Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы

Гавриил Александрович Хрущов-Сокольников. Грюнвальдский бой, или Славяне и немцы

Исторический роман-хроника

Глава I. Курбан Байрам

Среди расчищенной, огромной, лесной поляны, окаймленной со всех сторон крутыми обрывистыми холмами, поросшими вековым лесом, стояло нечто похожее и на бедную литовскую деревушку, и на кочевой улус, словно волшебством перенесенный сюда с низовьев Волги, прямо из Золотой Орды.

Среди бревенчатых и плетневых построек, крытых лубком или соломой, выделялись характерные круглые войлочные юрты с куполообразными крышами, и большие, красные переносные палатки, привязанные к рядам кольев. Немного поодаль, ближе к темному бору, стояло рядом до 20 юрт, из лучшего белого войлока, многие из них были изукрашены шитьем и цветными вставками, а перед самой большой из них, сплошь покрытой черно-красной вышивкой, торчало врытое в землю зеленое знамя, увенчанное полумесяцем, и перед входом стояли два смуглых, высоких татарина, в парадных кафтанах, с большими кривыми саблями наголо.

Очевидно, это была ставка какого-нибудь высокопоставленного лица.

Почти напротив группы юрт виднелась рубленая из толстых сосновых бревен, довольно большая горница с узкими окнами, с высоко поднятой лубковой крышей и высоким минаретом, поднятым гораздо выше крыши здания. Крыша минарета венчалась длинным шпицем, на котором виднелось грубо сделанное изображение петуха.

Был еще очень ранний час утра, восток чуть алел, но все обитатели этого поселка были уже на ногах и с нетерпением поглядывали то на небо, то на минарет, откуда должно было раздаться пение муэдзина, призывающего к молитве.

Сегодняшняя ночь была самой знаменательной в году: вместе с нею кончался сорокадневный ежегодный пост Ураза и начинался торжественный праздник Курбан-Байрам, так задушевно празднуемый всеми правоверными.

Прежде чем продолжить рассказ, мы должны указать время и место действия. Это происходило в лето от рождества Христова 1409, а местом действия был нынешний Трокский уезд Виленской губернии.

Уже при славном Ольгерде, сыне Гедимина, татары выселялись в Литву целыми родами и были обласканы великим князем, но это переселение приняло гораздо большее развитие при теперешнем властителе Литвы, Витольде Кейстутовиче, давшем в Литве приют татарскому хану Тохтамышу с его народом, бежавшему из Золотой Орды от преследования Эдигея, — победителя при Ворскле.

Витольд Кейстутович видел в татарах верных слуг, добрых воинов, безпрекословно поднимавшихся на войну, по первому слову вождей — а воины ему были так нужны! Бесконечные войны с братом Скоригелой, двоюродным братом Ягайлой, теперь королем польским, а в особенности со страшным тевтонским орденом меченосцев, совсем обезлюдили его страну — татары были желанными гостями в Литве.

Местечко, или вернее поселок, который мы описывали, назывался Ак-Таш и был дан в удел Витольдом одному из предводителей татар, Джелядин-Туган-мирзе, почти 80-ти летнему слепцу, приведшему целое племя.

Сам великий Витольд очень полюбил старого слепца за его открытый, прямой характер и за острый, умудренный долгою опытностью разум. Сколько раз, бывало, проезжая в свои родные Троки, он заезжал поговорить с мудрым старцем, часто беседа их затягивалась на долгие часы, и оба они не замечали как летит время.

Придворные и приближенные к князю тоже старались выказывать старому татарину свое уважение и нередко заезжали к нему в становище. Но старый мудрец редко кого удостаивал приемом, — болезнь была лучшей отговоркой, чтобы отделаться от навязчивых, а когда подрос его сын, Туган-мирза, писанный портрет матери, кровной ногайки, он предоставил ему заниматься приемами, а сам всем существом погрузился в созерцание невидимого и недоступного, целыми днями перебирал четки и чуть слышно шептал великое имя Аллаха!

На это утро ему, однако, предстояло выйти из своей неподвижности и первому подать сигнал ликования по поводу великого праздника.

Уже с вечера великий муэдзин, испросив разрешение, явился к нему, чтобы условиться о церемониале торжества, и старый Джелядин-мирза выказал особую настойчивость, чтобы все обряды, предписанные Кораном, были исполнены в точности.

