При дворе императора в Суракарте (Соло)

ПРИ ДВОРЕ ИМПЕРАТОРА В СУРАКАРТЕ (СОЛО)

(Центральная Ява)

I.

Независимые государства центральной Явы: империи Суракарта, или Соло, и султанство Джокджокарта, или Джокджа. — В кратоне у сусухунана в Соло. — Придворный этикет, костюмы, обычаи. — Празднование дня тезоименитства нидерландской королевы в доме резидента с участием сусухунана и его двора.

В русской литературе, насколько мне известно, не существует пока самостоятельного описания внешнего типа, нравов и обычаев яванского народа. Вот почему я, в предположении, что такое описание может представить интерес для русских читателей, постараюсь нарисовать возможно полную и точную картину племенных и бытовых особенностей яванской расы.

Изучение же этих действительно своеобразных особенностей любопытно уже потому, что собственно яванцы, в числе от 17 до 18 млн душ, населяющие всю центральную Яву и всю восточную половину острова, являют собою самую компактную, самую многочисленную и самую выдающуюся во всей Инсулинде этнографическую группу, не лишенную при том же собственной, весьма оригинальной и древней культуры.

Яванцы среднего, скорее малого роста, но прекрасно и пропорционально сложены, с тонкими оконечностями рук и ног. Они светло- коричневого цвета, cafe au lait, хотя обыкновенно пропорция «кофе» в этой смеси преобладает над количеством «молока». Яванская аристократия несколько светлее по окраске кожи, чем низшие классы населения.

Глаза у яванцев коричневые или черные, волоса черные, лоснящиеся, des cheveux plato и жесткие, собраны в шиньон и завязаны узлом на затылке. Лицо большей частью лишено всякой растительности, так что безусого и безбородого яванца на первый взгляд не легко отличить от женщины, тем более, что и одежда т. е. саронг, обмотанный вокруг бедер, у тех и других почти тожественная. Нельзя сказать, чтобы яванский тип был вообще красив; выдающиеся азиатские скулы, толстые губы, подпиленные и черные зубы, десна, красные от жевания «сири» (бетеля), делают яванца и яванку мало привлекательными для европейского глаза. Но они грациозны, и все движения их гибки и плавны.

Вместо отсутствующей на лице растительности высшие классы наводят себе черною краскою искусственную, клином заостренную, бородку, усы, уходящие кверху острием, и такие же заостренные густые брови, не имеющие ничего естественного. Эти две темные линии бровей, начинаясь непосредственно по обе стороны носа почти достигают висков и пропадают под искусно и живописно сложенным цветным платком, который плотно обтягивает голову и образует на лбу маленький открытый треугольника

Благодаря таким густо намалеванным бровям, усам и эспаньолки, plus noirs que nature, скуластые и коричневые, например, камергеры его величества императора в Соло, в цветных саронгах с резкими разводами, в широких панталонах с вопиюще колющими глаза узорами, с турнюром позади, как у женщин, с шиньонами, затканными бисером и жемчужным нитями, являют собою нечто неимоверно извращенное и исковерканное. Эти удивительные фигуры напоминают своим внешним обликом тех ларв, суккубов и инкубов, которые порою являются во сне и кружатся в вихре ужасающего кошмара. Все эти яванские гранды и сановники в полном параде, т. е. обнаженные до пояса, согласно требованиям придворного этикета, с кривыми криссами, которые торчат сзади и сбоку над левым бедром, мало похожи на живых людей. Они искусственны и условны, подобно кожаным марионеткам и деревянным куклам своего национального «вайонга» (театра), которые, со своей стороны, составляют условное воспроизведение древнеяванских героических типов с угловатыми членами и изгибами преувеличенно удлиненных рук и ног, с длинными клювообразными носами и скошенными глазами.

Но… я чуть было не произнес осудительного и неосторожного приговора: чучелы, — эти яванские сановники и царедворцы, вместе страшные и смешные на вид, в сущности люди не только безобидные, но еще и вполне и до тонкости благовоспитанные, конечно, по-своему. Врожденному всем яванцам приличию манер, их утонченной вежливости и сдержанности, их почтительному отношению к старшим по рангу могли бы позавидовать многие и даже очень многие европейцы, которые не всегда принадлежать к сливкам общества. Такие европейские типы зачастую-таки попадаются среди многочисленных туристов, удостаивающих «диких» яванцев своим банальным посещением. Они положительно не умеют держать себя в порядочном обществе; они на каждом шагу поражают и шокируют благовоспитанных яванцев грубостью и бесцеремонностью своего обращения и уже, конечно, не в состоянии преподать презренным «азиатам» выгодного представления о культурности высшей белой расы.

