Загадка Сфинкса (Карлейль; Никифоров) — ДО

Загадка Сфинкса

(изъ Past aud Present).

Переводъ Л. П. Никифорова.

МОСКВА.

Типографія И. А. Баландина, Волхонка, д. Михалкова.

1900.

Глава I. Загадка Сфинкса.

Глубоко справедливо древнее сказаніе о сфинксѣ, сидѣвшемъ при дорогѣ и задававшемъ путникамъ загадку. Кто не разгадывалъ ея, того онъ уничтожалъ! Такимъ сфинксомъ является жизнь для каждаго человѣка, для всѣхъ человѣческихъ обществъ. Природа, какъ и сфинксъ полна женственной прелести и нѣжности. У нея лицо и грудь богини, но тѣло и когти львицы. Она сіяетъ небесной красотой, такъ какъ въ ней таится небесный порядокъ и вѣчная мудрость, но въ то же время она темна, мрачна, дика, немилосердна, и это ея адская сторона. Она богиня, но въ оковахъ, на половину еще не освобожденная, безформенная и хаотичная. И развѣ она не задаетъ намъ загадки? Каждаго человѣка онъ мягко, но непреклонно ежедневно спрашиваетъ: «Понимаешь-ли ты значеніе сегодняшняго дня? Знаешь ли, что можешь совершить въ теченіе его, какъ мудро употребить его?» Какъ бы вы ни называли ту великую, невѣдомую богиню, у ногъ которой мы живемъ и боремся — природой ли, вселенной ли, судьбой, — для человѣка мудраго и смѣлаго, разрѣшающаго ея загадку и исполняющаго ея повелѣніе, она является небесной невѣстой, но для нѣмѣющаго передъ ней она врагъ всеуничтожающій. Разгадай ея загадку и она будетъ съ тобой и тебѣ будетъ хорошо. Если же не можешь дать ей отвѣта или безпечно проходишь мимо нея, она сама разрѣшитъ ее тебѣ, но ужъ зубами и когтями.

Такова эта природа — эта нѣмая львица, глухая къ безплоднымъ жалобамъ. Не разгадавъ ее ты уже не побѣдившій ее женихъ, а раздавленная ею жертва, валяющаяся на краю пропасти, какъ трупъ раба, предавшаго своего господина. Тайна, которую Мидасъ со своими длинными ушами никогда не могъ разгадать, состояла именно въ томъ, что онъ оскорбилъ небесныя силы, и, не желая проникнуть во внутреннее значеніе вѣчныхъ законовъ природы и подчиниться имъ, послѣдовалъ за обманчивой призрачностью, приведшей его къ пропасти. Это удѣлъ всѣхъ жалкихъ людей и народовъ. Если бы они познали истину природы, эта истина освободила бы ихъ. Но они, какъ заколдованные, кружатся, шатаясь у края страшной пропасти, потому что у нихъ не хватаетъ мудрости.

Они презираютъ глубокую внутреннюю истину и довольствуются только кажущейся мнимой внѣшностью. На вопросъ сфинкса они даютъ ложный отвѣтъ, да и не могутъ дать вѣрнаго, принимая преходящее за вѣчное и все больше и больше уклоняясь отъ истиннаго пути. Безумцы думаютъ, что нѣтъ дѣйствительной справедливости, а есть только случайная, потому что часто не замѣчаютъ возмездія. Но если несправедливость остается годы, и даже столѣтія, не наказанной, то все же часъ возмездія настанетъ также несомнѣнно, какъ то, что человѣку не миновать смерти. Богъ, какъ и въ началѣ, живетъ и говоритъ съ нами въ дѣлахъ вселенной. Великая міровая душа справедлива. О, братья! неужели послѣ столькихъ вѣковъ христіанской проповѣди вамъ все еще нужно напоминать о томъ, что нѣкогда понимали разные язычники: магометане, римляне, евреи, скифы и греки? Напоминать, что на землѣ существуетъ справедливость, и что въ сущности ничего вѣчнаго кромѣ ея и нѣтъ! Если вы это забудете, то все забудете и не будетъ у васъ ни въ чемъ успѣха, потому что его не можетъ быть, когда становишься въ противорѣчіе со всѣмъ мірозданіемъ. У васъ будетъ только мнимый успѣхъ, разрастающійся изо дня въ день и въ концѣ концовъ доводящій до Торпейской скалы.

О вы, разъѣзжающіе въ пышныхъ экипажахъ, снаружи обтянутыхъ лакированной кожей, а внутри устланныхъ вашими дѣловыми, парламентскими, финансовыми и судейскими уловками, мудростью вашихъ куриленъ и парламентскаго большинства, знаете ли куда вы мчитесь? Все имѣетъ достойный конецъ.

Когда горькая человѣческая нужда уже не въ силахъ будетъ выносить васъ, и природа потеряетъ терпѣніе, тогда всѣ пути, всѣ стези будутъ вамъ отрѣзаны, и передъ вами широко разверзнется только пропасть! Вы думаете, что люди и цѣлые народы, погибая въ пучинѣ водоворота и въ дико вздымающихся волнахъ этого Божьяго міра, остаются безъ отмщенія, и что не существуетъ и справедливости?

Только безумецъ можетъ говорить это. Но мудрый во всѣ времена проявлялъ свою мудрость въ томъ, что опровергалъ слова безумцевъ и доказывалъ ихъ пустоту. Повторяю, въ мірѣ превыше всего царитъ справедливость. Единственно, что неизмѣнно и вѣчно — это истина и справедливость.

