Развитие национального сознания в Германии (Леви-Брюль) — ДО

I

Политическая карта Германіи въ концѣ XVII вѣка представляла картину крайняго раздробленія имперіи на множество независимыхъ государствъ, различной величины, подъ разнымъ управленіемъ. Кромѣ свободныхъ городовъ съ незначительнымъ количествомъ земли, Германія насчитывала болѣе восьмидесяти владѣній, имѣвшихъ въ окружности около двѣнадцати квадратныхъ миль, между которыми встрѣчались и такія, пространство которыхъ не превышало восьми квадратныхъ миль. Это политическое раздробленіе не представлялось бы столь непоправимымъ зломъ, если бы сознаніе національнаго единства не было утрачено. Въ концѣ же XVII вѣка политическое раздробленіе вполнѣ соотвѣтствовало духовной розни общества. Тридцатилѣтняя война не пробудила въ народѣ сознанія своей индивидуальности, не сплотила германцевъ въ одну общую силу для отраженія враговъ, — она закончила актъ раздробленія, начатый реформаціей. Скорѣе религіозная, чѣмъ политическая, она обратилась въ европейскую свалку; идея единаго отечества была подавлена (ожесточенною религіозною враждой. Притупленіе національнаго чувства не обязано. исключительно политическимъ условіямъ: реформація порвала нравственную связь народа; войны, вызванныя ею, привели въ упадокъ, опустошили страну, уничтожили образованіе, промышленность, низвели искусство и литературу до уровня понятій невѣжественнаго общества. Сравните Францію Людовика XIV, Англію временъ Реставраціи и Вильгельма III съ Германіей: съ одной стороны, возрожденіе роднаго языка въ литературной формѣ, съ другой — дѣтскій лепетъ. Нѣмецкій языкъ сдѣлался достояніемъ народа, высшіе классы говорили по-французски, ученые писали по-латыни. Это презрѣніе къ родному языку не менѣе важный факторъ духовной розни народа. При подобномъ политическомъ, экономическомъ, умственномъ и нравственномъ упадкѣ національное чувство погибало. Это состояніе физіологической нищеты безконечно опаснѣе остраго кризиса: когда всѣ органы постепенно цѣлымъ рядомъ причинъ доведены до крайняго истощенія, необходимо полное, всестороннее перерожденіе организма, сопряженное съ немалыми опасностями. Вотъ эта-то работа внутренняго перерожденія совершалась медленно, незамѣтно въ Германіи; она поддержала гибнувшее національное чувство, дала ему окрѣпнуть, а затѣмъ привела къ сознанію идеи національнаго единства, которая и восторжествовала впослѣдствіи. Среди указаній на политическое и духовное состояніе Германіи въ концѣ XVII вѣка не лишено интереса отношеніе Лейбница къ этимъ вопросамъ. Онъ прекрасно понималъ всѣ недуги родной страны, оплакивалъ ея территоріальное раздробленіе, ея экономическую нищету, умственную апатію, отсутствіе національнаго сознанія; онъ всѣми силами души стремился уврачевать эти недуги, касаясь различныхъ сторонъ жизни, затрогивая политическіе, экономическіе, религіозные и нравственные вопросы. Въ немъ привыкли видѣть метафизика, автора Теодиціи и Монадологіи, и только прекрасное изданіе Елоппа дало понятіе о политической дѣятельности Лейбница. Безуспѣшность предпріятій послѣдняго на этомъ поприщѣ побудила оставить въ тѣни эту сторону его дѣятельности. Въ мемуарахъ Лейбница, обращенныхъ въ первой половинѣ его жизни къ Людовику XIV, впослѣдствіи къ императору, встрѣчаются остроумныя, часто глубокія мысли. Онъ всюду преслѣдуетъ интересы Германіи, какъ единой націи, во всемъ ея объемѣ, и попеченію его о родной странѣ нѣтъ конца. Въ Поученіи къ нѣмцамъ, своемъ лучшемъ политическомъ произведеніи, Лейбницъ говоритъ, что душа человѣка послѣ любви къ Богу должна быть исполнена мыслью о благѣ его родины. Безплодныя рѣчи, безполезныя усилія! Современники Лейбница были скорѣе способны понять его метафизику, чѣмъ патріотизмъ. Онъ же неутомимо создавалъ все новые и новые планы, направленные къ возвращенію Германіи ея прежняго благоденствія. Онъ касался вопросовъ объ уничтоженіи препятствій къ свободной торговлѣ, въ особенности внутреннихъ пошлинъ; онъ занимался судьбою нищихъ и бродягъ. Признавая право за трудомъ, онъ предлагалъ реформы, аналогичныя государственному соціализму Бисмарка, хлопоталъ, наприм., объ устройствѣ сберегательныхъ кассъ для всѣхъ гражданъ. Но ни одно изъ его воззваній не было услышано, ни одинъіизъ его проектовъ не былъ осуществленъ. Главная причина неудачи заключалась въ невозможности, какъ онъ мечталъ, возстановить религіозное единство и гегемонію имперіи въ христіанскомъ мірѣ, — все это погибло невозвратно; нельзя вычеркнуть изъ исторіи ні реформаціи, ни тридцатилѣтней войны, ни вестфальскихъ переговоровъ. Все же, что онъ думалъ создать вновь: политическое и экономическое единство Германіи, нѣмецкую науку и литературу, — все это не могло возродиться внезапно, а требовало неутомимаго труда и долгой подготовки общества.