Отличительный и симпатичный черты индивидуума яванца присущи в одинаковой степени также и массе яванского народа.

Яванская толпа, далее в несколько тысяч, собранная и скученная, например, на одном тесном пространстве, по случаю какого-либо ваянга с танцами или иного представления, безмолвна и чинна. Она не выдает своего присутствия не только криками, руганью или драками, но даже хотя бы сколько-нибудь громким разговором. Никакой полиции не имеется и не полагается, ибо сдерживать или «честью просить» кого бы то ни было не приходится, до того все умеют и привыкли соблюдать порядок и приличие. А между тем, такая скученная масса зрителей топчется на одном месте или просиживает на корточках 12, 18-24 часа подряд, так как яванское театральное представление обыкновенно тянется без промежутков от заката солнца до следующей вечерней зари, а то и долее, и нет никакой разумной причины, чтобы такое бесконечное «позорище» когда-либо кончилось.

В яванской толпе, падкой на всякого рода зрелища, можно наблюдать весьма разнообразные и интересные типы. Толпа почтительно раздается в стороны, когда подходит orang-wlanda (голландец) или какой либо туземный сановник-регент, ведоно, ади-пати или пати. Такого высокопоставленного чиновника яванец, младший в ранге, сидя на корточках, приветствует вытягиванием вперед обеих рук, сложенных ладонями вместе, в знак глубокой почтительности. Жест этот, медленный и в то лее время эффектный и широкий, изящнее турецкого «салама», который состоять в поспешном, обыкновенно, прикосновении пальцами правой руки к земле и в прикладывании затем этих пальцев к сердцу и голове. Яванское приветствие именуется sembah.

Вообще яванские этикет и чинопочитание весьма сложны и выработаны веками и традициями. Этикет, разговорные формы языка, согласно общественному положению беседующих лиц, и строгое деление па классы во всей своей неприкосновенности сохранились еще в центральной Яве, в так называемых «независимых государствах», в империи Соло, или Суракарте, и в султанстве Джокджа, или Джокджакарта.

Особенности эти, быть может, бессознательно для самих яванцев, перешли к ним еще из времен отдаленных, а именно из эпохи, когда яванцы, до XIV века исповедывавшие буддизм, были, подобно индусам, разделены на особые неравноправные касты, которые ни в какое почти соприкосновение между собою не приходили.

Быть на Яве и не видеть Соло и Джокджи равносильно посещению Рима, без лицезрения папы с его двором, guardia nobile, полосатыми швейцарскими телохранителями и sedia gestaloria. Как святой отец в Риме, так равно и «сусухунан» (яванский титул императора) оба принадлежать к эпохе, если не вовсе еще отжившей свой век, то несомненно к поколению, отживающему и предназначенному на полное исчезновение в более или менее отдаленном будущем. Надо спешить увидеть и то и другое, пока всесокрушающая десница беспощадной политики не стерла еще с лица земли папской легенды в Риме и императорского мифа в Соло. Рискованным и непочтительным для главы католического христианства может показаться на первый взгляд такое сопоставление и уподобление папы с тенью мусульманского Аллаха на земле, каковую из себя изображает сусухунан на отдаленной азиатской Яве. Между тем, сближение, делаемое мною, может быть обосновано и мотивировано историческими причинами и явлениями: в самом деле, судьба нап, духовных и светских властителей тожественна с ролью суракартских сусухунанов, которые тоже в свое время были независимыми государями и верховными жрецами обширной Матарамской империи, обнимавшей большую половину Явы, со включением нынешнего султанства Джокджи.

Это последнее искусственно создано было голландцами в пику императору в Соло, с целью держать сего последнего государя en echec и тем дробить его власть и умалить его престиж среди яванцев, в силу известного принципа: divide et impera.