— Помни, Хаджи Мустафа, — говорил он строго муэдзину, — мы здесь заброшены среди чужих людей, словно песчаный остров среди моря. Если мы не укрепим берегов, море размоет песок и остров исчезнет. Только упорным соблюдением всех правил нашей веры мы останемся теми, чем мы были и есть — правоверными. Погляди, что творится кругом. Поклонники Иссы, великого пророка, разделились на секты, одна проклинает другую, считает другую еретичной. А Господь, да будет свято Его имя и Магомета пророка его, всеединый и предвечный. Помни, Мустафа, не упускай ни единой точки закона, блюди за его исполнением и, если найдешь нерадивцев, или отступников, — донеси мне, я не пощажу и родного сына.

Мустафа упал на колени перед стариком.

— Велик Аллах в небе и свят пророк его, но на земле нет мудрее тебя, о солнце истины! Ты, подобно дождю в пустыне, освежил мое сердце. Хвала разуму твоему! Клянусь тебе прахом отца великого пророка, как заповедь святой книги исполнить приказание твое — и горе отступникам!

— Надеюсь, их пока еще нет? — с некоторым опасением спросил старик.

— Явных пока еще нет. Но, боюсь, красота здешних бледнолицых женщин может совратить с пути всех пылких молодых людей. Латинские ксендзы не хотят допускать браков без крещения, а пример заразителен!

— Да, об этом надо подумать. Великий князь дал мне знать, что будет у меня проездом на днях, я поговорю с ним. Он сам не очень любит этих латинских ксендзов. Да, говорят, ему их насильно поляки навязали.

— Больше того, еще, говорят, свет мудрости, что в тайне-то великий князь старым истуканам — Перкунасу и другим — молится.

Старый слепец улыбнулся.

— Не всякому слуху верь, Хаджи Мустафа. И помни одно: того, что делает князь, простым людям ни понять, ни судить нельзя. Понял ты?

Муэдзин опять ударил челом.

— О, не суди по себе, солнце истины, я темный раб, горсть грязи. Как мне без твоего разъяснения понять великую тайну? Блесни в мозгу моем звездой — и пойму.

— Так слушай же, Мустафа. Великий владыка Витольд — прежде всего великий светоч ума, да ниспошлет ему Аллах долгую жизнь! Народов, подвластных ему, четыре — и все разной веры. Литовцы и русские — греческой, поляки — латинской, жмудь — языческой, и мы, татары, — правоверные. Пойми ты, нетрудно управить народом, у которого и язык и вера одна, но царствовать над страной, где четыре веры и пять языков; царствовать так, как он, не возвышая никого, не унижая никого; царствовать так, чтобы каждый подданный считал за счастье умереть за него, — это высшее блаженство, которое может дать Аллах своим избранным на земле!

Отвлеченный разговор кончился. Старик отдал последние распоряжения относительно завтрашнего церемониала и отпустил муэдзина.

Никто не спал эту ночь в становище, все готовились к празднику и ждали только сигнала с минарета о том, что солнце показалось из-за горизонта, чтобы начать празднество.

— Алла иль Алла! Алла экбер! — понеслась с минарета песнь муэдзина, и весь стан пришел в движение.

Старики, в новых чистых халатах и красных туфлях, дружно двинулись к мечети. Молодежь бросилась резать приготовленных баранов и кропить их кровью двери своего дома или занавеси юрт, женщины хлопотали над очагами, всюду по долине появились струйки беловатого дыма.

Но вот первая молитва в мечети кончилась, и один из телохранителей несколько раз ударил в литавры, стоявшие у входа в юрту Джелядин Туган-мирзы.

Тогда на пороге юрты, ведомый под руки двумя седовласыми стариками, показался сам властитель. На нем был длинный зеленый шелковый халат, обшитый по борту в три ряда широкими золотыми галунами. Короткая кривая шашка висела у пояса, большая чалма из белой индийской материи укутывала его голову.

Остановившись на пороге, старик поднял руки кверху и громко произнес:

— Нет бога кроме Аллаха и Магомета, пророка его!

— Аминь! — подхватили духовные лица, бывшие в свите, и вся процессия двинулась в мечеть.

Молитва продолжалась недолго; вся группа окружавших старика-мирзу снова показалась в дверях мечети. Старшина поселка, высокий, почтенного вида татарин, приблизился тогда к старому слепцу и с низким поклоном вручил ему нож, а его прислужники подвели молодого жирного барана. По обычаю татар, сам мирза должен был зарезать этого барана и раздать его части высшим гражданам улуса.