II

Пробужденіе началось медленно, почти незамѣтно; оно было дѣломъ людей посредственныхъ, не обладавшихъ геніемъ Лейбница. Движеніе, начатое въ концѣ XVII в. и развившееся въ началѣ XVIII в., обусловливалось двумя теченіями: религіознымъ и философскимъ. Первое изъ нихъ носитъ названіе піэтизма, который, при своемъ возникновеніи, не отличался характеромъ узкой нетерпимой обрядности, — онъ будилъ разсудокъ, подавленный педантическою приверженностью буквѣ, отрицалъ обрядовую сторону религіи и требовалъ истинной вѣры. Духовенство того времени не заботилось объ образованіи народа, предоставивъ его невѣжеству и нищетѣ. Спенеръ, основатель піэтизма, начинаетъ съ организаціи религіозныхъ собраній, допуская къ участію въ нихъ людей всѣхъ положеній, всѣхъ степеней развитія; онъ является на этихъ собраніяхъ въ качествѣ толкователя и утѣшителя. Протестантская Германія слѣдуетъ примѣру франкфуртскаго пастора. Ободренный успѣхомъ, онъ издаетъ книгу На desider іа, въ которой рекомендуетъ мягкія мѣры по отношенію къ неправовѣрующимъ, отрицая силу, какъ орудіе обращенія. Послѣ двадцатилѣтняго возростающаго успѣха во Франкфуртѣ, Спенеръ былъ вызванъ въ Саксонію въ качествѣ перваго придворнаго проповѣдника, а затѣмъ въ Берлинъ, гдѣ онъ и умеръ. Его дѣятельность въ Саксоніи не безплодна. Подъ его вліяніемъ основываются здѣсь общества для изученія библейскихъ наукъ (collegium philobiblicum), которымъ онъ совѣтовалъ: не увлекаться теоріями, преслѣдовать одну практическую цѣль, т.-е. создавать вѣрующихъ; говорить просто и, главное, по-нѣмецки. Молодежь, оставляя лекціи теологіи, стремится на эти собранія; даже городское населеніе заинтересовано. По, несмотря на высокое положеніе Спенера, на покровительство друзей, на поддержку философа Томазіуса, новаторовъ преслѣдуютъ и они вынуждены искать убѣжища въ городѣ Галле, у курфюрста Бранденбургскаго, примѣнявшаго уже тогда политику, которой впослѣдствіи придерживался Фридрихъ П. Основанный здѣсь въ 1697 г. университетъ дѣлается очагомъ и разсадникомъ піэтизма по всей Германіи. Это религіозное движеніе не носило и тѣни политическаго характера, — условія 5ыли слишкомъ неблагопріятны: территоріальное раздробленіе, нищета, рознь между высшими и низшими классами, умственная апатія, — все это препятствовало зарожденію политическихъ интересовъ. Ни Спенеръ, ни его послѣдователи не были проникнуты ими. Піэтизмъ не могъ даже остановить стремленія къ подчиненію духовной власти свѣтской. Лютеранское духовенство не допускало дѣятельнаго участія религіозныхъ обществъ въ іерковныхъ дѣлахъ, — оно предпочитало зависѣть отъ князей. При всемъ стремленіи къ благу, піэтизму недоставало смѣлости мысли, рѣшимости дѣйствія; онъ быстро обезцвѣчивается, теряетъ свою нравственную чистоту и доходитъ до нетерпимости, которую преслѣдовалъ сначала. Но, во всякомъ случаѣ, это былъ первый нравственный толчокъ, первая ступень къ возрожденію оцѣпенѣвшаго нѣмецкаго общества. Піетизмъ, удовлетворяя потребности сердца, не могъ дать отвѣтовъ на умственные запросы людей, жаждавшихъ истины; эти люди примкнули къ другому движенію — философскому. Въ самомъ концѣ XVII столѣтія замѣчается стремленіе къ созданію философіи, какъ самостоятельной науки, основанной на разумѣ. Читаютъ, переводятъ, комментируютъ Декарта, Бейля и свободныхъ англійскихъ мыслителей. Имя Лейбница, отмѣченное на страницахъ исторіи человѣческой мысли, и мало извѣстное имя Томазіуса связаны съ этимъ періодомъ (1690—1710). Послѣдній не занятъ, какъ Лейбницъ, общими интересами Германіи, — они едва ли доступны ему; онъ поднимаетъ вопросы настоящаго момента, отвѣчающіе требованіямъ окружающей среды. Касаясь реформы законсвѣдѣнія, Лейбницъ возвышается до идеи общаго единаго законодательства для Германіи, — Томазіусъ требуетъ только усовершенствованія уголовнаго судопроизводства и преподаванія законсвѣдѣнія въ университетахъ. Лейбницъ преслѣдуетъ идеалъ религіознаго мира, — Томазіусъ стремится къ отдѣленію церковнаго права отъ гражданскаго, теологіи отъ философіи. Лейбницъ ищетъ покровительства сильныхъ міра сего, — Томазіусъ требуетъ у нихъ только свободы. Сдѣлавшись профессоромъ въ своемъ родномъ городѣ Лейпцигѣ, онъ открываетъ преподаваніе на нѣмецкомъ языкѣ. Неслыханная вещь! Такъ какъ единственный журналъ того времени Acta eruditor um, издававшійся на латинскомъ языкѣ, былъ слишкомъ одностороненъ, тяжеловѣсенъ, недоступенъ для большинства, Томазіусъ основываетъ нѣмецкій журналъ въ легкомъ сатирическомъ тонѣ. Здѣсь осмѣивалось лицемѣріе и педантизмъ теологовъ, недостатки университета, пошлость преподавателей, грубость студентовъ. Стиль плохъ, шутки плоски, но цѣль достигнута. Уязвленные сатирой Томазіуса начинаютъ преслѣдованіе, вынуждая его, въ концѣ-концовъ, бросить все и искать убѣжища въ Галле. Тамъ онъ опять принимается за лекціи на нѣмецкомъ языкѣ и за изданіе журнала; его сатира бичуетъ еще сильнѣе. Онъ старается вызвать студентовъ изъ невѣжества, грубости, безпутства, заставляетъ ихъ упражняться въ нѣмецкой стилистикѣ, толкуетъ нѣмецкихъ писателей, развиваетъ вкусъ къ родному языку. Успѣхъ достигается мало-по малу. «Свобода даетъ результаты, — говоритъ онъ, — и если профессора еще не превосходны, — студенты не такъ уже плохи». Философія Томазіуса отвѣчала требованіямъ времени: она смѣло объявляла вражду закоренѣлымъ предразсудкамъ университета, педантизму профессоровъ и подозрительному преслѣдованію теологовъ. Начало было положено, — это главное. Томазіусу обязана Германія уничтоженіемъ процессовъ за колдовство. Принимаясь за это дѣло, Томазіусъ, не отрицая существованія дьявола и чародѣевъ, ссылается на недостаточность уликъ, указывающихъ на общеніе перваго съ послѣдними, и эта наивная аргументація приводитъ въ смущеніе юристовъ, заставляя ихъ отказаться отъ осужденія чародѣевъ. Еще большая услуга, оказанная Томазіусомъ Германіи, заключается въ преобразованіи метода преподаванія законовѣдѣнія. Онъ нашелъ нужнымъ сократить программу изученія римскаго права, выбросить изъ нея"все, непригодное на практикѣ, и отвести должное мѣсто германскому праву, въ чемъ достигъ не меньшаго успѣха. Томазіусъ представляетъ для историка первую попытку средней нѣмецкой мысли сбросить иго теологической нетерпимости.