Папа в Риме и сусухунан в Соло — две блистательные impuissances, с тою лишь разницей, по моему убеждению, что созерцание суракартского non possumus’а несравненно оригинальнее и своеобразнее той неподвижной папской нетерпимости, которая в королевском Риме объединенной Италии ничего не забыла и из уроков истории ничему не научилась.

В Соло государь и народ его все забыли, ни о чем давно невозвратно минувшем не сожалеют и очень многому научились. Они прежде всего научились безусловно покоряться судьбе, которую для яванцев олицетворяют orang-wlanda, голландцы, почти три столетия уже владеющие Явой. Некогда могущественную империю Матарам они сокрушили, правда, не очень давно тому назад, но зато сокрушили они ее основательно и в лице султана в Джокдже создали и поставили соперника и врага императору в Соло.

В Суракартской империи не существует более поколения, которое бы помнило о Матараме и его величии, и на глазах которого совершилось бы превращение Соло и Джокджи в простые и банальные индо-голландские резидентства, подобные остальным 20 резидентствам на Яве. Следовательно, суракартским жителям вспоминать не о чем. Яванцы не додумались еще до историографии, и у них не имеется достоверной летописи событий даже не слишком отдаленной, современной эпохи. Жалеть также не приходится, хотя бы о недавнем сравнительно прошлом, о котором никто ничего точного не знает, и которое по этой причине является почти столь же легендарным, как баснословны, например, записанные 8 — 10 веков тому назад сказания героические о подвигах богов, полубогов, принцев и богатырей национальной еще буддистской эпохи.

Голландцы, к тому же, будучи одарены светлым и практическим складом ума, а также выдающимися административными способностями носителей культуры, прежде всего озаботились, в виду требований политики, примирить и приучить к своему присутствию население поглощенных ими чисто яванских областей; затем они на практике демонстрировали народу все преимущество и пользу своего благоустроенного, либерального и отеческого режима, который самым выгодным образом заменил собою прежние беззакония, притеснения и хищническую эксплуатацию туземных государей. Уже последующие, второе и третье поколения могли на себе испытать благодеяния нового белого управления, с которым яванцы быстро освоились. Голландские порядки гарантировали им их собственность, а порою и саму жизнь.

Еще популярнее стала власть голландцев, еще солиднее установилась она, когда население убедилось, что белые пришельцы оставили неприкосновенными не только нравы и обычаи страны, но что они сохранили в крае даже его национальную династию с сусухунаном во главе. Это была со стороны голландцев политичная и вместе дешевая уступка народному духу и консерватизму яванского государственного и общественного строя. Голландцы, поступая таким образом, ничем существенным при этом не рисковали: они изощрились распорядиться так, чтобы сусухунан оказался в их руках послушной куклой. Самого сусухунана, как видимое воплощение императорской власти, голландцы сохранили, но они подрезали ему крылья, стеснили и урегулировали проявления его дотоле безграничного произвола. Даже управление краем и суверенный права государя, как-то взимание податей и пр., по-прежнему оставлены были императору и султану, — мы увидим далее, с какими существенными ограничениями и при какой обстановке.

Такое широкое отношение и подобное доверие белых господ льстило самолюбию яванцев и утешало самих государей, которые оба мнили, что они независимы и фактически управляют у себя дома.

В действительности же и тот и другой, «независимые» сусухунан с его соседом султаном, обратились в фикцию и состояли в полной и при том весьма тесной зависимости от местных резидентов, как представителей высшей власти генерал-губернатора в Батавии.

Государей окружили почестями и всякой внешней помпой и пышностью, но положили им казенное ежегодное содержание и сделали их почетными полковниками и адъютантами туан-бесара (господина великого, т. е. генерал-губернатора в Батавии) с правом носить мундир, присвоенный их рангу в нидерландской армии. Мундир европейского покроя весьма мало подходит к внешнему облику этих косоглазых и скуластых азиатов. Они, впрочем, при военном мундире и необычных для яванцев сапогах сохранили свой головной платок с треугольником на лбу под кэпи, что выходит довольно-таки дико и забавно. Невольно вспоминаешь, глядя на таких яванцев-офицеров, малайских кучеров в Батавии, не обутых, но в ливрее, со штиблетами и цилиндром с кокардою на голове, повязанной национальным kain kapala.

