!

Матушка тихо удалилась отъ полупьяной женщины. Вслѣдъ ей понеслись слова отборной брани и послышались крики дѣтей.

— Мамка дуля… чего делешься? Вотъ ужо тебя самое папка-то…

Матушка вошла въ комнату, но не принялась за шитье, а, загасивъ свѣчу, стала тихо и задумчиво ходить по комнатѣ, озаренной слабымъ и кроткимъ свѣтомъ лампады. Отъ времени до времени я слышалъ, какъ она шептала:

— Бѣдныя, бѣдныя дѣти! Бѣдные люди!

VI.

На другой день послѣ этой ночной сцены матушка, по обыкновенію, встрѣтилась въ кухнѣ съ старшей дочерью Степановыхъ, Настей. Это была семнадцатилѣтняя дѣвушка съ большими, добрыми голубыми глазами, съ темно-русыми волосами, съ прозрачнымъ и нѣжнымъ румянцемъ на щекахъ. Брови дугою, правильно очерченный ротъ, небольшой тонкій носъ, нѣжность кожи, — все было въ ней прекрасно, и трудно было повѣрить, что это милое созданіе съ умнымъ и добрымъ лицомъ родилось, выросло и живетъ среди грязи и нищеты. Дѣвушка застѣнчиво поклонилась моей матери и вся зарумянилась. Матушка привѣтливо протянула ей руку.

— Не сердитесь, пожалуйста, что вчерась мать у васъ нашумѣла, — пробормотала Настя, краснѣя еще болѣе. — Она у насъ всегда не въ своемъ видѣ такая безобразная!

Глаза у дѣвушки задернулись слезами.

— Я не сержусь, — отвѣтила матушка. — Что ваши маленькіе — не простудились?

— Что намъ дѣлается! Цыганская жизнь! — вздохнула Настя.

— Отчего вы рѣдко заходите ко мнѣ? — спросила матушка.

— Совѣстно… Видите, какая я лохмотница.

— Я не по платью принимаю…

— Я знаю; да самой себя совѣстно, — отвѣтила Настя. — Кажется, на глаза бы людямъ не показывалась; вѣдь хуже нищей, — руки есть, а на тѣлѣ порядочнаго платьишка нѣтъ.

— Приходите, тамъ потолкуемъ, авось удастся что-нибудь заработать.

— Гдѣ ужъ! Аспиды-то все пропьютъ…

— Уладимъ какъ-нибудь.

Настя обѣщала придти. Дѣйствительно, дня черезъ два она зашла къ намъ. На ней было старое ситцевое платье, стоптанные башмаки, на шеѣ былъ накинутъ полинялый клѣтчатый платокъ, но ея ослѣпительная красота заставляла забыть ея нарядъ. Можно даже сказать, что она поражала еще болѣе при этомъ нарядѣ. Матушка встрѣтила, ее радушно, поговорила о ея житьѣ-бытьѣ, предложила ей работу. По словамъ Насти, въ ихъ семьѣ былъ адъ кромѣшный; кромѣ носильнаго платья у нихъ не было ничего; каждая тряпка пропивалась.