Литература, находившаяся въ началѣ XVIII в. въ крайнемъ упадкѣ, оживаетъ подъ англійскимъ вліяніемъ. Вліяніе это сопровождается появленіемъ періодическихъ изданій, очень посредственныхъ, но привлекающихъ вниманіе публики. Возникавшій средній классъ начиналъ уже интересоваться вопросами нравственности, педагогики, семейной и общественной жизни. Лучшее изъ этихъ изданій, Патріотъ, издававшійся патріотическимъ обществомъ въ Гамбургѣ (1724—1727), представляетъ обращикъ патріотизма начала XVIII столѣтія: онъ смотритъ на весь міръ — какъ на свою родину, на всѣхъ людей — какъ на своихъ согражданъ. Это настроеніе философскихъ умовъ не исключало особенной привязанности къ родной странѣ, но было совершенно равнодушно къ политическимъ вопросамъ. Вся цѣль заключалась въ улучшеніи нравовъ и возбужденіи въ обществѣ потребности чтенія на родномъ языкѣ. Большинство этихъ изданій издавалось въ Гамбургѣ и Лейпцигѣ, что объясняется торговыми сношеніями перваго съ Англіей. Стремясь только улучшить нравы и развить вкусъ въ обществѣ къ родному языку, они подготовили читателей Лессингу, Гёте и Шиллеру, которые въ свою очередь привели ихъ къ сознанію своей національной индивидуальности.

III

Экономисты говорятъ, что образованіе первыхъ капиталовъ стоило несравненно больше труда и времени, чѣмъ увеличеніе ихъ во сто разъ впослѣдствіи. Дѣло національнаго возрожденія шло такимъ же путемъ. Между Германіей 1710 года и Германіей 1740 года значительная разница, — въ умственномъ и нравственномъ отношеніи уровень общества поднялся. Личность Вольфа, совершенно второстепенная для исторіи фигософіи, оказывала несомнѣнное вліяніе на современниковъ. Правда, Вольфъ только систематизировалъ доктрину Лейбница, но тѣмъ самымъ дѣлалъ ее доступнѣе, — онъ умѣлъ и любилъ преподавать. Успѣхъ его въ алле среди студенческой молодежи навлекъ на него преслѣдованіе піэтитовъ, которые снисходили къ Томазіусу только въ силу оказанныхъ имъ слугъ. Поводомъ къ преслѣдованію «послужила статья Вольфа Discour ur la morale des Chinois, въ которой высказывалось мнѣніе, что, разумно руководствуясь исключительно своими силами, можно создать безупречную нравственность, доказательствомъ чему служитъ примѣръ китайцевъ. Піэисты дали дѣлу слѣдующій оборотъ. Въ Пруссіи царствовалъ въ это время Фридрихъ-Вильгельмъ I, король-сержантъ, дорожившій, какъ извѣстно, коими блестящими полками гренадеровъ гигантскаго размѣра, навербованныхъ имъ ко всей Европѣ за громадныя деньги. Друзья піэтистовъ донесли ему, что Вольфъ проповѣдуетъ фатализмъ, отрицая свободу воли и нравственную отвѣтственность, напримѣръ, если кто-либо изъ его гренадеровъ дезертируетъ, то, по этой доктринѣ, онъ не могъ поступить иначе и не долженъ быть подвергнутъ наказанію. Вольфъ немедленно получилъ приказаніе оставить Пруссію въ двадцать четыре часа. Онъ удалился въ Гессенъ, гдѣ былъ принятъ Марбургскимъ университетомъ. Это событіе доставило ему извѣстность, на которую онъ даже не разсчитывалъ. Его окружили ореоломъ мученика свободной науки, и количество его учениковъ возростало съ каждымъ годомъ. Вся заслуга Вольфа заключалась въ выработкѣ научнаго метода. Вольтеръ назвалъ его „le maître à penser de l’Allemagne“, Мирабо — „le père de la saine philosophie“, но самое удачное выраженіе принадлежитъ Гегелю — наставникъ Германіи. Этотъ учитель понялъ прекрасно, что нужно говорить съ своими учениками на родномъ языкѣ, и потому его принципы и методъ распространились по всей Германіи. Вольфъ не былъ исключительно спекулятивнымъ мыслителемъ, онъ не ограничился преслѣдованіемъ только теоретической истины, а задался цѣлью — работать для блага всего человѣчества: „развивать разумъ и добродѣтели среди людей“, какъ выражается онъ. Но воспитаніе, данное Вольфомъ Германіи, грѣшило отсутствіемъ гражданскихъ обязанностей, оно было проникнуто космополитизмомъ XVIII в. Лейбницъ не упускалъ изъ вида идеи общаго отечества и политическихъ интересовъ Германіи, — Вольфъ не думалъ о нихъ никогда. Его обязанности по отношенію къ отечеству формулировались слѣдующимъ образомъ: истинный патріотъ — гражданинъ всего міра. Тѣмъ не менѣе, ему не была чужда нѣкоторая степень національной гордости, ему хотѣлось сохранить за Германіей первое мѣсто въ ряду науки и философіи, поддержать славу Германіи, послѣ Лейбница, за границей.

Самое выдающееся литературное имя этого времени — Готшедъ. Дарованія этого человѣка далеко не соотвѣтствовали его притязаніямъ. Онъ задался цѣлью создать національную литературу, руководствуясь научнымъ методомъ Вольфа, и вполнѣ вѣрилъ въ свой успѣхъ. Равнодушный къ политическимъ недугамъ Германіи, онъ занятъ больше всего своею литературною репутаціей. Національное самолюбіе толкнуло его къ напечатанію каталога всѣхъ нѣмецкихъ драматическихъ произведеній съ 1450 по 1750 гл Эта патріотическая работа, — говоритъ онъ, — была имъ предпринята вслѣдствіе вызова одного француза, который въ своихъ Lettres franèaises eh germaniques обвиняетъ нѣмцевъ въ крайней несамостоятельности и склонности къ подражанію.