Выше сказано, что голландцы окружили туземных государей почетом и видимыми внешними знаками власти и уважения. Но они в то же время этих государей содержать в почетном плену за саженными стенами их собственных «кратонов» (дворцов). Над кратонами и над туземными кварталами Соло и Джокджи господств уют орудия голландских фортов. В какой-нибудь час времени орудия эти, в случае надобности, могут разгромить и разнести до основания дворцы правителей и самые города. И это со стороны голландцев весьма рациональная мера предосторожности и самозащиты: в обоих государствах Суракарте и Джокджокарте голландцев не наберется и 4.500 человек, включая сюда гарнизоны и голландскую гвардию из драгун (tijfdragonders), численностью всего до 100 чел., состоящую под командою голландских офицеров при особе сусухунана и султана, будто бы для почета, а в сущности для надзора и контроля над ними.

При этом я еще раз должен подчеркнуть, что голландцы в Нидерландской Индии опираются не на штыки и держатся не в силу своей многочисленности, подобно, например, австрийцам в Боснии и Герцеговине. Они сильны единственно своим нравственным престижем высшей белой расы, обаяние же и власть свою голландцы приобрели и сумели сохранить и консолидировать, благодаря своему мудрому управлению и гуманному обращению с подвластными им туземцами.

Голландцы не совершили в своих владениях той ошибки, о которой ныне еще глубоко сожалеют очень многие англичане в британской Индии, где туземные независимые государи содержать свою армию, будто бы долженствующую служить вспомогательным войском для английских оккупационных войск в Индии. Как известно, мнения о военной организации и о боевых способностях этих вспомогательных контингентов весьма различны, но в одном пункте все, по-видимому, сходятся, не исключая и самих англичан, а именно в том, что в случае войны с иноземным врагом, вторгающимся в пределы Индии, доверия к этим туземным воинам англичане никакого иметь не могут. Иные даже прямо утверждают, что эти туземные войска первым делом обратят свое оружие против самих англичан.

Голландцы благоразумно отклонили для себя подобные риск и опасность. Нидерландская колониальная армия состоит, правда, из разнородных европейских и азиатских элементов, но она составляет единое дисциплинированное целое, и входящие в оную яванцы, амбонцы, мадурцы и прочие туземцы вполне ассимилированы и лояльны.

Те же войска, который голландцами оставлены сусухунану и султану, в полном смысле слова потешные и вполне безвредные. Вооружены эти люди старыми, чуть ли не кремневыми ружьями, тесаками и пиками. Босые, малорослые, неуклюжие, со своими скуластыми рожами, платками на голове и в высочайших тяжелых шако безобразного типа национальной гвардии 1849 года, эти доблестные воины императора и султана являют собою подобие ученых обезьянь в цирке. От таких солдат голландское владычество в Нидерландской Индии ничем не рискует, и голландцы могут безмятежно спать, как говорится, sur lex deux oreilles.

Рядом с этими потешными существуют еще и другие туземные контингенты, а именно «прадъюрит» — полицейская охрана, состоящая в распоряжении местных регентов, и «барисан», туземная милиция из мадурцев, с острова Мадуры. Но и те, и другие весьма немногочисленны, они вооружены так же плохо, они столь же несерьезны и жалки, как потешные войска в Соло и в Джокдже.

Интересный мирок древней Явы — Суракарту и Джокджокарту, сохранившие свою оригинальную ceuleur locale, я имел случай увидеть и изучить на месте, так сказать, у самого источника, и при том, при условиях н обстановке, лучше которых и желать было нельзя.

31-го августа празднуется повсюду в Нидерландской Индии тезоименитство ее величества молодой королевы нидерландской — Вильгельмины.

Проделав два года подряд эту официальную церемонию в Батавии, куда с этою целью приезжает генерал-губернатор из Бойтензорга для приема и парадного обеда, я в 1896 г. решил присутствовать в Соло на этом торжестве. Для этого я воспользовался данными мне генеральным секретарем и вице-президентом совета Индии рекомендательными письмами к резиденту в Соло, юнкхеру X. С-ма.

Мне в Батавии и Бейтензорге настойчиво советовали побывать в Соло именно 31-го августа, уверяя меня, что зрелище, которое я там увижу, в высшей степени любопытно, и что я в своем решении не раскаюсь.