— Велик господь! Мир тебе, Юсуп! — сказал в ответ на приветствие Туган-мирза. — Вот уже десять лет, как великий Аллах не допускает меня совершить святой обряд. но на этот раз я счастлив: мой сын Туган-мирза достиг совершеннолетия, и я, с благословения Аллаха, вручаю ему нож и говорю: «Сын мой, иди и принеси жертву!»

При этих словах окружающие расступились и молодой Туган-мирза вышел вперед, низко поклонился отцу, принял из его рук жертвенный нож и, сопровождаемый свитой, направился к барану, которого держали слуги.

Быстро, привычной рукою он зарезал животное, свита бросилась сдирать шкуру с трепещущего еще барана, и через несколько минут, изрезанный на части, он был роздан старейшинам поселков, ожидавших с нетерпением и каким-то священным трепетом своих долей.

Только с этой минуты праздник считался официально открытым и сорокадневный пост оконченным.

Старый мирза Джелядин сидел на высоких подушках у входа в свою юрту и принимал поздравления от своих подданных. Стар и млад толпились теперь на площадке между мечетью и его юртами. Готовилось необыкновенное зрелище: большая байга, или джигитовка, слух о которой распространился далеко за пределы татарских поселков.

На это редкое и почти невиданное в Литве зрелище из окрестностей съехалось немало литовских и польских шляхтичей и хлопов. Но они, по возможности, старались держаться подальше от некрещеных, «поганых» татар и расположилась целым становищем вдоль всей опушки леса, которым была покрыта вершина господствующего над долиной холма. Пункт был выбран отлично: ни одно движение татарских удальцов не могло укрыться от взоров наблюдавших, остававшихся, в свою очередь, почти невидимыми.

Но татарские острые глаза давно уже рассмотрели непрошенных свидетелей. О них донесли молодому Туган — мирзе.

— А, пусть смотрят да завидуют! Клянусь Аллахом, во всей Польше и Литве не найти и десятка таких джигитов, которых у нас в Ак-Таше три сотни. А уж коней — ни одного! Пусть смотрят да завидуют!..

Глава II. Турнир

В группе польских шляхтичей, приехавших посмотреть на джигитовку, особенно выделялся красивый молодой человек с длинными белокурыми волосами и слегка вздернутым носом. Это был господарь, владетельный пан фольварка Замбржинова, ближайшего к месту татарского поселка, Иосиф /Юзеф. — Ред./ Сед — лецкий, герба Ястжембца, получивший этот хутор по наследству от матери, кровной литвинки, вышедшей замуж еще при Скоригелле /Скиргайло — Ред. / за одного из офицеров его отборной польской дружины, пана Мечеслава Седлецкого.

Молодой пан Иосиф переселился в Литву, но считал себя здесь не более как гостем: все мысли и желания его вертелись только на одном — на уютном уголке где — нибудь в Малой Польше, поближе к Кракову. Здесь, среди сумрачного, сурового народа, среди мстительных и несговорчивых литвинов или необщительных с чужаками русских, он считал себя словно в неприятельской земле и давно бы продал и фольварк, и домашний скарб, и рощу заповедных дубов, если бы…

Если бы не Зося, дочь одного из его соседей, родовитого шляхтича Здислава Бельского, герба Козерога, владельца большого фольварка Отрешно, переселившегося в Литву из разграбленных меченосцами земель Новой Мархии, и сугубо вознагражденного Витольдом Кейстутовичем. Великий князь Литвы глубоко уважал этого родовитого шляхтича, храбрость, неустрашимость и самообладание которого много раз мог сам оценить и в несчастливом бою под Ворсклой, и в великой победе под Стравой.

Под Ворсклой Бельский не задумался предложить бегущему Витольду своего свежего коня и сам спасся каким-то чудом от преследования татар Эдигея.

Бельский после войны, по врожденной гордости, старался не попадаться на глаза Витольду, а тем более напоминать об услуге, но тем-то и был велик этот могучий сын героя Кейстута, что он никогда не забывал услуги — и очень часто забывал про козни врагов, и прощал им!

Здислав Бельский, ограбленный немецкими рыцарями путем бесчестного подложного документа от имени Братьев Креста забравшими в свою власть земли Новой Мархии, не знал куда ему деваться. Он просил защиты у Короны Польской ему даже не ответили, так боялись разрыва с Тевтонским орденом. В Краков, ко двору, он возвращаться не хотел, так как был одним из противников союза Ядвиги с Ягайлой, к князьям Мазовецким Янышу и Монтвиду, последним потомкам Пяста, успевшим сохранить в своих областях призрачную самостоятельность, не лежало сердце. И тут-то письмо самого Витольда, звавшего его в свои пределы, в свою обновляемую, оживляемую, дорогую Литву, решило его участь.