Въ одномъ изъ современныхъ событій, — правда, не политическаго характера, — проглядываетъ та же патріотическая забота. Въ 1737 г. Георгъ II, король Англіи и курфюрстъ ганноверскій, основалъ университетъ въ Геттиигенѣ. Они руководились исключительно экономическими соображеніями, желаю привлечь университетскую молодежь въ Ганноверъ. Но это дѣло было сопряжено съ такою массой препятствій, что, послѣ четырехлѣтнихъ усилій, проектъ былъ почти заброшенъ. Баронъ Адольфъ фонъ-Мюнхгаузенъ спасъ его. Ганноверскій вельможа, одинъ изъ просвѣщенныхъ умовъ Германіи, онъ не раздѣлялъ стремленія высшихъ классовъ къ французской литературѣ. Убѣжденный, что Германія вступаетъ въ фазисъ прогресса и ничто не поможетъ ей такъ, какъ либеральная реформа высшаго образованія, онъ настаивалъ на основаніи университета въ Геттингенѣ. Чтобы привлечь сюда студенческую молодежь и лучшихъ профессоровъ, необходимо было предоставить какъ тѣмъ, такъ и другимъ большую свободу, чѣмъ въ другихъ университетахъ. Мюнхгаузенъ наблюдалъ за выполненіемъ этихъ разумныхъ условій, и Геттингенскій университетъ вскорѣ сдѣлался самымъ блестящимъ въ Германіи. Еще однимъ изъ симптомовъ прогресса было улучшеніе системы воспитанія. Въ началѣ вѣка моралисты единодушно оплакивали излишнюю строгость обращенія родителей съ дѣтьми. Подъ вліяніемъ работъ Вольфа и сочиненій Локка и Фенелона, переведенныхъ на нѣмецкій языкъ, произошло значительное измѣненіе въ вопросѣ воспитанія. Въ то время, какъ высшіе классы были рабски привержены французской модѣ, средній классъ мало-по-малу преобразовывался. Буржуазія своими вкусами, занятіями, выборомъ чтенія и воспитаніемъ дѣтей моказывала, что желаетъ быть нѣмецкой. Равнодушная къ политическимъ интересамъ, она, тѣмъ не іенѣе, подготовляла новую Германію. Она дала впослѣдствіи великихъ писателей, которые создали національную литературу и читателей, способныхъ понимать ее.

IV

Фридрихомъ II открывается новый періодъ. Его воспитаніе, вкусы, чувства далеко не гармонировали съ идеями и стремленіями лучшихъ людей Германіи XVIII в., а, между тѣмъ, съ первыхъ годовъ своего царствованія, въ особенности послѣ геройской защиты во время семилѣтней войны, онъ жъ глубоко подѣйствовалъ на воображеніе нѣмцевъ, положилъ столь завѣтный отпечатокъ на полвѣка своего царствованія, что не мѣшаетъ познакомиться съ его политическими принципами. Фридрихъ II считалъ себя королемъ-философомъ. Онъ любилъ философію: вопросы этого рода интересовали его. Онъ не скрывалъ, до какой степени ему не нравились энциклопедисты, когда они касались соціальныхъ и политическихъ вопросовъ, и хорошо предвидѣлъ ту опасность, которою угрожала философія XVIII в. существующимъ государствамъ. „Я покровительствую, — писалъ онъ къ готской герцогинѣ, — только свободнымъ мыслителямъ съ приличными манерами и разумными идеями“. Совершенно понятно, что ни манеры, ни идеи женевскаго гражданина не могли нравиться прозорливому государю, рѣшившему сопротивляться потрясенію основъ государственной власти и общественной жизни. Фридрихъ прекрасно понималъ, что государственная власть человѣческаго происхожденія, а не божественнаго, вотъ въ чемъ состоитъ заблужденіе государей, — говоритъ онъ: — они думаютъ, что, снисходя къ ихъ величію и тщеславію, создана Богомъ эта масса людей, спасеніе которой имъ поручено; они думаютъ, что подчиненные должны играть роль орудій ихъ развращенныхъ страстей! Люди же избрали изъ своей среды того, котораго считали самымъ справедливымъ, самымъ лучшимъ, самымъ человѣчнымъ, чтобы служить имъ отцомъ, чтобы умѣть имъ сочувствовать и т. д.» Это отрывокъ совершенно въ духѣ XVIII в., склонномъ измѣнять вопросы происхожденія въ вопросы логики: идея естественной эволюціи не проникла еще въ исторію. И такъ, согласіе народа — фундаментъ государственной власти. Но, народное право, по Фридриху II, исчерпана этимъ первоначальнымъ выборомъ и его роль кончена. Власть государя неограниченна; его права становятся законными и обусловливаются, въ то же время, обязанностями. «Не безуміе ли, — говоритъ Фридрихъ, — представлять себѣ людей, говорящихъ своему собрату: мы васъ избрали, потому что любимъ быть рабами; мы даемъ вамъ неограниченную власть управлять нашими мыслями. Наоборотъ, они должны были сказать: вы намъ нужны, чтобъ охранять законы, которымъ мы желаемъ слѣдовать, чтобъ править нами разумно, защищая насъ; кромѣ того, мы требуемъ уваженія къ нашей свободѣ». Послѣдній пунктъ остается неяснымъ: кто же можетъ опредѣлить ту степень свободы, которая должна быть дана народу? Гдѣ та граница, которую даже государь не смѣетъ переступить? Прусскій король не даетъ объясненій по этому поводу, но отвѣтъ прямо слѣдуетъ изъ его теоріи. Очевидно, граница эта измѣняется сообразно обстоятельствамъ, которыя могутъ быть опредѣлены только государемъ. По этимъ признакамъ легко узнать знаменитую теорію «просвѣщеннаго деспотизма», принятую повсемѣстно въ Германіи въ половинѣ XVIII вѣка. «Государь — первый слуга государства; онъ долженъ дѣйствовать честно, разумно, безпристрастно, какъ будто обязанъ ежеминутно отчетомъ своего правленія передъ гражданами». Словомъ, онъ не отвѣтственъ ни передъ кѣмъ, но долженъ считать себя отвѣтственнымъ передъ всѣми. Пользуясь абсолютною властью, онъ употребляетъ ее только для блага своихъ подчиненныхъ, которыхъ любитъ, какъ отецъ. Какая иронія, если бросить взглядъ на просвѣщенныхъ деспотовъ того времени, на этотъ типъ смѣшнаго чванства и грубо-утонченнаго разврата! Вся жизнь націи подчинена государству, а царствующая династія является какъ бы его воплощеніемъ. Это, главнымъ образомъ, прусская теорія, которая будетъ возобновлена впослѣдствіи Гегелемъ. Внѣшняя политика, какъ и внутренняя, сводится къ тому же принципу — интересу государства.

