Наседка (Шеллер-Михайлов) — ДО

I.

Святки. На дворѣ ясный и звѣздный вечеръ съ легкимъ морозцемъ и съ бѣлымъ, только что выпавшимъ, хрустящимъ подъ ногами снѣгомъ.

Въ гостиной деревенскаго дома помѣщика средней руки Бориса Васильевича Панова собрались обычныя посѣтительницы — двѣ молоденькія сестры Соковнины, Луша и Душа, извѣстныя сосѣдямъ подъ именемъ «неряхинскихъ барышень», и Марья Петровна Крестовоздвиженская, сестра матушки-попадьи изъ села Неряхина, сорокапятилѣтняя старая дѣва съ сухимъ и желтымъ лицомъ, съ косичками, свернутыми въ колечки на вискахъ, съ маленькой и жиденькой косой, прикрѣпленной большою, гладкою черепаховой гребенкой, съ бѣгающими, высматривающими глазками и не то презрительной, не то угнетенной улыбочкой. Неряхинскія барышни, толстыя и краснощекія, поминутно громко смѣются безъ всякой видимой причины, открывая свои ровные и бѣлые зубы, и набираютъ горстями орѣхи и пряники. Марья Петровна Крестовоздвиженская все потупляетъ глазки и, поджимая губы, жеманно отказывается отъ лакомствъ, рѣшаясь только послѣ настоятельныхъ просьбъ взять одинъ орѣхъ или пряникъ. Она жуетъ ихъ самымъ деликатнымъ образомъ, совсѣмъ незамѣтно и беззвучно, скрывая свои десны, украшенныя рѣдкими остатками почернѣвшихъ зубовъ, и быстро шевеля губами, какъ кроликъ. Гости сидятъ вокругъ стола на диванѣ и на стульяхъ и, вмѣстѣ съ хозяйкою дома, молоденькою, вертлявою и бойкою брюнеткой, гадаютъ. Гаданье незатѣйливое: на столѣ стоитъ тарелка съ водой и разложенными по краямъ деньгами, кусочками угля и кирпича и тому подобными предметами. По водѣ плаваетъ скорлупа грецкаго орѣха съ крошечной восковой свѣчкой. Каждый загадавшій ждетъ съ замираніемъ въ сердцѣ, передъ чѣмъ остановится скорлупа: передъ кольцомъ — значитъ, замужъ выйти, передъ деньгами — значитъ, богатой быть, передъ углемъ — значитъ, умереть. Какъ ни просто гаданье, но оно занимаетъ общество, особенно же громко и задушевно смѣются двое дѣтей — мальчикъ лѣтъ девяти и дѣвочка лѣтъ одиннадцати, стоящіе у стола и хлопающіе руками отъ восторга, когда орѣховая скорлупа опрокидывается или упорно остается на серединѣ тарелки и не подплываетъ никуда.

— А что же вы, душечка, Катерина Марковна, не гадаете? Такой сироточкой въ сторонѣ сидите, — нѣжнымъ голоскомъ спросила Марья Петровна, послѣ того, какъ ей вышло предсказаніе «выйти замужъ».

Ея слова были обращены къ дѣвушкѣ лѣтъ тридцати съ небольшимъ, сидѣвшей у рабочаго столика передъ свѣчою и поспѣшно дошивавшей шерстяное платье.

— Мнѣ не о чемъ гадать, — просто и кротко отвѣтила дѣвушка, не отрывая глазъ отъ работы.

— Какъ не о чемъ? Да, вы, душечка, можете обо всемъ гадать… Можетъ-быть, замужъ выйдете…

Дѣвушка улыбнулась.

— Моя пора прошла, — замѣтила она.

— Ахъ, что вы, что вы! Вотъ вы всегда такъ года себѣ прибавляете! — воскликнула Марья Петровна. — Можно, право, подумать, что вы этимъ хотите уколотъ кого-нибудь.

— А вы думаете, что мнѣ приноситъ удовольствіе кого-нибудь колоть? — совсѣмъ добродушно и искренно спросила дѣвушка и, поднявъ свою голову, взглянула на Марью Петровну такими ласковыми глазами, что Марья Петровна вдругъ совершенно растаяла и бросилась въ припрыжку ее цѣловать.

— Что вы, что вы! Я такъ, пошутила! — заговорила она, умильно улыбаясь. — Развѣ я васъ не знаю? Вы ангелъ, ангелъ!

— Ну, если бы ангелы такъ выглядѣли, такъ на нихъ не очень-то пріятно было бы смотрѣть, — улыбнулась дѣвушка и снова принялась за шитье.

Она была, дѣйствительно, очень некрасива, хотя ея лицо и дышало свѣжестью и здоровьемъ. Толстыя, неправильно очерченныя губы, широкій, коротенькій носъ, большой рогъ, все это было грубо, — грубо, какъ ея не по росту широкія плечи, какъ ея большія руки, немного красныя, слишкомъ плоскія, съ коротенькими пальцами. Только волосы этой дѣвушки, свѣтло-русые, гладко зачесанные, были замѣчательно густы и мягки, да прекрасно было выраженіе ея сѣрыхъ большихъ глазъ: откровенность, простота и добродушіе свѣтились въ этихъ глазахъ. Она ими и смѣялась, и выражала состраданіе, и высказывала упрекъ. Казалось, все, чего не могли передать ея слишкомъ грубыя, слишкомъ топорныя черты лица, передавалось этими глазами. Природа нерѣдко такимъ образомъ вознаграждаетъ людей за потерю однихъ способностей сильнымъ развитіемъ другихъ.