Я был, признаюсь, сильно заинтересован описаниями лиц, уже побывавших в Соло, но боялся я лишь одного, как бы это собственно голландское национальное торжество, хотя и справляемое на чисто яванской почве, не оказалось слишком объевропеизованным и вследствие сего банальным. К счастью, опасения мои не оправдались.

Я выехал 28-го августа в 6 часов утра из Батавии со скорым поездом, шедшим в Сурабайю, и к 7-ми часам вечера прибыл на ночлег в Маос. Поезда железной дороги на Яве ходят лишь днем от утренней до вечерней зари, после же 7-ми часов вечера всякое движение прекращается, так что волей-неволей приходилось переночевать в Маосе. Перспектива эта не представляла ничего привлекательного, так как станция Маос лежит на болотистой и безлюдной местности, среди непроходимых джунглей и «рава» (трясин), в расстоянии всего каких-нибудь 15 килом, от пресловутого Тыилатьяна, города, расположенного па южном и пустынном берегу Явы. Город этот слывет weit und breit, и не даром, гнездом самых тяжких и опасных лихорадок на всей Яве. Он до того нездоров, что голландцы вынуждены были удалить из города гарнизон и значительно сократить срок пребывания там своих резидентов, контролеров и пр. чиновников. Злокачественная и упорная тьилатьянская лихорадка обладает еще той особенностью, что составляет не статью местного потребления, а, так сказать, articlе d’exportation: в самом деле, человек может в Тьилатьяне просуществовать день, неделю, один месяц, целый год совершенно безнаказанно, не ощущая ни малейшего приступа малярии. Лихорадка обнаруживается и уже не покидает вас лишь после того, как вы из Тьилатьяна выехали.

Благодаря близости этого злополучного инфекционного гнезда, Маос, лежащий среди болот по местности, открытой южным ветрам, тоже не пользуются завидной репутацией.

За час до приближения к этому фатальному Маосу можно было наблюдать в поезде нашем оригинальное зрелище людей, которые заранее принимали мере предосторожности. Пассажиры один за другим исчезали в туалетной, где, как я узнал впоследствии, они надевали на себя предохранительные фланелевые набрюшники, ибо первое и главное условие состоит в том, чтобы как-нибудь не простудить желудок, иначе, кроме малярии, можно схватить еще дизентерию или холеру. Затем мужчины и дамы приняли кто хинные порошки или пилюли, кто хинные капли д-ра де-Фрей.

Отель в Маосе, построенный и содержащейся на средства правительства, оказался вопреки ожиданию новым просторным зданием с высокими комнатами и с весьма порядочной кухней, так что не слишком тяжело было примириться с необходимостью провести одну ночь в этом Богом забытом и оставленном месте.

Уже часа за два до Маоса начались леса и непроходимые болота с зарослями камышей и папоротников, простых и древовидных. Отовсюду сильно пахло смесью разлагающегося торфа и специфическим, но неприятным до тошноты запахом грибов, сырой земли и гнили. Незримый, но обонянию ощутительный и воображению доступный призрак зловещей малярии носился над этою печальною, низменною и почти безлюдной местностью. Густой белесоватый пар неподвижно стоял над сонными трясинами по обе стороны пути. Из болот доносился металлический звон лягушек, которые как-то гогочут, издавая звуки, схожие с ударом в колокол. Вся эта южная часть Преангерского регентства вообще очень жидко заселена вследствие именно своего чрезвычайно нездорового климата. Впрочем весь южный берег Явы, обращенный в сторону Австралии, также почти безлюден. Городов, за исключением одного Тьилатьяна, не попадается вовсе. Имеются одни лишь незначительные поселения да деревушки, заселенный рыбаками.

Путешествие на Яве представляет собою в прекрасных и комфортабельных вагонах истинное удовольствие. Оно не так утомительно, как бы того можно было ожидать при здешней тропической температуре, и это весьма просто объясняется: начиная от Батавии, поезд постоянно идеи, в гору, уже после Бейтензорга (550 ф. над уровнем моря) у Сукабуми и Бандонга абсолютная высота 2.200 ф., а в кульминационном пункте, за Тассик-Малапеии, она достигает 3.000 ф. Несмотря на палящее солнце, пыль и удушливый запах скверного угля, которым отапливаются паровозы, температура все-таки сравнительно свежая, продувает отовсюду, здоровый горный ветерок освежает и значительно разнится от того soi disant воздуха, который в Батавии и на берегу с усилием проникает в наши легкие, будто проходя сквозь слой сырой ваты, герметически приложенной к вашим устам.