Съ девятнадцатилѣтняго возраста въ головѣ Фридриха, еще наслѣднаго принца, возникъ планъ — сплотить всѣ разрозненныя части Прусскаго государства отъ Вислы до Мааса. Для того, чтобы пользоваться благопріятными случаями и умѣрять алчныя стремленія сосѣдей, необходимо, прежде всего, запастись финансами и хорошо организованными полками. Нравственность не играла никакой роли для правительствъ въ XVIII в.; международное право не существовало. Всѣ обманывали другъ друга и Фридрихъ такъ же, какъ и всѣ.

V

Приписывать Фридриху II «нѣмецкую миссію» — значитъ извращать "торію. Вся цѣль его сводилась къ величію Прусскаго государства и преслѣдованію своихъ личныхъ интересовъ. Но, тѣмъ не менѣе, нельзя отрицать глубокаго вліянія Фридриха на политическое развитіе и на возрожденіе національнаго чувства въ Германіи. Кровавая семилѣтняя война, въ сущности, гражданская война между нѣмцами, вызвала народъ изъ оцѣпенѣнія, пробудила національную гордость, внушила образцы литературы и искусства. Преслѣдуя исключительно прусскую политику, Фридрихъ далъ встряску всей Германіи, вывелъ ее изъ апатіи. Было дѣйствительно нѣчто геройское въ этой неравной борьбѣ, дававшее обильную пищу воображенію. Маленькое государство, безъ опредѣленныхъ границъ, съ ничтожными средствами сопротивлялось напору соединенной Европы. Нѣмецкій государь, сражавшійся во, главѣ своихъ войскъ, становился первымъ европейскимъ полководцемъ! Этого было достаточно, чтобы разбудить національную гордость пруссаковъ, откуда она сообщилась всей Германіи. Патріотическая горячка охватила поэтовъ и литераторовъ; ихъ созданія дышутъ почти религіознымъ энтузіазмомъ. Но Фридрихъ, находясь всецѣло подъ французомъ вліяніемъ, мало интересовался нѣмецкою литературой, игнорируетъ ея авторовъ, — воспоминанія, вкусы, складъ ума, все удаляло его отъ нихъ. Пренебрегаемые Фридрихомъ, оскорбленные въ своихъ лучшихъ чувствахъ, нѣмецкіе писатели пошли своею дорогой. Нѣмецкая литература, вмѣсто того, чтобы принять болѣе живое участіе въ политическихъ вопросахъ, становится къ нимъ еще равнодушнѣе. Внутреннее положеніе Германіи, какъ и сношенія ея съ сосѣдними государствами, не интересуетъ ненецкихъ авторовъ. Постепенно удаляясь отъ міра реальнаго, они создаютъ свой отдѣльный міръ искусства, избѣгая реальности въ области вымысла, которая имъ такъ несимпатична. Посмотрите на Гелдерта, этого кумира своего поколѣнія! Историки указываютъ на благоговѣніе, которое онъ внушилъ народу, какъ буржуазіи, такъ и части аристократіи. И что же? Этотъ современникъ Фридриха II, этотъ уважаемый профессоръ, этотъ любимый проповѣдникъ также лишенъ національнаго чувства, какъ и политическихъ принциповъ! Клопштокъ — поэтъ сантиментальный. Два чувства преобладаютъ въ его созданіяхъ: религіозное рвеніе и національная гордость. Христіанинъ и нѣмецъ въ немъ нераздѣлимы; потому-то Фридрихъ его то приближаетъ, то отталкиваетъ, а поэтъ жалуется, что, дивясь королю, не можетъ любить его. Клопштокъ слѣдуетъ традиціямъ нѣмецкихъ писателей этого вѣка, желающихъ спасти національный геній отъ иностраннаго подражанія и привести его къ сознанію своей оригинальности и силы. Ученики и поклонники поэта превосходятъ въ ненависти къ подражанію своего учителя. Они ненавидятъ Францію не какъ соперничающую націю, обвиняемую въ политическомъ упадкѣ и экономической бѣдности ихъ страны: галлофобія исключительно литературная. Отсюда можно вывести заключеніе о глубокомъ антагонизмѣ нѣмецкаго и французскаго ума. Эта идея ошибочная. Видя полюсы, которыми двѣ націи отталкиваются другъ отъ друга, не видятъ полюсовъ, которыми онѣ приближаются. Самые оригинальные выдающіеся умы Германіи — Лессингъ, Гёте, Кантъ, Шиллеръ и позже Шопенгауэръ — проникнуты французскою мыслью. Къ несчастью, идея безусловной оппозиціи между геніями двухъ націй не только ошибочна, но и опасна: она разжигаетъ политическую злобу. Исторія отношеній Франціи и Германіи въ настоящемъ вѣкѣ служитъ горькимъ доказательствомъ. Изъ всѣхъ поэтовъ, философовъ, критиковъ, современныхъ Фридриху II, только одинъ пережилъ свое поколѣніе, одинъ вошедъ въ плоть и кровь Германіи, — Лессингъ. Плѣненный идеаломъ человѣчества, безъ различія расъ и народовъ, онъ слѣдовалъ общему теченію вѣка, считая себя гражданиномъ міра. Онъ интересовался скорѣе соціальными вопросами, чѣмъ политикой. Но, вопреки своей космополитической философіи, вопреки своимъ соціальнымъ теоріямъ, онъ нѣмецъ прежде всего. Конечно, онъ не горевалъ о политическомъ упадкѣ имперіи, не мечталъ о средствахъ поднять ее; но для идеальной Германіи XVIII в., безъ опредѣленныхъ границъ, сосредоточенной на развитіи роднаго языка, національной философіи и литературы, никто не сдѣлалъ больше Лессинга. Онъ далъ современникамъ то, что, по словамъ Эмерсона, составляетъ первое достоинство народовъ какъ людей: вѣру въ себя… Однако, ни военная слава, ни обаяніе государя, ни удовлетвореніе національной гордости недостаточны для объясненія литературнаго разцвѣта. Необходимо присутствіе возростающей силы, тогда только великія событія играютъ роль искры, вызывающей пламя.