Другъ, если ты поддерживаешь несправедливое дѣло, напр.: торжество Вульвичскихъ пушекъ и празднованіе ихъ побѣды потѣшными огнями, то, хотя все это совершалось сотни лѣтъ до тебя, я все же совѣтую тебѣ не принимать въ этомъ участія; отбрось отъ себя маршальскій жезлъ и скажи: «во имя Бога, нѣтъ!» А успѣхъ? — Но, бѣднякъ, какого же успѣха ждешь ты? Если дѣло твое несправедливо, то не можетъ быть и успѣха, хотя бы отъ сѣвера до юга сплошь горѣли потѣшные огни, хотя бы звонили во всѣ колокола, и газетчики писали всевозможныя передовыя хвалебныя статьи, а справедливое дѣло попиралось ногами и скрывалось отъ всѣхъ смертныхъ или даже совсѣмъ было подавлено. Успѣхъ? Пройдетъ нѣсколько лѣтъ, — ты умрешь и тебя забудутъ; холодный, слѣпой и глухой трупъ твой не увидитъ болѣе потѣшныхъ огней, не услышитъ ни звона колоколовъ, ни передовыхъ статей: это ли успѣхъ?

По законамъ старымъ, какъ вселенная, существующимъ со временъ перваго плана мірозданія, правда неуклонно стремится къ торжеству. Подождите развязки. Если дождетесь, то увидите, что, какъ и во всякой борьбѣ, всѣмъ воздастся по заслугамъ.

Боровшійся изо всѣхъ силъ побѣдитъ по скольку онъ былъ правъ. Даже смерть не въ силахъ будетъ уничтожить его торжество. Борись же, непреклонное, вѣрное сердце, или впередъ, не взирая на счастье и несчастье и будь увѣренъ, что правое дѣло, за которое ты борешься, побѣдитъ. Погибнетъ только все несправедливое; все же правое, являясь участникомъ вѣчныхъ законовъ природы и, трудясь вмѣстѣ съ ними надъ осуществленіемъ міровой цѣли, не можетъ быть побѣждено.

Всѣ мнѣнія, противорѣчащія истинѣ, только затемняютъ ее, но при столкновеніяхъ съ ней исчезаютъ какъ пыль; истинныя же очищаются, братски соединяются и проявляютъ все сильнѣе свою настоящую мощь.

Такъ это было всегда. Взгляните на вселенную — но не глазами совъ, боящихся свѣта, — и вы найдете, что живетъ и преуспѣваетъ только правда. Все же остальное вымираетъ какъ заранѣе обреченное на погибель! Справедливость существуетъ съ основанія міра и будетъ существовать до его конца.

Что такое справедливость? Вотъ вся суть вопроса, задаваемаго сфинксомъ. Законъ дѣйствительности хочетъ, чтобъ справедливость существовала во всемъ, и чѣмъ скорѣе она воцарится, тѣмъ лучше, потому что время больше не ждетъ. Но что такое справедливость? Такъ спрашиваютъ многіе, и только суровая дѣйствительность можетъ дать имъ отвѣтъ. Такъ спрашивалъ легкомысленный Пилатъ: «Что есть истина?», не имѣя ни малѣйшаго желанія когда-нибудь уяснить себѣ ея смыслъ и значеніе. Его мрачное самодовольство сильнѣе всякаго бѣльма заслоняло истину отъ его насмѣшливыхъ взоровъ; внутренняя сѣтчатая оболочка его была атрофирована и мертва.

Онъ видѣлъ истину, но не узнавалъ ея. Что же такое справедливость? Мрачное, грозное правосудіе, царящее въ палатахъ и судахъ съ ихъ карающими законами, протоколами, уставами и постановленіями, очевидно для всѣхъ. Но безплотная, истинная справедливость, говорю я, не такъ видна, потому что она нисходитъ съ неба, и только чистые сердцемъ могутъ ее узрѣть. Для нечистыхъ, смотрящихъ только тѣлесными глазами, она не существуетъ, и это они доказываютъ своей логикой, своими безконечными стенографическими отчетами и словоизверженіями, своимъ судейскимъ краснорѣчіемъ. Смотрѣть на все это очень неутѣшительно, потому что, строго говоря, только познавшіе невидимую небесную справедливость и ея всемогущество на землѣ и спасаютъ народъ отъ гибели. Только они, и никто больше.

Глава II. Патентованное средство.

«Что же нужно сдѣлать? что вы хотите, чтобъ мы сдѣлали?» — спрашиваютъ многіе нетерпѣливо, почти даже укоризненно съ тѣмъ, чтобъ выслушавъ два, три или двадцать-три всевозможныхъ средствъ, насмѣшливо захихикать и отвернувшись сказать: «Такъ это-то ваши цѣлебныя средства!» Тотъ душевный недугъ, на который указываютъ такіе вопросы и отвѣты, стоитъ однако того, чтобъ разсмотрѣть его поближе.

«Вы называете это недугомъ», — кричатъ такіе господа: «и не говорите намъ какъ излечить его?»

«Какъ его излечить?» Къ сожалѣнію у меня, братья, нѣтъ патентованнаго средства для излеченія общественнаго недуга. Правда, гораздо было бы удобнѣе, если бы оно у насъ было въ видѣ какой-нибудь законодательной мѣры, которую мы могли бы, какъ пилюлю, проглотить, а затѣмъ итти своей старой, обычной дорогой, излечившись отъ всякихъ бѣдствій и немощей.