— И что это вы такъ торопитесь шить, душа моя? Не себѣ ли обновочку? — допрашивала Марья Петровна, разсматривая работу Катерины Марковны.

— Въ самомъ дѣлѣ, Катя, ты бы отдохнула, — замѣтила хозяйка дома, Елизавета Дмитріевна Панова.

— Да я не устала, — отвѣтила Катерина Марковна: — вѣдь скучно же безъ дѣла сидѣть.

— Да, вѣдь ты готова дни и ночи надъ шитьемъ сидѣть, — небрежно проговорила хозяйка. — Нѣтъ, я вотъ совсѣмъ къ этому неспособна. Если бы Катя не была такая трудолюбивая, то я, кажется, осталась бы совсѣмъ безъ платьевъ. Въ городъ рѣдко приходится ѣздить, своихъ швей нѣтъ, — вотъ только она меня и обшиваетъ.

Въ эту минуту вдали начали позванивать колокольчики и бубенчики. Всѣ смолкли, и одна изъ неряхинскихъ барышень даже не рѣшалась придавить положенный между зубами орѣхъ, чтобы не проронить ни одного изъ этихъ едва слышныхъ и заинтересовавшихъ все общество звуковъ. Всѣ ждали, откуда и куда ѣдетъ тройки. Не новые ли гости къ Пановымъ ѣдутъ, и это это можетъ быть? Наконецъ, звуки стали яснѣе, послышался конскій топотъ. Всѣ бросились къ окнамъ, прильнули лицами къ стекламъ, заслонившись руками съ обѣихъ сторонъ лица отъ комнатнаго свѣта. Мимо оконъ лихо пронеслась тройка и завернула за уголъ дома къ воротамъ.

— Къ вамъ, къ вамъ Пѣтуховы ѣдутъ! — закричали неряхинскія барышни и захлопали въ ладоши.

— А я въ такомъ абилье! — воскликнула сестра матушки-попадьи, натягивая на плоскую грудь полосатый шерстяной платокъ, и застыдилась.

Старшая неряхинская барышня вдругъ залилась неудержимымъ смѣхомъ.

— Чему это вы? — обиженно спросила Марья Петровна.

— Ахъ-ха-ха!.. Ахъ!.. Не могу!.. — залилась Луша.

— Это даже очень неделикатно!..

— Охъ, охъ!.. посмотрите, посмотрите!..

— Что же могутъ подумать господа Пѣтуховы?

— Усы… усы… у Луши усы! — едва проговорила старшая неряхинская барышня и, махая руками, снова залилась неудержимымъ, звонкимъ смѣхомъ.

Всѣ взглянули на Лушу, то-есть на младшую Соковнину, и увидали у нея на верхней губѣ двѣ черныя полосы. Ломая и вертя въ рукахъ уголь во время гаданья, она, должно-быть, провела пальцами по губѣ и оставила на ней эти черныя полосы. Достаточно было замѣтить это дѣтямъ, чтобы ихъ смѣхъ слился со смѣхомъ старшей неряхинской барышни. Хозяйка дома и Катерина Марковна тоже не могли удержаться ютъ улыбокъ и только Марья Петровна колко замѣтила, не обращаясь ни къ кому въ особенности:

— Ничего, кажется, нѣтъ смѣшного, если молодая дѣвица и не въ своемъ видѣ! А тутъ еще мужчины!

Мужчины, дѣйствительно, уже входили въ комнату. Это были сосѣди Пановыхъ, два брата Пѣтуховы и гостившій у нихъ на святкахъ гимназитъ Дмитрій Головнинъ. Старшій братъ Пѣтуховъ. Николай, былъ румяный, шарообразный и немного сальный весельчакъ, одѣтый въ просторный потертый пиджакъ и говорившій самъ про себя, что онъ «все въ брюхо растетъ». Младшій братъ Пѣтуховъ, Александръ, былъ строенъ и высокъ, завивалъ свои черные волосы, подкручивалъ тоненькіе усики, носилъ откидные воротнички, открывая тонкую, бѣлую шею съ большимъ кадыкомъ, повязывалъ голубые и красные галстучки, украшался клѣтчатыми жилетами и распространялъ ароматъ не то розоваго масла, не то ванили. Братъ, «росшій въ брюхо», торговалъ лѣсомъ, мѣнялъ лошадей, откармливалъ свиней и про него говорили:

— Сердечный человѣкъ, а ужъ провести, такъ такъ проведетъ, что и на томъ свѣтѣ въ головѣ почешешь.