VI

Слабое и колеблющееся сначала движеніе все больше и больше усиливается. Лирическая и драматическая поэзія, эстетика, философія, археологія, критика, филологія, — все развивается. Умственное движеніе не сосредоточивается въ какомъ-нибудь одномъ центрѣ; каждый университетскій городъ живетъ самостоятельною жизнью. Это явленіе сопровождалось извѣстными преимуществами и недостатками. Оно способствовало блистательному развитію умовъ и полнѣйшему безкорыстію; съ другой стороны, живя одною жизнью со всѣмъ народомъ, страдая его страданіемъ и гордясь его торжествомъ, трудно освободиться отъ всякихъ патріотическихъ чувствъ. Но для нѣмцевъ XVIII в. подобные интересы не существовали. Поразительно противорѣчіе между ихъ рвеніемъ въ литературной, философской и научной славѣ Германіи и полнѣйшимъ равнодушіемъ къ ея политическимъ недугамъ; отсюда — смѣсь космополитизма съ патріотизмомъ, которую мы видѣли у Лессинга, а также встрѣтимъ и у Гердера, хотя уже нѣсколько видоизмѣненную.

Вѣковой прогрессъ, въ особенности христіанство, — говоритъ Гердеръ, — привели людей къ сознанію идеи человѣчества. Съ тѣхъ поръ исключительный патріотизмъ древнихъ потерялъ уже свое значеніе: нужно любить совокупность всѣхъ народовъ въ человѣчествѣ, которое только и можетъ быть нашимъ истиннымъ отечествомъ. Индифферентизмъ нѣмецкихъ мыслителей къ политическимъ интересамъ Германіи происходитъ не вслѣдствіе непониманія или забвенія этихъ интересовъ, — онъ былъ осмысленъ и желателенъ: философія того вѣка учила, что идея отечества должна стушевываться передъ именемъ человѣчества. Болѣе опредѣленный патріотизмъ ведетъ, по мнѣнію Гердера, къ шовинизму, который смѣшонъ и гнусенъ, въ одно и то же время. Онъ больше всего опасается воинственнаго настроенія, завоеваній и возвратныхъ требованій, къ которымъ такъ склоненъ горячій патріотизмъ. Международную войну онъ считаетъ междоусобною борьбой; она возбуждаетъ въ немъ только ужасъ и отвращеніе. Гердеръ рисуетъ себѣ человѣчество въ видѣ одной большой семьи, предполагая, что всѣмъ есть мѣсто у общаго очага. Однако, онъ допускаетъ, что каждая изъ націй, состоящихъ членами этой семьи, имѣетъ свою индивидуальную оригинальность. Тѣмъ болѣе осуждаетъ онъ склонность къ подражанію иностранцамъ, которая такъ долго господствовала въ Германіи. Гердеръ не ограничивается только протестомъ противъ рабскаго подражанія образцамъ французовъ и англичанъ, онъ дошелъ до общихъ принциповъ поэзіи, что сообщило извѣстную оригинальность его критикѣ. Онъ вывелъ неожиданныя слѣдствія изъ сложнаго положенія Руссо, принятаго съ большимъ успѣхомъ въ Германіи: «Вернемся къ природѣ, источнику всякаго добра и истины». Если нѣмецкая литература останется коллекціею болѣе или менѣе остроумныхъ подражаній, не созданныхъ геніемъ націи, она погибнетъ вмѣстѣ съ модою, породившею ее. Гердеръ давалъ себѣ ясный отчетъ въ политическомъ положеніи Германіи, но онъ находилъ возможнымъ работать для ея духовнаго объединенія даже при такихъ условіяхъ. Уловить сущность національнаго генія въ языкѣ, поэзіи, наукѣ и искусствѣ — вотъ куда были Направлены силы этого подвижнаго ума. Слава народа заключается въ способности жертвовать собою для прогресса человѣчества. Развѣ не великое назначеніе — существовать болѣе для другихъ, чѣмъ для себя? Задача германской націи выше пріобрѣтенія власти и богатства грубыми орудіями силы и хитрости: ей достаточно быть воспитательницею человѣчества, живою философіей міра. Подъ вліяніемъ этихъ грезъ патріотическихъ и гуманитарныхъ въ то же время, развивалась идея, что каждой націи, въ силу ея національнаго характера, предназначена исключительная миссія въ исторіи. Германіи, по мнѣнію Гердера и его современниковъ, предстоитъ еще въ будущемъ выполнить свою великую миссію. Ничего нѣтъ легче теперь, какъ согласить космополитизмъ съ нѣмецкимъ національнымъ чувствомъ: идеалъ нѣмца совпадаетъ съ идеаломъ человѣчества. Германіи назначено указывать цивилизованной и христіанской Европѣ дорогу къ прогрессу. Чѣмъ съ большимъ самоотверженіемъ работаетъ нѣмецъ для блага человѣчества, тѣмъ болѣе остается онъ вѣренъ самой сущности германскаго генія. «Гердеръ, — какъ удачно выразился Гервинусъ, — служилъ закваскою для своего времени». Германія не замѣтила, какъ, подъ вліяніемъ идей Гердера и духа времени, ея космополитизмъ переродился незамѣтно въ національное чувство. До французской революціи Гердеръ менѣе всѣхъ въ Германіи разсчитывалъ, что его труды послужатъ для воспламененія патріотическаго энтузіазма противъ иностранцевъ. Онъ имѣлъ въ виду гармоническое развитіе національностей, наслаждаясь вмѣстѣ со своими читателями идеаломъ самоотверженной Германіи, посвященной человѣчеству, политическое ничтожество которой покрывалось славою ея поэтовъ, философовъ и ученыхъ.