Къ несчастію не только у насъ, но даже у самого неба, при всемъ богатствѣ его фармакопеи, нѣтъ такого внѣшняго средства, которое могло бы излечить насъ. Нуженъ радикальный переворотъ въ нашемъ образѣ мысли и въ нашемъ образѣ жизни, нужно, чтобъ мы разъ навсегда освободились отъ нашихъ химеръ, нашихъ фантазій, нашихъ неправильныхъ заключеній; нужно въ высшей степени трудное возвращеніе къ природѣ съ ея правдивостью и неподкупностью, чтобъ внутренніе, живительные источники пробились яркими потоками свѣта и озарили и очистили наше надутое, разбухшее, гнилое существованіе, ведущее насъ къ безславной могилѣ. Или это, или смерть! Теперь судите сами, можетъ ли послѣ подобнаго діагноза существовать какое-либо патентованное средство? Но лишь только источникъ жизни забьется въ насъ, какъ появится множество спасительныхъ средствъ, всѣ они окажутся легко выполнимыми и дѣйствительно выполняются нами. Тогда то здѣсь, то тамъ заблещетъ свѣтъ въ сердцахъ людей, и они станутъ отличать правду отъ лжи, справедливость отъ несправедливости, дѣйствительную работу отъ кажущейся, болтовню отъ серьезной рѣчи, какъ это было при нашихъ болѣе счастливыхъ отцахъ, — отличіе столь же рѣзкое, какъ и между небомъ и адомъ, между тѣми вещами, которыя намъ не слѣдовало-бы дѣлать, и которыя мы глубокомысленно совершаемъ, хотя лучше для насъ еслибъ намъ повѣсили мельничный жерновъ на шею и потопили насъ въ глубинѣ морской.

Братья, можетъ ли какое бы то ни было патентованное средство или какая-нибудь спасительная мѣра дать намъ этотъ свѣтъ? Нѣтъ, пока мы въ томъ или другомъ видѣ не рѣшимся на радикальный переворотъ, мы останемся буквально неизлеченными, и никакое средство не поможетъ намъ, потому что основами человѣческой жизни до сего времени остаются природа и факты, а не актовыя дѣла и не мишурный блескъ. У вселенной свои законы. Если мы живемъ сообразно съ ними, то законодатель благоволитъ къ намъ; если же нѣтъ, то наоборотъ. Скажите, какими законами и баллотировками разрѣшите вы, напр., такую задачу: «получить благородное дѣло какъ продуктъ совмѣстной дѣятельности подлецовъ?» Очевидно, что это неразрѣшимая дилемма. И сквозь какіе перегонные кубы вы ни пропускали бы ее, въ итогѣ получится все-таки подлость, хотя быть можетъ и въ новомъ одѣяніи, въ новой окраскѣ. Пока мы продолжаемъ холопствовать, какъ можетъ руководителемъ нашимъ быть герой? Конечно, нами будетъ править, но не настоящій, а мнимый герой, имя которому сумасбродство; и оно подъ маской благовидности будетъ полно лицемѣрія и лжи, на которую природа отвѣтитъ всегда нѣтъ и нѣтъ! Цѣлые народы отступаютъ отъ верховнаго законодателя, когда не сообразуются съ Его законами. Благодаря имъ загадка сфинкса остается не только не разрѣшенной, но и все труднѣе разрѣшимой.

Если ты опять спросишь: «что же дѣлать?» то позволь мнѣ тебѣ отвѣтить: «Въ данную минуту мы ничего сдѣлать не въ силахъ. Дѣло, которое намъ предстоитъ совершить, состоитъ въ томъ, чтобъ по возможности перестать быть пустымъ отголоскомъ чужихъ словъ, отголоскомъ своего и чужого эгоизма или пустого диллетантизма и стать хотя бы и невеликой, но честной душой. Ты долженъ заглянуть въ себя и убѣдиться, есть ли тамъ хоть слѣдъ души? До тѣхъ поръ ничего нельзя дѣлать. О, братья, мы должны, насколько возможно, возстановить въ себѣ душу и совѣсть, замѣнить нашъ диллетантизмъ — искренностью и наши мертвыя каменныя сердца — живыми. Только тогда мы начнемъ понимать не одну, а цѣлый безконечный рядъ полезныхъ мѣръ въ ихъ болѣе или менѣе ясной послѣдовательности. Сдѣлайте первый шагъ, второй уже будетъ легче, яснѣе, выполнимѣе; и тогда намъ нечего уже будетъ прибѣгать къ патентованнымъ средствамъ шарлатановъ; у насъ явятся совсѣмъ особенныя лекарства; надъ нами будутъ имѣть власть уже не шарлатаны, а истинные герои и цѣлители. Не въ высшей ли степени достойнымъ дѣломъ будетъ напр. освободиться отъ шарлатановъ и мнимыхъ героевъ и, освобождаясь отъ нихъ, все болѣе и болѣе освобождать весь міръ? Когда міръ освободится отъ нихъ, онъ не будетъ болѣе бѣднымъ, проклятымъ, дьявольскимъ міромъ, а станетъ Божьимъ, благословеннымъ, ежечасно старающимся пріобрѣсть это благословеніе. Мы, по крайней мѣрѣ, уже не будемъ тяготѣть къ шарлатанамъ и не будемъ чтить какое-нибудь позолоченное ничтожество въ человѣческомъ образѣ, потому что по одному звуку мы распознаемъ лицемѣріе и убѣжимъ отъ него съ небывалымъ прежде ужасомъ, какъ отъ шабаша вѣдьмъ.

Надо замѣтить, что шарлатанство и обманъ составляютъ лицевую и обратную сторону одного и того же явленія и могутъ перемѣняться ролями; перенесите обманъ на лицевую сторону, т. е. на подходящую для него почву, и онъ превратится въ шарлатанство, потому что въ немъ уже заключается недобросовѣстность, жадность къ наживѣ и полное равнодушіе къ истинѣ.