Младшій братъ все приготовлялъ магистерскую диссертацію и жаловался на множество занятій, совершенно разстраивавшихъ его здоровье, вслѣдствіе чего простенькія провинціальныя барышни звали его «душкой», а болѣе образованныя «Фаустомъ». Гимназистъ, пріѣхавшій съ Пѣтуховыми, подавалъ надежду сдѣлаться въ близкомъ будущемъ очень красивымъ молодымъ человѣкомъ, теперь же былъ тощъ, заморенъ, длиненъ, и изъ-подъ обшлаговъ коротенькихъ рукавовъ его мундирчика, изъ котораго онъ сильно выросъ, торчали длинныя и тонкія руки, совсѣмъ посинѣвшія на холоду. Кланяясь, онъ очень неуклюже шаркалъ ногой и при вопросахъ постороннихъ людей, особенно дамъ, сконфуженно откашливался, прежде чѣмъ произнести обычныя «да-съ» или «нѣтъ-съ». Глядя на него, сразу можно было угадать, что онъ провелъ семь или восемь лѣтъ на полномъ пансіонѣ.

— А мы за вами, за вами! — кричалъ еще въ дверяхъ. Николай Пѣтуховъ, размахивая на ходу жирными, коротенькими руками. — Возможно ли такъ дѣлать, барынька? Борисъ пріѣхалъ, а вы нѣтъ! Это не по-пріятельски! Прошу покорно, дома гадать изволятъ, а насъ и забыли!..

Онъ говорилъ быстро, немного захлебываясь, и въ то же время пожималъ руки всѣмъ присутствующимъ.

— У меня ребенокъ не такъ здоровъ, не до веселья, — замѣтила хозяйка дома.

— А у меня вотъ и вовсе дѣтей нѣтъ — да я веселюсь, — засмѣялся отъ своей незатѣйливой остроты толстякъ. — Ребенку, барынька, вы не поможете. Вы не докторъ. И не одинъ онъ останется. У него няньки есть.

— Все же безъ меня…

— Да вы, барынька, не отвиливайте.

— Поѣзжай, Лиза! Я останусь, — замѣтила Катерина Марковна.

— Ну, такъ и есть, Катерина Марковна всегда найдетъ предлогъ, чтобы не ѣхать! — сказалъ, махнувъ рукою, толстякъ.

Лизавета Дмитріевна нерѣшительно посмотрѣла на Катерину Марковну; ей очень хотѣлось ѣхать къ сосѣдямъ, и въ то же время она не знала, будетъ ли прилично оставить больного ребенка и притомъ же не родного ребенка, а пасынка.

— Шура уснулъ теперь и, вѣроятно, проспитъ до утра, — промолвила Катерина Марковна, подмѣтивъ нерѣшительность молоденькой женщины. — Я буду съ нимъ. Если ему станетъ хуже, я дамъ знать, тутъ недалеко.

— Я, пожалуй, поѣхала бы, — начала Лизавета Дмитріевна: — только ужъ ты, Катя, побереги его…

— Хорошо, хорошо!

Лизавета Дмитріевна подошла къ Катеринѣ Марковнѣ и, цѣлуя ее, спросила:

— Ты не сердишься, что изъ-за меня останешься дома и не поѣдешь туда?

— Что это ты? Что мнѣ тамъ дѣлать? — съ улыбкой спросила Катерина Марковна и добавила: — Мы вотъ здѣсь съ Марьей Петровной пировать будемъ.

— Да, да, душечка, ужъ я-то васъ не оставлю! — воскликнула Марья Петровна и сочувственно и многозначительно стиснула руку Катерины Марковны, какъ бы желая выразить этимъ рукопожатіемъ, что она сочувствуетъ всѣмъ угнетеннымъ.

Лизавета Дмитріевна еще разъ поцѣловала въ лобъ Катерину Марковну и быстро пошла одѣваться, сопровождаемая Марьей Петровной, любившей помогать своимъ знакомымъ барынямъ при одѣваньи. Это, съ одной стороны, давало ей возможность знать до нитки весь ихъ гардеробъ, а съ другой — доставляло случай хвалить до тѣхъ поръ какой-нибудь подвернувшійся подъ руку платочекъ или воротничокъ, что было бы безбожною жестокостью не отдать этихъ вещей такъ страстно влюбившейся въ нихъ особѣ.

— А вы такъ-таки и не поѣдете? — веселымъ и дружескимъ тономъ допрашивалъ Катерину Марковну старшій Пѣтуховъ, разводя коротенькими и жирными руками.

— Такъ-таки и не поѣду! — такимъ же тономъ отвѣтила Катерина Марковна.

— И скучать не будете съ церковной крысой?

— И скучать не буду.

— Ну, говорилъ, я и опять говорю, что вы вся въ меня. Я вотъ тоже никогда не видалъ въ лицо скуки. А вѣдь знаете пословицу: кому въ кого родиться, тому на томъ жениться.

— Вотъ я и жду, когда вы посватаетесь.

— Ой, не шутите, а то я и въ самомъ дѣлѣ свататься начну, а тогда ужъ скажете слово, потомъ не воротите.

— А можетъ-быть, я и не захочу его ворочать?

— Ой ли? — спросилъ старшій Пѣтуховъ, и въ его шутливомъ тонѣ послышалось что-то серьезное, что-то недовѣрчивое.

— Право! Только вѣдь вы еще не спросили, какой будетъ отвѣтъ, — засмѣялась Катерина Марковна.

— Вывернулась, вывернулась! — вздохнулъ толстякъ, грозя ей пальцемъ. — Шутница вы, большая шутница!

— Еще бы не быть шутницей передъ лицомъ такого первокласснаго шутника.

— А мы бы хоть разочекъ позабыли, что я шутникъ, да и поговорили бы со мной серьезно.