«Приезжай к нам в Литву, собрат по оружию, — писал сын Кейстута, — поживи с нами, и ты сам полюбишь наш край как родину».

Призыв товарища по оружию решил дело. С двумя сыновьями, Яном и Степаном, и малолетней дочерью Зосей (Софией) тронулся в путь родовитый пан. Покидая в жертву немцам свой старинный прадедовский замок, он на пороге отряс прах от своих сапог и поклялся великой клятвой:

— Боже всемогущий! — воскликнул он, — клянусь до тех пор не переступать порога этого замка, пока порог этот не будет омыт кровью двенадцати рыцарей в белых плащах, а трупы их не брошены в подземелья замка. Аминь!

Такая речь показалась до того забавной немецким князьям и чиновникам ордена, следившим за выселением непокорного шляхтича, что громкий смех прокатился по их толпе, и все они, словно сговорившись, крикнули: «Аминь!»

Сверкнув глазами в сторону злодеев, лишавших его дедовского крова, вышел Бельский с детьми из ограды замка. Жену его, больную и слабую женщину, несли на руках. Прислуга, хлопы, забитые крестьяне — все рыдали вокруг. Как ни тяжело было жить под гнетом панской власти в Польше, она была раем в сравнении с подневольной жизнью хлопов в руках рыцарей.

Не оглядываясь, сел старый воин на коня, сыновья последовали его примеру, и только старая пани с молоденькой дочкой поместилась в громадной, запряженной шестеркой колымаге.

Бельский даже и не ждал такого приема, который готовил ему Витольд. Фольварк Отрешно, пожалованный ему из великокняжеских земель в вотчину, щедро вознаграждал его за все утраты, и родовитый пан скоро, как и предсказывал великий князь, сжился со своим новым отечеством и полюбил его.

Воин в душе, он плохо понимал политику и считал образцом правителя князя Витольда. Уважение к этому великому наследнику Гедимина переходило у него в обожание! Он не был фанатиком в деле религии, и его особенно умиляла та равноправность, которая царила в Литве для представителей всех религий. Литвин-язычник, католик, православный и мусульманин равны были перед лицом великого князя. Только знатность рода да личная доблесть имели цену в глазах героя-вождя. Он знал по опыту, что сын, внук и правнук героев не может быть трусом, и высоко ценил семейные традиции и родовые предания своих сподвижников. Богатый и знатный, осыпанный милостями великого князя, пан Бельский жил себе царьком в своих владениях и давно уже подумывал о подходящем женихе для своей Зоси, которой шел семнадцатый год.

В числе других гостей-шляхтичей и молодому Замбрженовскому пану Иосифу Седлецкому подчас приходилось на балах у ясновельможного пана танцевать мазурку с паней Зосей или вести ее к ужину, но чтобы у отца ее когда бы то ни было мелькнула мысль счесть этого мелкопоместного шляхтича за возможного жениха своей дочери — о, нет и нет. Пан Бельский слишком гордился своими предками! Вот уже три века Бельские наполняли хроники войн своими героическими подвигами. Мог ли он допустить, чтобы какой-то Седлецкий смел поднять глаза на его дочь?

Но любовь не справляется с генеалогическими и геральдическими таблицами. Короче сказать, Зосе, в свою очередь, очень нравился молодой красивый шляхтич, уже целый год безнадежно, при каждой встрече, шептавший ей всюду вечно юную сказку любви!

Старый Бельский не подозревал ничего. Оба сына его давно уже были в ближней свите великого князя и только изредка наезжали к отцу. Старший, Степан, командовал первой ротой головной хоругви, а Ян, отрядом псковских лучников, лучших стрелков того времени.

За несколько дней до татарского праздника, пан Седлецкий, узнав, что в поселке Ак-Таш у старого Джелядина Туган-мирзы готовится большая джигитовка, поспешил к Бельскому, предлагая проводить его и его семейство на место, откуда превосходно будет видно невиданное еще в Литве празднование.

Старый Бельский было заупрямился, но дочь сумела изменить его решение, и рано утром в день татарского праздника тяжелый рыдван, в котором помещалась красавица Зося с подругами-шляхтянками, няньками и мамками, под эскортом десяти человек вершников остановился у самой просеки леса, как раз против татарского поселка.