Ахъ, не герои, а мнимые герои царятъ по всѣмъ правамъ надъ этимъ холопствующимъ міромъ! Но, что же дѣлать?»

Глава III. Современныя явленія.

Если человѣкъ несчастенъ, то что слѣдуетъ ему прежде всего дѣлать? Жаловаться на того или другого человѣка, на то или другое обстоятельство? Наполнять ли всю улицу и весь міръ сѣтованіями и упреками? Совсѣмъ нѣтъ. Всѣ проповѣдники нравственности совѣтуютъ никого не винить, кромѣ себя самого. Несчастный долженъ прежде всего признать ту правду, что онъ потому и несчастенъ, что былъ неразуменъ. Если бы онъ былъ вѣренъ природѣ и ея законамъ, то природа съ ея неизмѣнными законами дала бы ему благо, изобиліе и счастье; но онъ не слѣдовалъ законамъ природы и она, истощивъ свое терпѣніе, оставляетъ его безъ утѣшенія и говоритъ ему: не этимъ, а инымъ путемъ, сынъ мой, достигнешь ты благополучія; этотъ путь, какъ ты самъ видишь, ведетъ только къ злополучію; брось его! Всѣ моралисты совѣтуютъ человѣку, раскаявшись, сказать себѣ: Да, я не былъ достаточно разуменъ, я отступилъ отъ законовъ дѣйствительности и законовъ Божіихъ и послѣдовалъ мнимымъ, ложнымъ законамъ, законамъ дьявола. Поэтому я вотъ и дошелъ до этого состоянія.

Въ сущности то же самое происходитъ и съ несчастными народами. Это хорошо знали древніе ихъ вожди; пророки, жрецы изстари вѣковъ всегда поучали ихъ этому. Современные же вожди народовъ существующіе тоже подъ различными названіями: журналистовъ, политико-экономовъ, просто политиковъ и памфлетистовъ, совершенно все забыли и готовы даже отрицать эту истину. А между тѣмъ таковъ и теперь этотъ вѣчно непреложный законъ, и мы всѣ принуждены будемъ признать его и по? каяться. До тѣхъ же поръ онъ всѣхъ насъ будетъ карать и бичевать.

Когда въ древности народъ былъ несчастенъ, пророки говорили ему: Ты забылъ Бога, отступилъ отъ Божіихъ путей — иначе несчастье не постигло бы тебя. Ты жилъ не по вѣчнымъ законамъ и не руководился ими, а слѣдовалъ законамъ лжи, обмана, сознательно или безсознательно, не понимая дѣйствительности, и теперь ты видишь, что долготерпѣніе природы истощилось. Конечно во всемъ этомъ нѣтъ ничего непонятнаго даже для журналистовъ, политико-экономовъ, памфлетистовъ и вообще для любыхъ двуногихъ животныхъ безъ перьевъ! — Но въ послѣднее время природу вообще считаютъ мертвой, чѣмъ-то въ родѣ недѣльныхъ часовъ, сдѣланныхъ много тысячъ лѣтъ тому назадъ: они все еще тикаютъ, но никуда не годятся, и вотъ мастеръ ихъ сидитъ и смотритъ на нихъ съ удивленіемъ. Но я радъ, что она оказывается не мертвой, не латунной, а живой и прекрасной, небесной и въ то же время адской; и это такъ ясно, что рано или поздно эту истину признаютъ даже самые толстоголовые обитатели нашей планеты.

Но у насъ нѣтъ ужъ болѣе религіи. Вѣчные законы Бога, съ ихъ вѣчнымъ раемъ и адомъ превратились въ правила нравственной философіи, основанныя на ловкихъ расчетахъ выгодъ и потерь съ слабымъ остаткомъ уваженія къ радостямъ, доставляемымъ добродѣтелью и возвышенной нравственностью.

Да, это такъ. Выражаясь на языкѣ нашихъ предковъ «мы забыли Бога», а употребляя современный, скажемъ, что мы ложно понимаемъ факты вселенной. Мы спокойно закрываемъ глаза и не хотимъ видѣть вѣчную сущность вещей, а присматриваемся только къ кажущемуся, мнимому виду ихъ.

Мы спокойно считаемъ вселенную за великую, непонятную случайность; судя по внѣшнему виду, она довольно ясно представляется намъ громаднымъ загономъ для скота или рабочимъ домомъ, обширными кухнями съ обѣденными столами, за которыми мѣсто себѣ находятъ только люди благоразумные.

Вся правда Вселенной есть нѣчто неопредѣленное; только выгоды и потери, пуддинги и похвалы вполнѣ ясны для практическаго человѣка.

Да, у насъ нѣтъ Бога! Законы Бога замѣнены принципомъ возможно большей выгоды; небесный сводъ, сіяющій надъ нами, служитъ только указателемъ времени, цѣлью для Гершелевскаго телескопа, предметомъ научныхъ изслѣдованій или сантиментальныхъ вздоховъ. Человѣкъ лишился души; прошло нѣсколько времени, и онъ теперь начинаетъ томиться по ней. Эта потеря души составляетъ по истинѣ наше больное мѣсто; центръ всемірной общественной гангрены, грозящей всѣмъ современнымъ явленіямъ страшной смертью. Человѣкъ, желающій вникнуть, легко пойметъ, что это стволъ, корень и мочки Анчара, широко раскинувшаго свои вѣтви съ ихъ ѣдкими, ядовитыми испареніями, подъ которыми міръ корчится въ атрофіи и агоніи. Касаясь его, вы касаетесь Фокуса нашего недуга, нашей страшной болѣзни. Нѣтъ у насъ ни религіи, ни Бога, человѣкъ лишился души и тщетно ищетъ антисептическихъ средствъ. Гнилостная проказа, ослабѣвающая на одинъ мигъ, появляется снова еще болѣе сильной и грозной.