— А мы развѣ когда-нибудь говорите серьезно?

— А вы какъ объ этомъ своимъ умомъ раскидываете? — спросилъ толстякъ, пристально и не безъ легкой грусти смотря въ ея глаза. — Думаете, что Николай Пѣтуховъ только о бревнахъ, лошадяхъ да свиньяхъ серьезно умѣетъ говорить, что онъ только и родился для того, чтобы на базарной площади всю жизнь проругаться да тамъ и животъ свой положить?

Катерина Марковна, несмотря на всю свою находчивость, не знала, что отвѣчать: продолжать шутить было некстати, говорить серьезно не позволяли ни мѣсто, ни присутствіе постороннихъ лицъ. На выручку къ ней явились неряхинскія барышни; онѣ уже успѣли соскучиться въ обществѣ томно вздыхавшаго младшаго Пѣтухова и потому безъ всякой церемоніи потащили старшаго Пѣтухова къ столу гадать. Этого обстоятельства, повидимому, только и ждалъ гимназистъ, быстро отдѣлившійся отъ группы гадающихъ и подошедшій къ Катеринѣ Марковнѣ.

— А вы опять не ѣдете къ нашимъ! — шопотомъ спросилъ онъ.

— Не ѣду. А что! — ласково взглянула на него Катерина Марковна.

— Я опять скучать буду.

— Тамъ же такъ много гостей, весело будетъ.

— Вы знаете, я такой… такой неуклюжій, — въ смущеніи, краснѣя до ушей, прошепталъ гимназистъ. — Эти неряхинскія барышни и Пѣтуховы вѣчно смѣются такъ громко; мнѣ, право, всегда кажется, что они надо мной смѣются.

— Да вѣдь и при мнѣ они будутъ такъ же громко смѣяться, — улыбнулась Катерина Марковна.

— Что мнѣ за дѣло, смѣются ли надо мной при васъ или нѣтъ, — горячо возразилъ гимназистъ.

— Я и не знала, что я геній, обязанный охранять бодрость вашего духа, — пошутила Катерина Марковна.

— Ну, вотъ! — смѣшался гимназистъ. — Вы все знаете… вы только хотите меня помучить. Тоже начинаете смѣяться надо мной.

— Полноте, Митя! — добродушно замѣтила она и взяла его за руку. — Вы знаете, что я васъ очень люблю.

Эта фраза была сказана просто и искренно: казалось, что ее говорила старшая сестра младшему брату. Но гимназистъ весь вспыхнулъ.

— Гдѣ ужъ любить! — въ волненіи проговорилъ онъ. — Я былъ бы счастливъ, если бы вы только позволяли любить мнѣ васъ… Знаете, я бы теперь, кажется, все, все отдалъ, чтобы остаться здѣсь…

— Какой щедрый: у самого ничего нѣтъ, такъ онъ готовъ все отдать!

— Вотъ вы опять смѣетесь надо мной, — раздражительно сказалъ онъ. — Какъ вамъ не надоѣстъ эта игра въ слова. Вы со мной, точно кошка съ мышонкомъ играете…

— Ахъ, вы сегодня, Митя, изъ рукъ вонъ несносны! Что вы элегію новую написали, что ли?

— Ну да, написалъ! Развѣ я виноватъ, что мнѣ скверно живется, что я не могу не писать?

— Чего вы злитесь? Кто васъ винитъ за писанье элегій? Пишите, у васъ, кажется, есть талантъ, только поменьше жалуйтесь на свою судьбу, а задумывайтесь о судьбѣ другихъ. Ваши огорченія, Митя, право, смѣшны передъ серьезнымъ горемъ другихъ людей.

— Неужели же вы думаете, что я не понимаю этого! — горячо воскликнулъ юноша, и его глаза оживились. — Мнѣ и самому тяжело только потому, что кругомъ всѣ дышатъ такимъ самодовольствіемъ, такъ равнодушно смотрятъ на ближнихъ, такъ грубо оскорбляютъ ихъ. За кого же вы меня считаете, если думаете, что меня тяготятъ только коротенькіе рукава моего мундирчика и моя неуклюжая фигура!

— Митя, Митя, я вовсе этого не думаю, — замѣтила Катерина Марковна серьезнымъ тономъ. — Иначе я васъ не любила бы. Я знаю, что вы добрый и не глупый мальчикъ. У васъ только склонность къ жалкимъ фразамъ и плачевнымъ элегіямъ развита въ ущербъ бодрости и энергіи. И, конечно, коротенькіе рукава мундирчика и неуклюжесть играютъ тутъ нѣкоторую роль, можетъ-быть, даже большую, чѣмъ страданія одной части человѣчества и самодовольствіе другой… Не возражайте, не пѣтушитесь! Байронъ то же мучился незнатностью своего рода и хромой ногой, ну, а вамъ-то и Богъ проститъ эти прегрѣшенія… А элегію-то все-таки оставьте мнѣ.