Старый Бельский приехал верхом. Лихой аргамак так и вился под ним, кусая удила и роя землю копытом. Пан Седлецкий, тоже верхом на прекрасной караковой лошади, поместился несколько позади, отчасти из уважения к старому пану, а отчасти, чтобы иметь возможность перекинуться взглядом со своей возлюбленной.

Татары словно ожидали прибытия таких ясновельможных зрителей, и в ту же секунду, как поезд остановился на горе, началась джигитовка.

Сначала удальцы-татары, одетые в одинаковые костюмы, скакали целыми рядами с пиками наперевес, то рассыпаясь веером, во всю ширину полянки, то, по одному слову предводителя, слетаясь для удара в одну точку.

— Тысяча копий! — ворчал себе под нос старый Бельский, — вот так маневр. Теперь я понимаю, почему они нас поколотили под Ворсклой! Все врозь, одна минута — налетели как молния. Досконально! Досконально! — твердил он, видя, как тот же маневр, но повторенный удвоенным и утроенным числом людей, производился с тем же успехом. — Надо сказать об этом новом строе старому Витовту. Пусть-ка он сам посмотрит.

Маневры массами кончились; на середину площадки вылетели несколько человек джигитов, один из них держал под мышкой небольшого черного козленка.

— Вур! Вур! — послышалось в толпе, окружавшей джигитов, и державший козленка понесся во всю прыть мимо ставки мирзы Тугана.

Остальные бросились его преследовать, и началась бешеная скачка на небольшой, относительно, площадке, оцепленной зрителями. Много удальства и ловкости выказал джигит, уносивший козленка, отбиваясь от пятерых противников: он то падал с седла почти на землю, то снова взбирался на лошадь, но все-таки козленок был отбит — и снова началось преследование нового владельца.

Эта чисто татарская забава не понравилась старому воину. Он хмурился и бормотал себе под нос.

— Глупость!.. Глупость!..

Но вот из-за шатров мирзы Джелядина выехал всадник в полном рыцарском вооружении меченосца. Недоставало только большого белого плаща с вышитым на нем черным крестом, зато все вооружение было безусловно подлинно рыцарское. Огромный шлем, украшенный павлиньими перьями, тяжелый длинный меч без ножен у седла, огромное копье, и вороненые доспехи с золотыми девизами на обеих сторонах панциря доказывали, что это рыцарское вооружение — одно из тех, которое было отбито татарами при огромном поражении на Ворскле, где среди поляков и литвинов легло более 10 рыцарей, присланных орденом на помощь против неверных.

Рыцарь выехал на середину площади, поднял забрало и затрубил в рог, словно вызывая соперника на бой.

— Как, и у татар тоже турниры устраиваются? — засмеялся себе в ус старый Бельский, — не ожидал!

Рыцарь протрубил три раза и потом поднял копье кверху, как и следовало по правилам рыцарства.

Несколько минут никто не решался, казалось, принять вызов закованного в латы великана; вдруг от юрты мирзы на небольшой лошади, словно мяч, вылетел молодой татарин, почти мальчик, и во всю прыть поскакал к рыцарю.

— Ох! Матка Боска! Смотри, Зося, каков удалец! — крикнул Бельский дочери, которая за спиной отца меньше занималась зрелищем джигитовки, чем немым разговором с паном Седлецким.

— Смотрю, папа, смотрю! Сдается мне, что силы неравны! Смотри, смотри, как он ловко увернулся от удара копьем, словно кошка! Смотри, смотри!

Действительно, молодой татарчонок, налетев с размаху на рыцаря, вдруг в пяти шагах перед ним осадил лошадь на месте и бросился в сторону; рыцарь промахнулся копьем и чуть удержался на седле, но справился и полетел преследовать врага. Лошадь его, хотя превосходная и сильная, но закованная сама в латы, да еще под таким же железным всадником, разумеется, не могла быть так легка и поворотлива, как легкая лошадка татарчонка, который снова налетел на рыцаря и вновь повторил тот же маневр; рыцарь опять промахнулся. Татарчонок же, в свою очередь, ловко поднялся на стременах, махнул чем-то над головой и с места бросился во весь карьер назад. С визгом мелькнул брошенный им аркан и охватил рыцаря за плечо и руку. Латник хотел перерубить захлестнувшую его петлю, но было уже поздно: аркан натянулся как струна, и рыцарь был моментально сброшен с лошади, а еще через секунду татарчонок сидел уже верхом на поверженном рыцаре и занес над ним нож.