Къ концу XVIII вѣка все чаще и чаще стали повторяться въ печати пророчества о неизбѣжности великой революціи въ Европѣ. «Всюду жаждутъ перемѣны существующихъ формъ… разумъ возстаетъ противъ политической тираніи… всемірное движеніе возвѣщаетъ новаго учителя и новую доктрину», — писалъ Форстеръ въ 1788 году. Но никто не помышлялъ тогда, о политическомъ обновленіи Германіи; жалобы, раздававшіяся подчасъ на существующій порядокъ вещей, не указывали средствъ для выхода. К. Ф. Фонъ-Мозеръ рисуетъ печальное положеніе нѣмецкаго народа, связаннаго только общностью языка и имени, но разрозненнаго и слабаго въ политическомъ отношеніи. Отыскивая корень зла, онъ находитъ его въ самомъ характерѣ нѣмцевъ, отличительною чертой которыхъ является послушаніе. Послушаніе государю, какъ бы своеволенъ и несправедливъ онъ ни былъ, — неприкосновенный догматъ. «Слушайтесь, не разсуждайте!» — первое положеніе политическаго катехизиса нѣмецкихъ государствъ XVIII вѣка. Года, предшествовавшіе французской революціи, были отмѣчены событіями, заставившими высказаться общественное мнѣніе, причемъ ясно обнаружилось, какъ далека еще Германія отъ мысли о перемѣнѣ ея политическаго строя. Іосифъ II, въ началѣ своего царствованія, желая придать нѣкоторую силу имперіи и государственной власти, задумалъ произвести кое-какія измѣненія въ области судебныхъ учрежденій. Но такъ какъ императоръ былъ въ то время главою австрійскаго дома, то Пруссія выступила противъ этого проекта. Іосифу II пришлось отказаться отъ своихъ проектовъ. Мирясь съ неудачей, онъ задумалъ, по крайней мѣрѣ, округлить свои владѣнія и, пользуясь наслѣдственными правами, выразилъ желаніе присоединить Баварію къ Австріи. Большинство нѣмецкихъ государствъ съ Фридрихомъ II во главѣ воспротивилось притязаніямъ Іосифа II и вступило въ составъ Лиги государей, цѣль которой сводилась къ охраненію statu quo имперіи. Вопросъ перенесенъ былъ на обсужденіе печати, которая начинаетъ пріобрѣтать большое значеніе. Въ половинѣ XVIII вѣка количество періодическихъ изданій возросло въ Германіи болѣе, чѣмъ въ другихъ странахъ. Они носили все тотъ же характеръ литературныхъ и нравственныхъ обозрѣній; политическая же пресса находилась въ зачаточномъ состояніи, стѣсняемая до крайнихъ предѣловъ цензурою. Король-философъ не давалъ пощады публицистамъ въ своихъ владѣніяхъ, хотя и существуетъ легенда, приписывающая Фридриху II обратное. Свобода прессы, которую онъ будто бы далъ Германіи, сводилась къ полнѣйшему равнодушію короля въ вопросахъ религіи; въ дѣлахъ хе политики прусская цензура не уступала другимъ. Въ 1770 году положеніе мѣняется. Иниціатива принадлежитъ геттингенскому профессору Шлецеру. Покровительствуемый англійскимъ королемъ (Георгъ III былъ въ то же время курфюрстомъ Ганноверскимъ), онъ могъ высказываться смѣлѣе, не боясь преслѣдованій правительства. Шлецеръ понималъ, что предоставленная ему свобода — личная привилегія, и пользовался ею осторожно. Желая привлечь сотрудниковъ, смѣло разоблачавшихъ злоупотребленія правительствъ, онъ обѣщалъ сохранять въ тайнѣ ихъ имена. Онъ не боялся угрозъ, находя поддержку у правительства, которое отвѣчало на, протесты осмѣиваемыхъ лицъ, что король Англіи даровалъ своимъ подданнымъ свободу мысли и печати. Примѣръ Шлецера былъ заманчивъ; вопреки всѣмъ препятствіямъ, нашлись послѣдователи. Публицисты отважились потребовать свободы печати и уничтоженія цензуры. Конечно, требованіе ихъ не было уважено, тѣмъ не менѣе, политическая пресса отвоевывала съ каждымъ годомъ, вплоть до французской революціи, все большую и большую свободу.

По мѣрѣ развитія средняго класса, въ Германіи слышатся частыя нападки на общественныя привилегіи аристократіи. Но вопросъ сводится не къ политической реформѣ, а только къ извѣстному преобразованію нравовъ. Подъ вліяніемъ теорій физіократовъ и Руссо, раздаются голоса въ пользу народа. На сцену выступила идея Руссо и Канта о неприкосновенности человѣческой личности. Она повлекла за собою уничтоженіе крѣпостнаго права въ-Европѣ, а впослѣдствіи освобожденіе черныхъ въ колоніяхъ. Стремясь принести пользу народу, публицисты этого направленія рѣшили, прежде всего, образовать его… Восемнадцатый вѣкъ вѣрилъ въ силу разума… Начались серьезныя хлопоты о введеніи первоначальнаго образованія въ деревняхъ; движеніе охватило преимущественно сѣверную Германію. Но эти заботы о положеніи народа не имѣли въ виду какихъ-либо политическихъ или соціальныхъ реформъ, — онѣ сводились скорѣе къ филантропіи. Конечно, были люди, тяготившіеся современнымъ строемъ, имѣвшіе право воскликнуть съ героемъ Разбойниковъ: «Моя душа жаждетъ дѣла, мои легкія — свободы». Но и они не останавливались на идеѣ реформы. Тѣмъ не менѣе, шагъ впередъ былъ сдѣланъ значительный: предъидущія поколѣнія имѣли понятіе только о просвѣщенномъ деспотизмѣ, Шлоссеръ же осмѣлился выразиться въ своихъ Политическихъ отрывкахъ, что отеческая власть (т.-е. абсолютная власть) для нашего времени больше непригодна. Идея о правахъ человѣка въ послѣднюю четверть XVIII вѣка проникаетъ всюду. Но ничто не предвѣщало великаго національнаго движенія. Всѣ лучшіе умы Германіи были заняты интересами человѣчества: забота о благѣ родной страны казалась имъ отступленіемъ отъ своего долга. Слѣдуетъ отмѣтить, однако, что, подъ вліяніемъ времени, просвѣщенный деспотизмъ сдѣлался мягче: власть обращала больше вниманія на матеріальные интересы населенія, становилась человѣчнѣе и сопротивлялась довольно слабо распространенію просвѣщенія. Говорили даже о реформахъ и вѣротерпимости… Сила магическихъ словъ: человѣчество, свобода, право, справедливость — была настолько велика, что, казалось, все готово уступить юному энтузіазму конца XVIII вѣка.