Юноша и обрадовался, и смутился. Его стихи серьезно читала покуда только одна Катерина Марковна. Онъ очень хорошо зналъ, что она искренно интересуется ими, и это льстило его самолюбію, сильно развившемуся вслѣдствіе довольно тяжелой жизни и вѣчнаго пребыванія среди чужихъ людей. Вниманіе Катерины Марковны поощряло его продолжать литературныя попытки. Но онъ такъ же зналъ, что Катерина Марковна безпощадно разберетъ каждую написанную имъ строчку, съ свойственнымъ ей юморомъ сдѣлаетъ мѣткія замѣчанія насчетъ обилія слезъ и недостатка искренняго чувства, насчетъ витіеватости фразъ и убожества формы. Обыкновенно послѣ ея критическаго разбора отъ его стихотвореній оставались цѣлыми только заглавіе и подпись.

— Я, право, не знаю, — колебался онъ. — Вы опять станете доказывать, что у меня нѣтъ никакихъ способностей и что я ни на что не гожусь…

— Когда же это я вамъ доказывала, Митя? Вы знаете, что я наизусть помню двѣ строфы изъ вашихъ послѣднихъ пятнадцати элегій.

— Двѣ строфы! И вы говорите, что вы не смѣетесь надо мной!

— А ужъ не думаете ли вы, что я стану заучивать наизусть стихи въ родѣ вашего «воззванія къ человѣчеству»:

Очнись; погрязнувшій въ порокѣ,

Пустой и жалкій родъ людской!

Тебѣ я шлю…

— Полноте, полноте, Катерина Марковна, — захохоталъ юноша. — Вѣдь я самъ теперь понимаю, что это пошлость.

Въ эту минуту въ комнату появилась Лизавета Дмитріевна, совсѣмъ одѣтая, даже въ шубкѣ и башлыкѣ. Неряхинскія барышни заметались изъ стороны въ сторону, наскоро прощаясь съ Катериной Марковной и Марьей Петровной, звонко цѣлуя ихъ на ходу и спѣша надѣть платки, башлыки, шубки. Произошло нѣкоторое смятеніе, возгласы о забытыхъ носовыхъ платкахъ, столкновеніе носомъ къ. носу суетившихся лицъ, наступаніе другъ другу на ноги, шумный говоръ, изъ котораго никто не слыхалъ и не понималъ ни слова, и, наконецъ, тройка сытыхъ лошадей, звонко ударяя копытами о мерзлую землю и позванивая колокольчиками и бубенцами, рванулась съ мѣста и пронеслась мимо оконъ дома, взметая мелкій бѣлый снѣгъ.

— Уѣхали! — вздохнула Марья Петровна, прильнувъ лицомъ къ стеклу. — Какъ на пожаръ, скачутъ, того и гляди, что въ снѣгъ вывалятся. Точно поросята набились въ сани. Другъ на другѣ сидятъ.

— Я вотъ тоже люблю быструю ѣзду, — сказала Катерина Марковна, чтобы прекратить нѣсколько ехидныя замѣчанія Марьи Петровны.

— Да, любите, а приходится поневолѣ дома сидѣть!

— Мнѣ никто не мѣшаетъ ѣздить, куда я хочу.

— Не мѣшаетъ; душечка, не мѣшаетъ, а поневолѣ приходится дома сидѣть, когда другія-то рыщутъ отъ больныхъ дѣтей… Тоже не ваше бы дѣло, ангелъ мой, съ чужими дѣтьми няньчиться.

— Развѣ они мнѣ чужія?

Катерина Марковна подняла голову и обратила къ гадавшимь у стола дѣтямъ свои глаза, полные выраженія самой теплой, самой искренней любви. Она встала и подошла къ дѣтямъ той своеобразною походкою, какою ходила во всемъ домѣ только она одна: Катерина Марковна ходила, не торопясь, не переваливаясь, держа прямо свой полный, но стройный дѣвственный станъ, почти неслышно касаясь пола своими довольно крупными, но красивыми ногами. Она ласково положила свои руки на плечи дѣтей и спросила:

— Нагадались?

— Тетя Катя, мнѣ богатство вышло, — сказалъ мальчуганъ.

— А мнѣ, тетя Катя, ничего не вышло, — вздохнула дѣвочка.

— Сонъ долженъ бы выйти тебѣ, Мима, потому что теперь можно напиться чаю и спать, — тихо замѣтила Катерина Марковна. — Взгляните, какъ она и Костя похожи на мою покойную сестру, — сказала она, указывая Марьѣ Петровнѣ на дѣтей. — А вы говорите, что они мнѣ чужія!

Катерина Марковна вздохнула и пошла отъ стола, обнявъ дѣтей.

— Пойдемте пить чай, — пригласила она Марью Петровну.

— Вы ангелъ, ангелъ! Вы имъ мать, а не кто-нибудь другой, васъ они должны почитать и любить…

— А развѣ вы думаете, что они меня не любятъ? — улыбнулась Катерина Марковна и обратилась къ дѣтямъ съ вопросомъ: — Любите?

Дѣти крѣпко обняли тетку и звонко поцѣловали ее.

— И должны, и должны любить, душечки! — жалобно проговорила Марья Петровна. — И дай Богъ, чтобы и подъ старость холили и лелѣяли свою тетю, свою вторую мать, чтобы хоть на старости лѣтъ она ихъ любовью была счастлива.

— Я и теперь вполнѣ, счастлива!

— И, душечка, какое же это счастье! Ну, нужны вы, не могутъ безъ васъ обойтись, вотъ васъ и ласкаютъ, и берегутъ.

— Въ этомъ-то и есть мое счастье, что я нужна, что я полезна кому-нибудь, что я не лишняя.