— Браво! Браво! Вот где погибель треклятых крыжаков! Молодец, джигит, молодец! — воскликнул старый Бельский, совершенно переродившийся при виде этой примерной битвы. Он теперь ясно видел, что и против непобедимых в боях рыцарей есть орудие — аркан, оружие забытое, презренное, но, вместе с тем, неотразимое!

Не один старый пан был увлечен исходом примерного боя между рыцарем и татарином: тысячи глаз пожирали, казалось, это зрелище, и едва закованный в латы рыцарь был повержен на землю, как дружный, победный крик пролетел одновременно и среди татар, окружавших ставку своего властителя, и в толпе литвинов, русских и поляков, собравшихся полюбоваться на невиданное зрелище.

Джигитовка продолжалась. Молодые татары показали свое искусство в стрельбе из луков, в бросании дротиков, в примерных боях кавалерии с пехотой, но ни одно из этих упражнений не произвело такого впечатления, как бой рыцаря против аркана.

Старый Бельский, вояка прежде всего, не выдержал и тотчас после окончания джигитовки решил, несмотря на свою шляхетскую гордость, съездить к старому мирзе Джелядину и расспросить его об этом новом невиданном маневре.

Сказав несколько слов дочери и отправив ее с большею частью челяди домой, он обратился к нескольким шляхтичам, окружавшим его и предложил ехать в гости к татарам.

— А не слишком ли много будет чести для этих нехристей, зазнаются, — рискнул возразить молодой Седлецкий, которому очень хотелось конвоировать до замка панну Зосю и показать свое удальство и искусство управлять конем.

Старый Бельский чуть усмехнулся.

— Если пан Иосиф считает себя родовитее ясного пана Кейстутовича, кто же ему мешает ехать домой и не жаловать честью своего посещения худородного татарина!

Удар попал метко. Седлецкий ничего не возразил и смиренно присоединился к группе шляхтичей, направлявшейся вслед за паном Бельским к татарскому поселку. Седлецкий прекрасно знал крутой нрав старого воеводы и хорошо понимал, что отстать от него теперь — значило навеки закрыть для себя дверь в его замок.

Слуга, посланный вперед к шатрам мирзы Джелядина, вернулся в сопровождении двух старых татар, в расшитых золотом халатах, что указывало на их знатность.

— Раб Божий, мирза Джелядин Туган-бег, шлет ясному пану поклон и привет. Он ждет вашего посещения и опечален, что Аллах, отнявший свет у его глаз, мешает ему встретить дорогих гостей у въезда в улус.

Проговорив это длинное приветствие, послы низко поклонились и поехали вперед прибывших шляхтичей, показывая дорогу.

На пороге главной юрты стоял молодой мирза Туган. Он был в великолепном кафтане из серебряной парчи, еще больше выделявшей его смуглое лицо и узкие черные глаза.

— Добро пожаловать во имя Аллаха! — сказал он, складывая руки на груди и кланяясь в пояс. — У нас сегодня великий день, праздник Байрама, он нам стал еще радостнее от приезда таких сиятельных панов.

Татарчонок говорил полупольским, полурусским языком, но жестоко коверкая слова на восточный манер. Старый Бельский пристально взглянул на молодого татарчонка и узнал в нем победителя в бою против рыцаря!

Он обнял его и проговорил:

— Я видел твою ловкость и твое удальство. Славный сын знаменитого отца. Ты настоящий джигит!

— Похвала великого воеводы лучшая награда молодому воину, — вспыхнув от удовольствия, отвечал татарчонок, — если бы мне услыхать от тебя то же и в день битвы!..

— Услышишь! — как-то определенно торжественно проговорил Бельский. — Услышишь и скоро!

— Пошли Аллах, чтобы предсказание твое исполнилось, храбрый воевода! — послышался голос старого слепого мирзы Джелядина, которого двое служителей вывели из ставки. Мы, татары, давно горим желанием заплатить Литве и Великому Витольду за хлеб и землю! Да будет благословен приход твой во имя Аллаха, храбрый пан Здислав!

— Разве ты меня знаешь? — с удивлением переспросил старик.

— Со слов великого князя Витольда Кейстутовича давно знаю, знаю и то, как ограбили тебя рыцари, знаю и клятву, что ты дал, уходя из отцовского замка.