Да, не таковъ дѣйствительный міръ, онъ иначе устроенъ, и каждое общество, исходящее изъ положенія, что «нѣтъ Бога», приходитъ къ нѣкоторымъ неожиданнымъ результатамъ. Такъ какъ міровой порядокъ представляется ему рядомъ случайностей и безконечныхъ обмановъ, то какія-нибудь единичныя случайности или обманы не могутъ конечно уже никого удивить. Все это вполнѣ въ порядкѣ вещей, и призраки съ необыкновеннымъ громомъ и трескомъ проходящіе по нашимъ улицамъ въ теченіе всей нашей жизни уже не поражаютъ насъ. Заколдованные рабочіе дома, праздная аристократія, грозный капиталистическій маммонизмъ, нищета рабочихъ, окутанныхъ сѣтями празднаго диллетантизма, готоваго задушить ихъ — представляютъ во всевозможныхъ видахъ, формахъ и образахъ, вполнѣ привычную намъ картину.

Намъ говорятъ, что папская религія необыкновенно процвѣтаетъ въ наши дни, и что она, повидимому, самая живая и жизненная религія. «Elle a trois cents ans dans le ventre», — говоритъ Жофруа, — «c’est pourquoi je la respecte». Старый римскій папа жаловался на ревматизмъ и находилъ труднымъ стоять все время на колѣняхъ пока его, въ день Выноса тѣла Господня, возили по улицамъ для благословенія народа. Поэтому послѣ должнаго совѣщанія кардиналы рѣшили устроить фигуру папы изъ желѣза и дерева, набить ее шерстью и волосомъ и придать ей колѣнно преклоненный видъ, окутавъ ее папской мантіей. Папа, сидя спокойно сзади, просовывалъ свою голову и протянутыя руки, и получалась такимъ образомъ кукла, стоявшая на колѣняхъ съ живой головой и благославляющими руками, и они вдвоемъ насколько могли благославляли римскій народъ въ праздникъ тѣла Господня.

Я вдумывался въ этого папу съ его туловищемъ изъ желѣза, дерева, шерсти и волоса, съ живой головой и руками и старался вычислить и составить его гороскопъ. Я считаю его самымъ замѣчательнымъ первосвященникомъ, когда-либо омрачавшимъ дневной Божій свѣтъ или отражавшимъ свой образъ на сѣтчатой оболочкѣ человѣческаго глаза. Съ тѣхъ поръ, какъ хаосъ впервые содрогнулся, «чихнулъ», по мѣткому выраженію Арабовъ, и его прорѣзалъ первый снопъ солнечныхъ лучей, едва ли появлялся болѣе странный продуктъ природы и искусства. Вотъ передъ нами верховный первосвященникъ, считающій БогаБогъ знаетъ чѣмъ и находящій, что поклоненіе ему есть сценическая фантасмагорія изъ восковыхъ свѣчъ, органныхъ звуковъ, напѣвовъ, рева, изъ кардиналовъ въ фіолетовыхъ мантіяхъ, и шерстяныхъ и желѣзныхъ задовъ, искуссно декорированныхъ съ цѣлью спасти невѣжественныхъ людей отъ худшаго.

Я не говорю, читатель, что это избранникъ Веліала. Нѣтъ, этотъ жалкій, земноводный папа подаетъ однако хлѣбъ бѣдняку и въ немъ больше тайнаго добра, чѣмъ онъ это сознаетъ. Его жалкіе іезуиты во время италіанской холеры вмѣстѣ съ нѣсколькими нѣмецкими докторами были единственными людьми, которыхъ подлый страхъ не доводилъ до безумія; они безстрашно проникали во всѣ вертепы и бедламы, являлись у изголовья умирающихъ съ совѣтомъ, помощью и надеждой и казались немерцающими блестящими звѣздочками, въ то время какъ всѣ остальные люди погружены были въ хаосъ мрака ночей. Честь имъ и слава! Этотъ бѣдный папа — кто знаетъ, сколько въ немъ есть еще добраго? Въ нашъ вѣкъ, слишкомъ склонный къ забвенію, онъ хранитъ печальное и священное воспоминаніе о томъ, что было наиболѣе возвышеннаго и блогословеннаго на землѣ и что нѣкогда снова возстанетъ въ новомъ болѣе лучезарномъ видѣ. Развѣ онъ не является хотя бы и мертвой головой, но съ распятымъ тѣломъ, съ своимъ Resurgam на могилѣ всемірнаго геройства, на могилѣ христіанства? Такія благородныя дѣла, купленныя цѣною самой чистой крови сердца міра сего, не могутъ погибнуть безслѣдно; этого и мы при всѣхъ нашихъ заблужденіяхъ не можемъ допустить. Для всѣхъ насъ настанетъ день, — для нѣкоторыхъ онъ уже насталъ, — когда каждый смертный, чье сердце жаждетъ «божественнаго смиренія» или другой высшей формы мужества, станетъ искать ее не въ мертвыхъ, а въ живыхъ чудныхъ лицахъ ихъ окружающихъ людей.