Всѣ усѣлись къ чайному столу.

— Да, а не будете полезны и станутъ помыкать вами, станутъ ломаться надъ вами, станутъ издѣваться надъ вами… Я, душечка, это не объ васъ собственно говорю, а вообще по человѣчеству такъ бываетъ… Ужъ можетъ ли быть человѣкъ счастливъ, если у него своей семьи нѣтъ? Въ своей-то семьѣ — худъ ли, хорошъ ли, нуженъ или не нуженъ человѣкъ, а все его держатъ и уважаютъ дѣти и младшіе, потому законъ такой. А въ чужой?.. Сама я живу у чужихъ! Отецъ Матвѣй, конечно, человѣкъ добрый, но необразованный и притомъ, знаете, это на него находитъ полоса такая, пьетъ онъ запоемъ. Разумѣется, въ обыкновенное время онъ меня всячески уважаетъ, потому что онъ понимаетъ, что мы съ сестрицей не такое воспитаніе, какъ онъ, получили. Зато ужъ во время запоя… Господи! вы, душечка, даже и предположить, и вообразить себѣ не можете, какія слова у иныхъ людей есть! То-есть самыя такія преобидныя. И такъ какъ я дѣвица, то мнѣ даже этихъ словъ не то что понимать, а и слышать-то не слѣдовало бы… И все это я еще стерпѣла бы, потому что чего же отъ человѣка не въ своемъ видѣ требовать, если бы не сестрица… Она, она мою кровь пьетъ, она меня сушитъ! Сестрица моя, конечно, женщина умная; конечно, ее огорчаетъ, что она въ деревнѣ должна среди мужиковъ-лапотниковъ въ забвеніи изнывать; но мнѣ-то каково ея нападки терпѣть. Отецъ Матвѣй вотъ рыбу уйдетъ ловить лѣтомъ, по цѣлымъ днямъ на бережку сидитъ, удитъ и канты поетъ, — ему и хорошо; зимой тоже онъ либо въ разъѣздахъ, либо въ забвеніи чувствъ находится, — а я все одна съ сестрицей, все одна. Нужда придетъ — меня попрекаютъ, на меня сестрица накидывается; неряхинскимъ барышнямъ обновы привезутъ — меня сестрица пилить начинаетъ; дѣти надоѣдать станутъ… Да что ужъ говорить!.. То-есть я словно урна какая-то передъ сестрицей. Ей-Богу, а развѣ я виновата, что въ нашемъ сословіи недостатки и дѣти! Вѣдь ужъ я тутъ ничѣмъ не виновата. Я тоже помочь, облегчить стараюсь…

— Да, ваше положеніе не веселое, — вздохнувъ, замѣтила Катерина Марковна, задумчиво помѣшивая ложечкой въ чайной чашкѣ и опустивъ голову на ладонь лѣвой руки.

— Ужъ какое веселье, какое веселье, душечка! — глубоко вздохнула Марья Петровна. — И можетъ ли веселье быть, если все изъ чужихъ рукъ смотришь. Только въ замужествѣ нашей сестрѣ и спасенье. А такъ-то мы что: насѣдки на чужомъ гнѣздѣ.

— При чемъ же тутъ замужество, Марья Петровна? — замѣтила Катерина Марковна. — Вотъ вы сами же говорите, что и сестра ваша несчастлива, а вѣдь она замужемъ. Нужда тутъ во всемъ виновата.

— Это, конечно, нужда хоть кого сломитъ. Но все же, душечка, сестрица не въ примѣръ счастливѣе меня. У нея дѣти, она на нихъ хоть злобу сорветъ, ну, и подъ старость кормильцы и поильцы будутъ. А у меня кто?

— Ну, Богъ съ нимъ, съ такимъ счастьемъ, — махнула рукою Катерина Марковна. — Уже лучше черствый хлѣбъ ѣсть, чѣмъ дѣтей по рукамъ и ногамъ связывать, заѣдая ихъ жизнь на старости… Дѣти, не пора ли вамъ спать? — обратилась она къ дремавшимъ дѣтямъ.

Они встали, Марья Петровна тоже поднялась съ мѣста.

— Вы вѣдь у насъ ночуете, — сказала Катерина Марковна. — Въ моей комнатѣ на диванѣ постлана постель…

— Не надо ли вамъ помочь дѣтей уложить? — услужливо спросила Марья Петровна.

— Нѣтъ, тамъ вѣдь нянька есть.

Мірья Петровна перецѣловала обоихъ дѣтей и Катерину Марковну и удалилась спать. Дѣти въ сопровожденіи тетки пошли въ дѣтскую и быстро улеглись спать. Катерина Марковна отпустила изъ дѣтской няньку, подошла къ спавшему больному ребенку, посмотрѣла на него, пощупала осторожно его лобъ, помѣстилась около его постельки въ большое кресло, заслонила абажуромъ лампу, чтобы ея свѣтъ не мѣшалъ дѣтямъ, и раскрыла книгу. Невозмутимымъ спокойствіемъ дышала каждая черта ея лица и вся ея фигура. Въ эту минуту она казалась даже красивою: ея губы казались не такими толстыми, ротъ не такимъ большимъ, а въ глазахъ отражалось столько доброты и душевнаго покоя, и отъ всего ея существа вѣяло дѣвственнымъ здоровьемъ. Но проходили минуты за минутами, а Катерина Марковна не переворачивала страницы, точно этой страницѣ не было и конца. Наконецъ, она выпустила изъ рукъ на колѣни книгу и откинулась къ спинкѣ кресла.