— Отецъ, какъ получитъ свои шестнадцать рублей, такъ сейчасъ въ кабакъ, — говорила Настя. — «На эти деньги, говоритъ, семью не прокормишь, такъ пусть же и добываетъ сама себѣ хлѣбъ». Придетъ домой, ну, мать и начнетъ попрекать его, а онъ ее бить. «Ты, говоритъ, съ любовниками шашни заводишь!» Извѣстно, мы изъ солдатъ: мало ли, что было, когда маменька съ отцомъ въ казармахъ жили? А теперь кому она нужна? Видѣли вы? — смотрѣть страшно! Вся избита, изъ синяковъ не выходитъ, въ чемъ душа держится. А тоже она цѣлый день у корыта, цѣлый день съ бѣльемъ возится. На плоту теперь это зимой дрогнетъ. Это рематизъ у нея, кости вотъ всѣ ноютъ, кожа полопалась на рукахъ. Ну, и горько ей, тоже иногда съ холоду забѣжитъ выпить, а то и забыться хочется… Вѣдь мы не господа, никакой у насъ компаніи нѣтъ. Отецъ, можетъ-быть, и теперь солдатомъ бы былъ, если бы его за высокій ростъ не взяли сюда на службу. Маменька не можетъ понимать, что ей, по ея теперешнему званію, стыдно по кабакамъ ходить. Да и бѣдность-то насъ одолѣла… Я шью — да много ли добудешь иглой и гдѣ взять работы? Никто такой-то, какъ я, не даетъ. У насъ грязь, сама я оборвана… А тоже дѣтей кормить надо… Какое тутъ шитье? И вѣдь не приберетъ же ихъ Богъ! Вѣдь тоже ужъ они ли не бьются, ужъ они ли не голодаютъ, а нѣтъ, — все живутъ. Я ужъ и не знаю, что это за желѣзный народъ! Въ наказаніе это Богъ посылаетъ людямъ, что ли — я ужъ и не придумаю. Ужъ будто нѣтъ грѣшнѣе насъ людей, что намъ хуже всѣхъ надо жить!

Воспоминанія о горькой жизни взволновали Настю. Она склонила на грудѣ голову и задумалась.

— Либо я надъ собой что-нибудь сдѣлаю, либо уйду, куда глаза глядятъ! — воскликнула она черезъ минуту. — Силъ у меня больше нѣтъ эту жизнь выносить! Да я думаю, на каторгѣ люди лучше живутъ, ихъ хоть кормятъ-то всякій день. А тутъ и голодъ-то, и бьютъ-то тебя…

— Вы бы на мѣсто пошли, — посовѣтовала матушка, перерывая ее.

Матушкѣ было невыносимо слушать эти горькія рѣчи.

— На мѣсто? Безъ паспорта-то? Кто меня возьметъ? Отецъ не даетъ паспорта-то. Я ужъ говорила — избилъ. «Ты, говоритъ, вѣрно, любовниковъ хочешь на сторонѣ завести. Но матери пошла, У васъ однѣ шашни…»

— У начальства можно бы похлопотать о паспортѣ, — снова перебила ее матушка.

— Похлопотать? Да вѣдь отцу же скажутъ. Ну, опять изобьетъ. Что имъ до меня за дѣло, начальникамъ-то? Станутъ они со всякой дрянью возиться!

Матушка опустила голову: она понимала, что Настя права.

— Ходите ко мнѣ шить въ свободное время — сказала матушка. — Все-таки хоть что-нибудь заработаете.

Настя поблагодарила матушку, и съ этого дня чаще стала появляться въ нашей квартирѣ, помогая матушкѣ шить. Иногда, разсказывая о своей семейной жизни, о пьянствѣ отца и матери, о вѣчныхъ дракахъ, о нищетѣ и голодѣ, о наготѣ маленькихъ братишекъ, Настя впадала въ тяжелое отчаянье. «Наложить на себя руки» — было единственнымъ отходомъ, который ясно представлялся ея воображенію. Другого пути къ спасенію, другого будущаго, она не видѣла и не могла видѣть. Покуда будутъ живы отецъ и мать, думала она, до тѣхъ поръ ничто не можетъ измѣниться: ее не отпустятъ изъ дому, а дома лучшей доли не будетъ. Ей даже не приходила въ голову мысль о замужествѣ, такъ какъ знакомыхъ у нихъ не было, да и кто бы взялъ за себя дѣвушку изъ подобной семьи?

— Хоть бы Богъ прибралъ ихъ поскорѣе! — восклицала иногда она, — хоть руки бы развязали!

Она такъ же искренно и откровенно высказывала это, какъ высказывала мысль о самоубійствѣ. Въ такія минуты мрачнаго отчаянья матушка не старалась утѣшать несчастную дѣвушку пустыми словами и молчала или перемѣняла разговоръ.