Но лишь только значеніе французской революціи было понято въ Германіи, какъ нѣмецкія правительства заговорили другимъ языкомъ. Французскія изданія были запрещены, цензура дошла до крайнихъ предѣловъ. Тѣмъ не менѣе, извѣстія изъ Франціи приходили и проникая въ самыя отдаленныя деревни. Характеристичнѣе всего отношеніе образованныхъ классовъ Германіи къ революціи. Они смотрѣли съ человѣческой и космополитической точки зрѣнія, отдавая всѣ симпатіи французамъ, борящимся за свою свободу. Философы, поэты, критики, историки были охвачены энтузіазмомъ. Взятіе Бастиліи было встрѣчено въ Германіи взрывами восторга. Но внѣшняя политика конвента и терроръ измѣнили настроеніе: одни отвернулись съ ужасомъ и отвращеніемъ, оплакивая печальный конецъ своихъ радужныхъ надеждъ; другіе остались вѣрны до конца принципамъ революціи. Форстеръ писалъ въ 1793 году, что, какъ бы ни были ужасны послѣдствія анархіи, это — дѣтская игра въ сравненіи съ произволомъ тирановъ. Фихте остался вѣренъ своимъ симпатіямъ, несмотря на всѣ преступленія революціи. Однако, симпатій уцѣлѣло немного. Надежды Канта рушились. Форстеръ умеръ въ Парижѣ разочарованный. Гёте привѣтствовалъ революцію какъ начало новой эры, а впослѣдствіи отвернулся отъ террора. Но къ энтузіазму или разочарованію нѣмецкихъ писателей не примѣшивалось никакихъ -опасеній за свое отечество; ихъ не безпокоила мысль, что слѣдствія революціи могутъ отразиться и на Германіи: они были охвачены всецѣло интересами человѣчества. Эту черту мы встрѣтимъ также у Гёте и у Шиллера.

Утверждать, что Гёте смотрѣлъ на политическое положеніе Германіи, какъ на величайшее общественное бѣдствіе, что ея раздробленность служила мотивомъ его страданій и негодованія, — значило бы противорѣчіи истинѣ. Въ его глазахъ, политическіе интересы не первенствовали надъ другими и не всегда были тѣсно съ ними связаны. Раздробленіе Германіи благопріятствовало даже разцвѣту эстетическаго идеала, который, согласно духу времени, скорѣе человѣческій, чѣмъ національный. Будемъ нѣмцами, — говоритъ Гёте, — потому что каждое оригинальное произведеніе должно быть создано геніемъ націи, но будемъ также гражданами міра; политику же предоставимъ государственнымъ людямъ. Патріотизмъ не исчезъ; онъ преобразовался подъ вліяніемъ цивилизаціи. Человѣческій разумъ заявилъ свое господство. Все, что было хорошаго въ патріотизмѣ, сохранилось въ любви къ человѣчеству; все дурное — жажда побѣдъ, войны, антагонизмъ націй — стушевалось и должно исчезнуть навсегда различіе между народами не уничтожилось: каждый изъ нихъ носитъ извѣстный отпечатокъ оригинальнаго генія, каждый занимаетъ опредѣленное мѣсто въ исторіи міра, и мѣсто, занимаемое Германіей, одно изъ блестящихъ. Если возстаніе сѣверной Германіи въ 1813 г. не вырвало у Гёте крика симпатія или негодованія по адресу французовъ, — справедливо ли вмѣнять ему въ преступленіе это равнодушіе? Возможно ли требовать чувства отъ Гёте тамъ, гдѣ любовь къ родному краю сливалась съ ненавистью, жаждою мести и борьбы, гдѣ бушевали страсти, такъ ненавистныя ему? Гёте чуждъ по принципу всему, что находится внѣ разума. Онъ остался вѣренъ до конца идеаламъ своей юности: не спустился на землю изъ области божественнаго покоя, гдѣ царствуетъ только искусство, куда политическія страсти и волненія достигаютъ удовлетворенными и очищенными, давая матеріалъ для великихъ произведеній. Онъ предоставилъ дѣйствіе людямъ дѣла, а самъ исполнилъ долгъ поэта. Кто же, могъ онъ спросить, оказалъ болѣе важныя услуги общему отечеству? Въ лицѣ Шиллера противупоставлаютъ Гёте національнаго поэта по преимуществу. Но онъ такъ же, какъ и Гёте, отталкиваетъ исключительный патріотизмъ древнихъ, оставляя его націямъ не созрѣвшимъ, также, какъ и Гёте, работаетъ для блага всего человѣчества. Служить одной какой-нибудь націи — идеалъ слишкомъ ничтожный. Но развѣ это исключало привязанность Шиллера къ родной странѣ? Его произведенія дышатъ сыновнею любовью къ Германіи; онъ рисуетъ, какъ и Гердеръ, идеальный образъ нѣмецкаго народа. «Я называю національнымъ духомъ народа, — говоритъ онъ, — совокупность мнѣній и симпатій по поводу предметовъ, о которыхъ другая нація судитъ иначе». Политическое ничтожество Германіи — зло относительное: оно не помѣшаетъ ей достигнуть высшей степени цивилизаціи, что составляетъ абсолютное благо. Это идея Гердера, Гёте, а также и Шиллера. У древняго міра они заимствовали идеалъ чистой красоты, у христіанства — идею человѣческаго братства. Шиллеръ умеръ въ 1805 году. Сохранилъ ли бы онъ хладнокровіе Гёте при видѣ бѣдствій, охватившихъ страну, или бросился бы въ авангардъ патріотовъ, какъ Фихте? Второе вѣроятнѣе: большинство его Драмъ, начиная Разбойниками и кончая Вильгельмомъ Теллемъ, имѣютъ большее или меньшее соприкосновеніе съ политикой. Его первыя произведенія дышатъ энтузіазмомъ приверженца Руссо, жаждавшаго свободы и справедливости. Эта горячность — скорѣе революціонная, чѣмъ патріотическая — смиряется впослѣдствіи вліяніемъ Канта и Гёте. Но его страстная, подвижная натура откликнулась бы, по всей вѣроятности, на призывъ патріотовъ въ 1813 году.