Бельский удивлялся все больше и больше. Он и не предполагал никогда встретить в слепом татарине такое знание, такую светлую память.

Он не мог отказать хозяину в просьбе войти в его ставку и принять угощение, между тем, как сын его делал то же приглашение, но уже от своего имени, остальным шляхтичам и повел их в свой шатер, стоявший рядом. Хитрые татары распорядились ловко. В ставку к мирзе Джелядину был допущен только один воевода Бельский, а остальные должны были довольствоваться приемом у молодого мирзы Тугана.

Молодой татарчонок хотел, казалось, заставить забыть этот чувствительный щелчок шляхетской гордости изысканным вниманием и предупредительностью. Он показывал молодым шляхтичам свое оружие, своих лошадей, своих охотничьих беркутов и ястребов.

Чуть он замечал, что какая-нибудь сабля или лук с колчаном нравятся посетителю, он тотчас спешил подарить их гостю и тем немного разогнал мрачное настроение большинства. Только один пан Седлецкий был крайне не в духе. Недавнее замечание старого Бельского, эта невежливость татарского мирзы бесили его, он старался придираться к каждому слову, к каждому движению молодого татарчонка и делал свои, подчас, ядовитые замечания. Недостаточно хорошо понимая по-польски, Туган-мирза не обижался, хотя порой, заметив улыбку, или даже смех шляхтичей, вызванный замечанием Седлецкого, вопросительно взглядывал на него.

В простом, нецивилизованном уме татарчонка никак не могло уложиться понятие, чтобы гость, обласканный и угощенный как только можно хозяином дома, позволил бы себе шутки или даже дерзости на его счет.

Показывая рыцарские латы, которых у него было несколько, татарин с улыбкой заметил:

— Железа много — толку мало!

— Нет, не так, — поправил Седлецкий: — задору много — силы мало! Куда тебе поднять эти доспехи.

— Зачем поднять? — засмеялся татарин, — пусть глуп человек поднимай. Я на землю бросать буду. Брал аркан, айда! Готов!

— Это ты так со своими рабами, татарами тешился. Попробуй-ка с настоящим рыцарем или с поляком потягаться. Он же тебя на твоем аркане и повесит!

На этот раз татарчонок понял. Глаза его сверкнули гневом, губы побледнели.

— Слушай, ясновельможный пан! — резко крикнул он, — я никогда не забывай, что ты мой гость, а я твой хозяй! Только у другого места таких слов не говори. Мирза Туган сам князь, сам сеид! Сам белая кость!

— Да, черная харя! — сквозь зубы пробурчал Седлецкий, который действительно испугался возможности скандала и отошел в сторону. Беседа снова оживилась и закончилась тем, что молодой татарин, вероятно, еще раньше получивший разрешение отца, предложил всем гостям участвовать на следующий день в охоте на зубров.

Между тем мирза Джелядин беседовал с паном Бельским и так увлек его глубиной своих политических и государственных идей, что старый воевода просто диву давался, откуда мог старый татарин почерпнуть столько знаний. Теперь только он понял, почему великий князь Витовт так любил беседы с этим мудрым слепцом.

Часы летели. Тихо ложился сумрак ясного летнего дня на долину. Тени становились длиннее и, наконец, пламенное солнце совсем скрылось за темной зубчатой стеной соснового бора, а старый воевода все еще беседовал с мирзой Джелядином.

Глава III. Нежданная встреча

Тихо, как тени, скользили загонщики по лесным тропинкам, еще увлажненным утренней росою. Любимый ловчий молодого мирзы Тугана, Али, в сопровождении двух подручных, вел целую стаю пестрых длинноухих гончих. Один Али был на коне, в руках у него был длинный арапник, а за спиной болтался большой турий рог, отделанный медью.

В загоне должны были участвовать более 200 человек, и они шли так молчаливо, так легко, что, не видя их, вряд ли бы кто-нибудь мог предполагать, что мимо проходит столько людей.

Сагайдаки были не у всех, но зато каждый нес довольно длинное копье, с острым железным наконечником, вполне достаточное, чтобы защищаться от тура, но недостаточно сильное, чтобы поразить его на смерть.

Убить тура, этого царя литовских лесов, предоставлялось только избранным да приглашенным на охоту, а загонщикам было приказано гнать тура по возможности на старого воеводу Бельского, также принимавшего участие в охоте.