— Насѣдка на чужомъ гнѣздѣ… Когда захотятъ, тогда и выгонятъ, — тихо прошептала она, обводя глазами мирную и уютную дѣтскую.

— Нѣтъ, нѣтъ, это неправда… И развѣ я виновата, что я не могу свить своего гнѣзда? За что же меня наказывать?.. И съ чего я растосковалась? Мнѣ такъ хорошо, такъ уютно… Ахъ, эта Марья Петровна вѣчно съехидничаетъ… Бѣдная, бѣдная, тяжело ей жить…

Она вздохнула и принялась за чтеніе и еще спокойнѣе, еще свѣтлѣе стало выраженіе ея лица.

II.

Катерина Марковна Коханова жила въ домѣ Пановыхъ съ того времени, какъ у нея умерла мать. А это случилось лѣтъ десять тому назадъ.

Катерина Марковна не могла не перебраться къ своей двоюродной сестрѣ изъ своего стараго гнѣзда, изъ маленькаго помѣщичьяго дома въ деревнѣ Липовкѣ, гдѣ она жила прежде съ матерью, потому что Катерина Марковна была по натурѣ «насѣдка». Ей непремѣнно нужно было за кѣмъ-нибудь ходить, кого-нибудь прятать подъ свое крыло, кого-нибудь защищать. Эту черту характера она унаслѣдовала отъ матери, вѣчно волновавшейся даже безъ всякой видимой причины за участь своихъ «цыплятъ» и упрашивавшей смотрѣть за ними не только нянекъ и горничныхъ, но даже старосту Михѣя. Бесѣдуя съ нимъ о хозяйствѣ, старушка постоянно кончала разговоръ просьбой присмотрѣть за барышнями, «потому что не ровенъ часъ, что-нибудь случиться можетъ». Михѣй глубокомысленно соглашался съ барыней, что «точно не ровенъ часъ», и прибавлялъ къ этому: «ужъ вы не сумлевайтесь, матушка-барыня», хотя трудно было сказать, что могъ бы онъ сдѣлать, если бы этотъ роковой «часъ» дѣйствительно насталъ. Катерина Марковна вышла такой же «насѣдкой», и это уже можно было предсказать ей съ дѣтства, видя, какъ усердно она няньчится съ котятами, со щенками, съ куклами. Какъ ея мать няньчилась со своими дѣтьми — дочерью и племянницей, пока тѣ были малы, такъ Катерина Марковна няньчилась съ нею, когда та состарилась. Когда мать умерла, Катерина Марковна затосковала въ своемъ опустѣломъ домѣ, и ее потянуло въ домъ двоюродной сестры, няньчиться съ дѣтьми этой сестры. Это было тѣмъ болѣе кстати, что Панова уже начинала прихварывать и не могла одна справиться съ ребятишками. Не прошло и года послѣ переселенія Катерины Марковны въ домъ Пановыхъ, какъ она сдѣлалась въ немъ необходимымъ лицомъ. Тетя Катя должна была и за хозяйствомъ присмотрѣть, тетя Катя должна была и старшую дочь Пановыхъ свезти въ институтъ, тетя Катя должна была и бѣлье дѣтей пересмотрѣть, и уроки ихъ прослушать. Однимъ словомъ, безъ тети Кати шагу въ домѣ не дѣлалось. И всѣмъ — и прежде всего самой Катеринѣ Марковнѣ — это казалось вполнѣ естественнымъ и понятнымъ, такъ какъ вѣдь тетя Катя была «незамужница». Кто первый произнесъ надъ ней этотъ роковой приговоръ — это трудно сказать, вѣроятно, она само, потому что она не иначе называла себя, какъ «дурнушкой», не безъ юмора подтрунивая надъ своими недостатками. Но какъ бы то ни было, это высказывали всѣ, никогда не задумываясь надъ вопросомъ: «да почему же она незамужница?» Правда, влюбиться въ нее было трудно, но полюбить ее было легко уже потому, что она сама была воплощенная любовь.