Но иногда на Настю находило другое настроеніе: — обсидится она, бывало, въ нашей мирной семьѣ, ободрятъ ее ласковыя рѣчи матушки, пригрѣетъ лѣтнее солнце, и она вся раскраснѣется, просвѣтлѣетъ; на лицѣ блуждаетъ какая-то дѣтская улыбка, глаза свѣтятся, и, смотришь, Настя уже мурлыкаетъ какую-нибудь пѣсню.

Мнѣ до сихъ поръ памятна одна сцена, когда Настя была въ такомъ настроеніи. Время было послѣобѣденное, праздничное. На дворѣ стояла теплая и сухая осень. Заходящее солнце бросало въ нашу комнату послѣдніе яркіе лучи и золотило все, начиная съ простой мебели и кончая свѣженькимъ лицомъ молодой дѣвушки. Наши окна были открыты. Съ улицы доносились шумъ экипажей, говоръ проходящаго народа, крики играющихъ дѣтей нашего дома, звуки шарманокъ. Настя сидѣла у окна и, дошивая какую-то вещь, тихо мурлыкала пѣсню. Сначала звуки пѣсни были веселые, беззаботные, потомъ, мало-по-малу, они начали дѣлаться все грустнѣе и грустнѣе и, наконецъ, перешли вѣкакіе-то тоскливые не то вздохи, не то стоны и постепенно смолкли. Слушая за стѣной это пѣніе, можно было подумать, — что пѣвица, выплакавъ въ этой пѣснѣ все свое гнетущее горе, тихо заснула сномъ усталости. Матушка, какъ бы пораженная наступившей гробовой тишиной, взглянула, на Настю. Настя не шила. Облокотившись на подоконникъ и опустивъ на ладонь голову, она задумчиво смотрѣла въ окно.

— А вѣдь это все господа на острова ѣдутъ, — проговорила она, не поворачивая головы и какъ бы почувствовавъ взглядъ матушки. — Я думаю, весело тамъ, на островахъ-то?.. Господи, если-бъ хоть годикъ, хоть мѣсяцъ такъ пожить!

— Какъ? — спросила матушка.

— А вотъ какъ другіе живутъ, — отвѣтила Настя, все попрежнему не поворачивая головы и оставаясь въ томъ же положеніи задумчивости. — Куда задумала — поѣхала, спать легла — о завтрашнемъ днѣ не думаешь, что захотѣла — купила. Никто съ тебя отчета не потребуетъ; никто тебя пальцемъ не тронетъ; ни на кого тебѣ смотрѣть не стыдно; никому ты не завидуешь.

— Всѣмъ, Настенька, нельзя такъ жить, — вздохнула матушка. — Однимъ жизнь — наслажденье; другимъ — тяжелое испытаніе.

Настя вдругъ обернулась къ матушкѣ.

— А знаете что, Дарья Семеновна? — быстро заговорила она. — Я бы все, все отдала, чтобы такъ пожить!

Матушка вздрогнула, услышавъ страстный и порывистый тонъ этихъ словъ, увидѣвъ мгновенно вспыхнувшіе глаза и щеки дѣвушки, и тихо промолвила:

— Полноте, Настенька, вѣдь вамъ и отдавать-то нечего. Всѣ блага жизни золотомъ покупаются.

Огонь въ глазахъ Насти быстро потухъ, ея щеки стали блѣднѣе, и она, склонивъ голову, почти съ укоризной прошептала:

— Вотъ вы какія, Дарья Семеновна, и помечтать-то не дадите!

Въ комнатѣ воцарилось молчаніе. Настя безмолвно шила, низко наклонивъ голову къ работѣ.

— Оно, правда, — начала она черезъ нѣсколько минутъ болѣе спокойнымъ тономъ: — намъ, бѣднякамъ, и отдать-то нечего, чтобъ такую жизнь купить. Только не знаю я, какъ это вы можете въ такой каторгѣ жить и покорствовать.

— Въ какой каторгѣ?

Матушка подняла голову и съ изумленіемъ взглянула на Настю.

— Да въ такой, — сегодня шить, завтра шить, послѣзавтра шить, до гробовой доски шить! Да для чего? Для того, чтобы такъ отъ этого самаго шитья и въ гробъ лечь.