Но зачѣмъ намъ искать въ Римѣ призраковъ, блуждающихъ по улицамъ? Въ этомъ полуночномъ мракѣ, окружающемъ насъ со всѣхъ сторонъ, призраки и привидѣнія справляютъ свой шабашъ; они пищатъ и трещатъ и гораздо умѣстнѣе задать себѣ вопросъ: гдѣ еще бодрствуетъ какая-нибудь великая дѣйствительность?

Аристократія превратилась въ призрачную аристократію, уже неспособную выполнять свою задачу и даже несознающую, что у нея есть какая-нибудь. Да она нисколько объ этомъ и не думаетъ, а заботится только о томъ, чтобъ требовать себѣ возможно большую плату, проводить хлѣбные законы и увеличивать ренту, такъ какъ прежніе доходы уже не удовлетворяютъ ее. Въ борьбѣ съ гидрой, называемой «миллократіей» или «индустрократіей», съ этимъ дѣйствительнымъ гигантомъ, хотя еще слѣпымъ и дремлющимъ, она корчится въ гнетущемъ ее, кошмарѣ, все еще считая себя силой. Но неужели наше жалкое существованіе превратится въ сплошной кошмаръ, переполненный одними привидѣніями. Предоставивъ аристократію неизбѣжно ожидающей ея участи, мы что же найдемъ взамѣнъ ея? Сколько вполнѣ пробудившихся дѣйствительностей встрѣтимъ мы во всѣхъ слояхъ общества? Увы, мы не встрѣтимъ ничего живого, а только сонмища и сборища призраковъ дьявольской лжи даже въ самыхъ низшихъ слояхъ, населяющихъ рабочіе дома. Вы можете пройтись по всѣмъ виднымъ улицамъ, заглянуть въ самые отдаленные закоулки англійской жизни и вы не. встрѣтите человѣка, который не возлагалъ бы своихъ надеждъ на все временное, полу или вполнѣ лживое, отбросивъ всякую вѣру въ вѣчное и истинное. Можно счесть себя необыкновенно счастливымъ, если встрѣтишь гдѣ-нибудь даже вполнѣ порядочную и добросовѣстную работу, хотя бы напр. порядочную, не гнилую бумагу.

Посмотрите напр. на эту громадную, саженную шляпу, которую развозятъ по лондонскимъ улицамъ и считаютъ за одну изъ англійскихъ замѣчательностей, но это высшій предѣлъ англійскаго пуфа и хвастовства и, достигнувъ этого кульминаціоннаго пункта, можно надѣяться, что произойдетъ наконецъ поворотъ. Лондонскій шляпный мастеръ, вмѣсто того, чтобъ дѣлать шляпы изъ дранокъ и гипса и заставлять человѣка возить ее по улицамъ, надѣясь тѣмъ спастись отъ раззорешя, не пытается, какъ бы ему слѣдовало, получше дѣлать шляпы, а все его стараніе направляется на то, чтобъ убѣдить насъ, что лучше его шляпъ нигдѣ нѣтъ. Онъ тоже знаетъ, что шарлатанство стало общимъ божествомъ. Не смѣйтесь надъ нимъ, или во всякомъ случаѣ не ограничивайтесь однимъ смѣхомъ. Онъ пересталъ быть комичнымъ и близокъ къ трагизму. Мнѣ эти хвастливые крики жалкой лжи, ставшіе необходимостью и проникшіе всюду вплоть до заколдованныхъ рабочихъ домовъ, звучатъ какъ трубный звукъ послѣдняго суда. Я повторяю, выражаясь языкомъ древнихъ, что во всемъ этомъ нѣтъ божьяго благословенія, а видны слѣды Его проклятья, если только вселенная не химера, не разстроенный какой-нибудь хронометръ, о которомъ даже ея мастеръ давно пересталъ заботиться.

Увы, мы, англичане, мало замѣчаемъ это самохвальство, и уже одно то, что мы считаемъ его очень обычной вещью, показываетъ, какъ мы низко пали. Даже самые строгіе изъ насъ считаютъ вполнѣ дозволеннымъ, чтобъ люди, сдѣлавшіе что-нибудь, кричали объ этомъ какъ можно громче и призывали публику вознаградить ихъ. Каждый человѣкъ является собственнымъ глашатаемъ — вотъ къ величайшему ужасу общепринятое правило. Восхваляйте насколько возможно громче вашу шляпу; справедливо если этого достаточно, а если не достаточно, то лгите, лгите, поскольку это можетъ служить вашей цѣли, т. е. поскольку это правдоподобно!« Но я разъ на всегда заявляю, что этотъ способъ противенъ природѣ, которая не допускаетъ, чтобъ кто-нибудь самъ восхвалялъ свои дѣла или даже свои шляпы. Природа запрещаетъ всѣмъ людямъ такъ поступать.

Каждый человѣкъ, даже любой шляпочникъ, чувствуетъ или чувствовалъ, что онъ унижаетъ себя, восхваляя свою ловкость, искусство или преимущества; тайный голосъ во глубинѣ его души шепчетъ ему: предоставь восхвалять тебя твоимъ друзьямъ и, если можно, даже твоимъ врагамъ, но во всякомъ случаѣ не дѣлай этого самъ».

Онъ чувствуетъ и не можетъ не чувствовать, что онъ жалкій хвастунъ, готовый стать обманщикомъ и лжецомъ.