Дойдя до небольшой прогалины в вековечном бору, охотники остановились и стали занимать места. Место это, по словам ловчих, было излюбленной тропой зубров, и потому Туган Мирза поставил на самой прогалине старого воеводу, а сам поместился в нескольких шагах от него, около громадной сосны.

Пан Седлецкий, случайно поставленный несколько левее, начинал собою цепь охотников, на которую должны были гнать загонщики. Правее Бельского татары ловко ставили тенета. Словом, зверю нельзя было миновать охотников.

Туган-мирза хотел было поставить позади своего почетного гостя двух лучших лучников, но Бельский воспротивился этому и с усмешкой заметил, что он еще не так стар, чтобы не суметь пустить стрелу в зверя или принять его на копье.

Седлецкий, страстный охотник в душе, с нетерпением поглядывал в темную чащу леса, ожидая сигнала, и нервно потрагивал тетиву тугого татарского лука. Колчан с пернатыми стрелами был у него за плечами, широкий нож у пояса, а плотное копье-рогатина стояло возле, прислоненное к дереву. Почти также был вооружен и Бельский, только вместо лука в его руках был превосходный самострел немецкой работы, в котором тетива натягивалась целым прибором шестерен и блоков. Выстрел из подобного самострела на близком расстоянии мог пробить железные латы (разумеется, кроме венецианских панцирей, для которых стрелы были безвредны)!

Остальные шляхтичи-охотники и молодые татарские князьки были вооружены луками, стрелами и копьями.

Вот где-то далеко-далеко раздался звук рога, и охотники приосанились. Каждый осмотрел оружие и еще пристальнее стал всматриваться в темную чащу вековечного бора. Прошло несколько мгновений нетерпеливого ожидания, сигнал повторился снова, но с изменением. Мирза Туган вздрогнул и быстро подошел к Бельскому.

— Ясный пан, — сказал он с поклоном, — я слышу сигнал: гонят не тура, а медведя. Не лучше ли сойти с тропы? Летом медведи опасны!

— Кто тебе мешает, сходи, коли хочешь. Я еще ни разу не сходил с места, не встретив врага!

— Позволь мне хотя бы созвать сюда моих нукеров.

— Ни с места! Мы и одни управимся, не правда ли, пан Юзеф?

— Два родовитых поляка на одного медведя — не слишком ли это будет много! — гордо сверкнув глазами, отвечал Седлецкий. — С вашей ясной милостью, я бы без трепета и на льва, и на грифона пошел!

— Тысяча копий! Я ждал такого ответа! Пан Юзеф — храбрый рыцарь! — с улыбкой удовольствия проговорил Бельский и взялся за самострел.

Сигнал ловчего повторился гораздо ближе, длинными протяжными перекатами.

— Ясный пан! — снова взмолился татарин, — зверь большой, очень большой. Все может случиться.

— Молчи, трусишка! — крикнул ему в ответ старый воевода, — или ты никогда не видал медведя?!

— Мирза Туган не трус! — вспыхнув весь, проговорил татарчонок, — но ясный пан гость моего отца, и я должен оберегать его от опасности.

— Оберегай себя! — крикнул ему в свою очередь Седлецкий, — мы и без тебя убережем ясного пана!

Молодой татарин ничего не ответил и только сверкнул глазами на обидчика.

В лесу слышался какой-то неясный шум и треск, словно по кустам и валежнику пробиралось огромное стадо. Треск сломанных сучьев слышался очень близко: какой-то громадный зверь прокладывал себе дорогу целиной.

Бельский насторожился. Ярый охотник, он много раз бывал на охоте на медведей, но эта охота была зимняя, на берлогу, с рогатиной и ножом; ему еще ни разу не приходилось встречаться со зверем летом в лесу, и он не подозревал всех опасностей встречи.

Поднятый облавщиками, медведь бросился в противоположную сторону и быстро шел на четырех лапах по давно излюбленной тропе. Это был громадный зверь с вылезшей местами темно-бурой шерстью. Раненый стрелою одним из облавщиков в то время, когда он старался прорваться сквозь цепь, он освирепел от боли и шел напролом, ломая тощие сосенки и елочки, как тростник, глаза его были налиты кровью, на губах пена.

Старый воевода стоял на самом лазу, зверь давно уже видел его и с удвоенной яростью и быстротою бросился на это новое препятствие. Он не поднялся, как большей частью делают медведи, на задние лапы, но с ревом, подпрыгивая как-то боком, шаром выкатился на прогалинку и в одну секунду очутился уже в двух шагах от Бельского.