Когда Панова умерла, Катерина Марковна сдѣлалась еще болѣе необходимой въ домѣ Панова. Борисъ Васильевичъ Пановъ былъ изъ числа «байбаковъ». Плотный, статный, здоровый, еще очень красивый собой, онъ давно поселился въ своей деревнѣ послѣ неудавшейся карьеры въ столицѣ и не то облѣнился, не то опустился. Онъ съ ироніей говорилъ о разныхъ карьеристахъ, онъ насмѣшливо относился ко всякимъ широкимъ замысламъ, онъ немножко будировалъ противъ всѣхъ, кому бабушка ворожитъ или кто лбомъ стѣну прошибаетъ. Подъ маской наружнаго спокойствія и апатіи у него постоянно проглядывалъ какой-то червячокъ неудовлетвореннаго самолюбія, разбитыхъ надеждъ, недовольства судьбою. Въ его нападкахъ на удачниковъ, на карьеристовъ слышалась желчная жалоба, что его не признали, не поняли, не оцѣнили. Почему это случилось — этого никто не зналъ; можетъ-быть, это случилось просто потому, что онъ самъ цѣнилъ себя выше своей дѣйствительной стоимости. Но какъ бы то ни было, онъ винилъ не себя, а другихъ, и не нашелъ лучшаго средства для отплаты за уязвленное самолюбіе, какъ разлѣниться и сложить руки. Къ хозяйству онъ относился болѣе чѣмъ равнодушно и меньше сидѣлъ надъ счетами, чѣмъ надъ новыми книжками журналовъ и новыми нумерами газетъ, гдѣ нерѣдко встрѣчались его лаконическія замѣтки: «всѣ мы государствами на словахъ ворочаемъ»; а «квартальнаго-то забыли?», «попробуйте-ка, суньте-ка носъ!», «эхъ, вы, борцы на перьяхъ!» и т. д. Иногда лежа съ книгой въ рукахъ, онъ оставался пойти весь день въ своемъ кабинетѣ, неохотно поднимаясь даже къ обѣду или къ чаю. Послѣ смерти жены онъ почувствовалъ бы себя еще болѣе одинокимъ, если бы волей-неволей ему не пришлось теперь чаще сталкиваться съ Катериной Марковной. Она приходила къ нему говорить о хозяйствѣ, совѣтоваться о дѣтяхъ.

— Какъ тебѣ, Катя, это все не надоѣстъ! — говорилъ онъ ей, лѣниво позѣвывая.

— Вообрази, Борисъ, что это точно мнѣ надоѣстъ, — отвѣчала она съ улыбкой: — и въ одинъ прекрасный день мы всѣ останемся и безъ чаю, и безъ обѣда, и даже — увы! — въ костюмахъ нашихъ прародителей. Мило будетъ?

Потомъ она прибавила:

— Нѣтъ, я вотъ тебѣ удивляюсь, какъ тебѣ не надоѣстъ вѣчно лежать съ этими книгами…

— А ты врагъ книгъ?

— Не такой, какъ ты, но…

— Да развѣ я врагъ книгъ? — не безъ удивленія перебивалъ ее Борисъ Васильевичъ.

— Да какъ же. Я читала твои замѣтки въ журналахъ. Ты ничему не вѣришь, что тамъ пишутъ. Зачѣмъ же и читать?

— А ты вѣришь?

— Нѣтъ, тоже не вѣрю по большей части. Но зато я и не читаю запоемъ, какъ ты, всего безъ разбора. На это времени много празднаго нужно, а у меня его нѣтъ.

— Охота же тебѣ все самой дѣлать… Вотъ ты даже иногда мужскіе сапоги носишь, чтобы удобнѣе ходить по ледникамъ и кладовымъ.

Она засмѣялась.

— А самолюбіе-то у меня на что? Теперь я знаю, что безъ тети Кати никто шагу ступить не умѣетъ, а брось я все — о тетѣ Катѣ никто и не вспомнитъ.

— Какъ обо мнѣ? — спросилъ Пановъ не безъ желчи.

Она пожала плечами.

— Понимаешь это и все же ничего не дѣлаешь, когда могъ бы быть первымъ въ краѣ, — сказала она.

— Гдѣ намъ! — съ ироніей отвѣтилъ онъ, махнувъ рукою.

— Полно, Борисъ! Ты самъ очень хорошо знаешь, что ты головой выше разныхъ Пѣтуховыхъ, Соковниныхъ… Впрочемъ, я не вѣрно выразилась! Ты могъ бы быть головой выше ихъ, а теперь… теперь отъ на каждомъ шагу обманываютъ да обсчитываютъ тебя, подсмѣиваясь, какъ надъ простачкомъ… Этого ты уже успѣлъ добиться. Посмотримъ, чего еще добьешься года черезъ четыре такой жизни.

Иногда она выводила Панова изъ терпѣнія, не безъ юмора, съ неподражаемой серьезностью утверждая, что бездѣятельная и праздная жизнь превосходна, что это и есть идеалъ всѣхъ истинно умныхъ людей.

— Я вотъ сама чувствую, что надо мнѣ на отдыхъ уѣхать, въ Липовку забраться, — говорила она. — Я все больше и больше сознаю, что ты правъ, что вся эта вѣчная возня и суета ни къ чему не ведутъ. Заботишься все о разныхъ пустякахъ, объ обѣдахъ, да тряпкахъ, а что пользы? Только на мелочь размѣняешься, да характеръ испортишь…

Пановъ чувствовалъ, что она смѣется надъ нимъ, и въ то же время не могъ спорить съ нею. Разъ онъ попробовалъ замѣтить ей, что безъ этихъ мелкихъ заботъ все же не проживешь, но она очень наивнымъ тономъ спросила его:

— А вотъ ты прожилъ же?

— Ну… я… — началъ Пановъ и не кончилъ фразы.

Порой она измѣняла свою тактику. Она горячо и настойчиво уговаривала его взяться за дѣло, доказывая ему, что ему-то стыдно зарывать свои способности.

— Что же мудренаго, что у насъ многое идетъ дурно, когда множество людей, подобныхъ тебѣ, умныхъ, добрыхъ и честныхъ, устраняются отъ должностей, — говорила она. — Вѣдь это просто преступленіе передъ обществомъ, это какое-то нравственное самоубійство! И за что ты казнишь себя?