Законы природы вѣчны; ея тихій голосъ, звучащій во глубинѣ души каждаго, требуетъ, чтобъ люди ему повиновались. Никто не можетъ отступить отъ истины безъ явнаго вреда для себя; ни единичный человѣкъ, ни цѣлыя націи. Покажите мнѣ націю, впавшую въ ложь, гдѣ каждый расчитываетъ только на нее и позволяетъ ее себѣ и другимъ, и я докажу вамъ, что она, несмотря на всѣ ея банки, фабрики и дворцы, прямо направляется широкимъ путемъ не къ счастливымъ Елисейскимъ полямъ и не къ вѣчнымъ побѣдоноснымъ вѣнцамъ, добываемымъ молчаливымъ трудомъ, а къ всепожирающимъ безднамъ ничтожества. У природы есть и счастливыя поля и побѣдоносные лавровые вѣнки, но только для людей смѣлыхъ и правдивыхъ; у неприроды, или у такъ называемаго хаоса, есть только пустота и всепоглащающія пропасти. Что значатъ двадцать семь милліоновъ и ихъ общій голосъ? Не вѣрьте имъ; міры и вѣка, Богъ, природа и всѣ люди говорятъ противъ нихъ.

«Все это фразы», — скажете вы. Нѣтъ, братья, это не фразы, а факты, болѣе неоспоримые, чѣмъ математическія истины. Забытые въ наши дни, они стары, какъ міръ, и исчезнутъ лишь вмѣстѣ съ нимъ. Мы ихъ забыли, и при первомъ упоминаніи о нихъ на самодовольныхъ лицахъ появляется презрительная улыбка, но они напомнятъ о себѣ, если только законъ всеобщаго тяготѣнія не перестанетъ дѣйствовать, и люди не очутятся въ пустотѣ. Общее мнѣніе всѣхъ двадцати семи милліоновъ англичанъ не поможетъ; не будьте же за одно съ ними, а бѣгите отъ нихъ, ради спасенія своей жизни. Двадцать семь милліоновъ, направляющихся по этому пути съ золотомъ, бряцающимъ въ ихъ карманахъ и съ громкими криками «ура», приближаются, какъ мы говорили, къ краю пропасти, къ концу того, что было въ ихъ жизни правдой, вѣрностью и истиннымъ достоинствомъ. Ихъ благородные предки проложили имъ жизненный путь въ самыхъ разнообразныхъ смыслахъ этого слова. Нѣтъ ни одной мудрой пословицы на ихъ устахъ, ни одного честнаго принципа въ сердцѣ, ни одного истиннаго пріема работы или сношеній между людьми, которые они не заимствовали бы отъ благородныхъ предковъ. Жизнь еще возможна для нихъ, потому что не все превратилось въ хвастовство, обманъ, въ поклоненіе маммонѣ; а сохранилась еще нѣкоторая доля вѣрности, правдивости и истиннаго достоинства. При извѣстной, хотя бы и значительной, но ограниченной, долѣ обмана и призрачности, общественная жизнь еще возможна, но не при безграничной. Переступите за предѣлы этого опредѣленнаго количества, и ваша саженная шляпа, и все вплоть до вашихъ витязей въ жестяныхъ доспѣхахъ закружится и забарахтается въ цѣломъ рядѣ возстаній, такъ какъ законъ всемірнаго тяготѣнія не пересталъ дѣйствовать.

Ужасно, когда цѣлая нація, выражаясь словами нашихъ отцовъ, «забываетъ Бога» и помнитъ только маммону; когда вашъ хвастливый шапочникъ является образцомъ всѣхъ мастеровъ, рабочихъ и людей, — начиная съ пастырей душъ и тѣлесъ, творцовъ поэмъ и парламентскихъ законовъ и кончая людьми, чистящими шляпы и сапоги. Если одинъ лживый человѣкъ приноситъ неисчислимыя бѣдствія, то сколько ихъ накопитъ одно или два поколѣнія двадцати семи милліоннаго народа? Сколько? Результаты этого видны на каждой улицѣ, на каждой площади, въ палатахъ, библіотекахъ, соборахъ, фабрикахъ и рабочихъ домахъ, и такое зрѣлище вызываетъ далеко не комическое чувство.

Глава IV. Заповѣдь мамонизма.

Читатель, христіанинъ, какъ ты себя называешь, имѣешь-ли ты какое-нибудь понятіе о небѣ и адѣ? Я думаю, что нѣтъ. Часто извѣстныя слова не имѣютъ для насъ никакого значенія и звучатъ какъ пустые звуки.

И, однакожъ, намъ стоитъ разъ навсегда понять, что это не аллегоріи, не басни и не сказки, а въ высшей степени непреложные факты. «Никакое озеро сицилійской или какой-либо другой сѣры нигдѣ не горитъ въ наши дни», — говорите <пропущены 34-35>зомъ, недостиженія богатства. Не своеобразный-ли это адъ?"

Да, очень своеобразный. Если мы не преуспѣваемъ въ жизни, то какой же въ насъ толкъ? Лучше было бы намъ не родиться. И такой адъ съ соотвѣтствующимъ ему раемъ вполнѣ свойственъ поклонникамъ мамоны. У насъ среди столькихъ призраковъ есть только одна вещь, признаваемая нами за дѣйствительность и къ которой мы относимся вполнѣ серьезно — это накопленіе денегъ.

Работающій мамонизмъ раздѣляетъ міръ съ празднымъ, тѣшущимся диллетантизмомъ; и то еще слава небу, что есть что-нибудь, къ чему мы можемъ относиться серьезно. Праздность хуже всего; только праздность безнадежна; работайте серьезно надъ чѣмъ-нибудь, и вы постепенно научитесь работать надо всѣмъ. Въ трудѣ вся наша надежда, хотя бы трудъ этотъ и былъ посвященъ пріобрѣтенію денегъ.