Матушка опустила на колѣни работу и не вдругъ нашлась, что отвѣтить.

— У меня сынъ. Я для него тружусь, — отвѣтила она, наконецъ.

— Да?… Ну, конечно, вы добрая мать, — согласилась Настя. — Онъ у васъ счастливый, — не то, что мы… А вотъ, я все думала, для чего я это работаю, и не придумала. Объясните мнѣ это.

Настя тоже отложила работу и вопросительно взглянула на матушку своими большими, глубокими глазами. Въ нихъ снова сверкалъ какой-то огонекъ. Матушка опять не вдругъ нашлась, что отвѣчать.

— Ни радости мнѣ нѣтъ отъ работы, ни покоя, ни уваженья, — продолжала Настя. — Шьешь, — руки исколешь, грудь изсушишь, а что толку? Почти безъ платья ходишь, ѣшь впроголодь, всѣ надъ тобой чуть не въ глаза смѣются…

— Вы семью поддерживаете, — едва слышно замѣтила матушка.

— Чего вы выдумали! — горячо перебила Настя. — Семья и безъ меня жила. Я что выработаю, то, почитай, и съѣмъ. А если что и останется, такъ и безъ этого семья не стала бы бѣднѣе. Это что говорить! Это пустое!

— Ну, положимъ, что и такъ, — согласилась немного смущенная матушка: — ну, просто для того работаете, чтобы жить и…

— Жить? да для чего она, жизнь-то? Чтобы шить? — засмѣялась Настя какимъ-то тяжелымъ смѣхомъ.

— Ахъ, Боже мой! — совсѣмъ растерялась матушка и раз вела руками. — Ну, будете жить, — замужъ выйдете…

— А потомъ для сына шить буду? — снова засмѣялась Настя, перебивая матушку. — Вотъ и придумали! Ха-ха-ха. Это-то и одна я придумала.

Матушка встала и въ волненіи заходила по комнатѣ. Настя продолжала смѣяться.

— Вы, Настенька, не знаете, что значитъ быть матерью, — заговорила въ волненіи матушка и, остановившись посреди комнаты, обняла меня. — Вы не знаете, какое наслажденіе работать напролетъ дни и ночи для своего ребенка, для того, чтобы онъ былъ веселъ, здоровъ, счастливъ, чтобы онъ выросъ большимъ, умнымъ, образованнымъ, чтобы онъ могъ, жить лучше, богаче насъ…

Матушка остановилась: ее началъ душить кашель. Настя уже давно перестала смѣяться. Она задумчиво, грустно смотрѣла на разгорѣвшееся болѣзненнымъ румянцемъ лицо матушки.

— Дарья Семеновна, у васъ добрая была мать? — спросила черезъ минуту дѣвушка какимъ-то страннымъ тономъ.

— Да, — отвѣтила матушка.

— Она изъ богатыхъ была?

— Нѣтъ.

— Тоже работой жила?

— Да. А что? — съ недоумѣніемъ спросила матушка.

— Нѣтъ… Это я такъ спросила, — вздохнула Настя и тихо наклонилась къ работѣ.

Матушка посмотрѣла на поблѣднѣвшее личико дѣвушки, задумалась, потомъ нервно и горячо поцѣловала меня въ голову, сѣла и принялась за шитье. Отъ времени до времени она украдкой поглядывала на Настю. Дѣвушка шила молча, не поднимая ни головы, ни глазъ, но матушка замѣтила, что изрѣдка съ ея лица падали на работу одинокія, крупныя слезы.

— Что съ вами, Настенька? — спросила матушка.

— Ничего… вы не глядите на меня, — отвѣтила Настя. — Такъ, съ дуру, взгрустнулось что-то…

— Не безъ причины же?

— Да извѣстно, у меня одна причина: жизнь тяжела, — отвѣтила Настя. — Какъ вотъ подумаешь, что вы для сына по цѣлымъ днямъ шьете, ваша мать для вашего счастья работала, можетъ-быть, и ея мать для нея трудилась, — такъ бросила бы все и бѣжала бы, куда глаза глядятъ, безъ оглядки.