Нужно, правда, сознаться, что мы въ настоящее время съ нашимъ поклоненіемъ мамонѣ пришли къ страннымъ заключеніямъ. Мы говоримъ, что живемъ въ обществѣ, и тѣмъ не менѣе открыто проповѣдуемъ полнѣйшее раздѣленіе и крайнюю обособленность. Наша жизнь представляетъ не картину взаимной помощи, а арену взаимной вражды, замаскированную строго точными законами войны, подъ именемъ честнаго соперничества и т. п. Мы вполнѣ забыли, что всѣ междучеловѣческія отношенія не сводятся къ платѣ наличными деньгами. «Что мнѣ за дѣло до умирающихъ съ голоду рабочихъ? — говоритъ богатый фабрикантъ. — Развѣ я открыто не нанималъ ихъ на рынкѣ и не уплатилъ имъ до послѣдняго гроша все, что слѣдовало имъ по уговору? Какое же мнѣ еще дѣло до нихъ?» Да, поклоненіе мамонѣ очень грустная вѣра. Когда Каинъ изъ собственной выгоды убилъ брата своего Авеля и его спросили: «гдѣ твой братъ?» онъ тоже отвѣчалъ: «Развѣ я сторожъ брата моего? Развѣ я не отдалъ брату его плату, все, что онъ заслужилъ?»

О, пышные денежные короли и знаменитые герцоги, охраняющіе свои парки для личныхъ своихъ потѣхъ, развѣ кромѣ грубаго способа Каина, нѣтъ другихъ, которыми мы можемъ убивать нашихъ братьевъ? Добрый человѣкъ, какъ спутникъ на тяжеломъ жизненномъ поприщѣ, однимъ своимъ взоромъ или присутствіемъ уже многое обѣщаетъ, но горе ему, если онъ забываетъ всѣ эти обѣщанія или не сознаетъ ихъ. Къ омертвѣвшей душѣ, преданной грубому чувственному поклоненію и для которой адъ равносиленъ безденежью, тщетно обращаться съ напоминаніями о всевозможныхъ обѣщаніяхъ и о нравственныхъ обязательствахъ, нарушенія которыхъ нельзя обжаловать въ коммерческомъ судѣ. Заставить ее заплатить деньги еще возможно, но большаго не требуйте.

Во всей прошлой исторіи и, надѣюсь, и во всей будущей я не встрѣчалъ и не встрѣчу разсказа объ обществѣ, которое въ Божьемъ мірѣ могло бы существовать на такихъ основахъ и поддерживаться такимъ міровоззрѣніемъ. Вселенная не такъ устроена. Люди или націи, придерживающіеся, ничто же сумняшеся, такого міровоззрѣнія, шествуютъ шагъ за шагомъ прямо къ погибели. За послѣднія два столѣтія господства атеизма мы, я полагаю, исчерпали довольно хорошо все, что имѣлось прочнаго подъ нашими ногами и теперь стоимъ у самой пропасти; да это и понятно, такъ какъ этотъ атеизмъ, породивъ множество другихъ измовъ, изъ которыхъ каждый съ своей ложью и обманомъ принесъ за собой новыя бѣдствія и язвы, завершается, въ концѣ-концовъ, неизбѣжнымъ валетизмомъ, т.-е. холопствомъ, какъ противоположностью героизма. И дѣйствительно, что еще, кромѣ холопства, остается при отрицаніи сущности всякой вѣры, т. е. при отрицаніи присутствія Невидимаго Божества во всемъ, что мы видимъ, дѣлаемъ и страдаемъ? Мы же или явно отрицаемъ Его, или, — что еще того хуже, — признаемъ Его только на словахъ и въ нашихъ молитвенникахъ, а не въ жизни. Но, увы, этотъ безбожный міръ, начиная съ Вестминстерскаго дворца и кончая самыми грязными подвалами съ ихъ голодными притонами, представляетъ очень жалкое зрѣлище. Меня недавно сильно поразилъ слѣдующій вычитанный мной фактъ: одна бѣдная вдова-ирландка, проживавшая въ Эдинбургѣ, послѣ смерти мужа не имѣя никакихъ средствъ для существованія, отправилась съ тремя дѣтьми просить помощи у благотворителей и у различныхъ благотворительныхъ учрежденій этого города, но встрѣтила всюду отказъ. Наконецъ, изнуренная голодомъ и безполезной ходьбой, она слегла и умерла отъ голоднаго тифа, — умерла и заразила тотъ переулокъ, въ которомъ жила, такъ что за ней послѣдовало еще семнадцать человѣкъ. Гуманный врачъ, передавая этотъ фактъ, съ глубокимъ негодованіемъ спрашиваетъ: не было ли бы гораздо даже выгоднѣе помочь этой вдовѣ, такъ какъ ея голодъ убилъ не только ее, но и семнадцать ея собратьевъ? Да, поразительный фактъі Бѣдная, всѣми покинутая вдова обращается къ своимъ собратьямъ, какъ бы говоря имъ: «Видите, я гибну отъ нужды и голода; вы должны мнѣ помочь; я ваша сестра, плоть отъ плоти вашей; одинъ и тотъ же небесный Отецъ сотворилъ всѣхъ насъ; вы должны мнѣ помочь». Но они отвѣчаютъ: «Нѣтъ, это невозможно, ты не сестра намъ». И вотъ она доказываетъ имъ свое братство: ея голодный тифъ убиваетъ и ихъ и тѣмъ подтверждаетъ справедливость ея словъ — дѣйствительность общаго братства — вопреки всевозможнымъ отрицаніямъ. Какое страшное доказательство!