С трехтысячной высоты поезд постепенно спускается к Маосу, и тут вы снова дышите сквозь обычную вату, да еще с примесью неблаговидных и неугодных эманаций triple extrait de sava. После Маоса вплоть до Джокджи и Соло тоже еще сносно. За Соло начинаются почти вплоть до Сурабайи необозримые роскошным поля и равнины, на которых возделывается сахарный тростник, и здесь под палящим тропическим солнцем передвигаться далеко уже не столь отрадно. Как бы то ни было, я еще раз мог констатировать с удовлетворением, что на участке Батавия-Соло, но крайней мере, тропическая жара есть миф и предрассудок, и что в Италии, например, в июле месяце между Венецией и Римом путешествовать много неприятнее и теплее, хотя итальянская жара сухая и от яванской различная.

Голландцы и индоголландцы, которые по отношению всего того что касается их ни с чем не сравнимой Явы, обретаются в, состоянии хронического гипноза и восхищения, давно уже и усиленно расхваливали мне очарования природы и местности внутри острова по линии железного пути в Сурабайю. Они смело и очевидно с искренним убеждением утверждали, что по живописности, грандиозности и разнообразию видов нигде во всей вселенной не существует местности, подобной участку от Сукабуми до Маоса через регентство Преангер. Прославленная и не даром по своей красоте линия от Коломбо до Кэнди на о. Цейлоне, даже знаменитая Канадско-Калифорнская дорога будто бы остаются в этом отношении далеко позади, вне рекорда. Я вследствие этих громких реклам, внушенных местным патриотизмом, ожидал увидеть нечто небывалое и изумительное. То же, что я увидел в действительности, был типичный яванский ландшафта, красивый и живописный, но не более того. Нигде я не обрел обещанных мне грандиозности и разнообразия, от совместного созерцания которых пришлось бы опустить беспомощно руки или вложить в безмолвный уста персть безусловного изумления.

Начать с того, что как раз самым существенным качеством, т. е. разнообразием видов, линия Батавия-Маос не изобилуем. Господствующая всюду нотка, от которой яванская природа редко отступает, это действительно неподдающееся никакому точному описанию изумительное богатство и роскошь растительности. Но отличительный черты этого бьющего через край изобилия вечно и повсюду тожественны: группы кокосовых и иных пальм, букеты изящных бамбуков, аллеи из тамариндов или деревьев канари, раскидистые гигантские arthocarpus и ficus indica, растрепанные с будто изрезанными и полинявшими листами кусты musa (банановый деревья), юка, папоротники, полное отсутствие цветов или же ярко красные цветы flamboyants растущие на деревьях на недосягаемой высоте. В сырых местах и низинах появляются еще элегантные древовидные папоротники, камыш и иные болотные растения. Порою бесконечно вдаль и вширь тянутся «sawahs» (рисовые плантации). Они расположены по обеим сторонам пути террасообразно; своими выступами и каскадами со ступеньки на ступеньку переливающейся оросительной воды sawahs эти прерывают однообразно сплошного мохнатого и густо сплотившегося тропического леса. Но рисовых полей слишком уже много попадается всюду, по склонам гор, в равнинах и низинах — они утомляют своей монотонностью. Смотря по степени зрелости, рисовые злаки образуют живую гамму зелени, идущей от нежного бледно-зеленого цвета молодых всходов до интенсивного изумруда, переходящего в желтовато золотые отливы риса, уже созревшего и ожидающего жатвы; затем снова пальмы и бамбук, бамбук и пальмы вперемежку с вечнозелеными sawahs, и так до бесконечности с двумя лишь почти одинаковыми зелеными нотами в этой роскошной гамме тропической флоры.

Живой, текущей воды мало, кое-где незначительные горные ручейки да мутные бурые «кали», — не то каналы, не то речки, озер не встречается вовсе. Отсутствуют также столь живописные рыжие и серые скалы с золотисто фиолетовыми отливами при восхождении и закате солнца. Горы, даже вулканы, еще ныне действующие, которые далее за Бандонгом своей причудливой массой окаймляют горизонт, покрыты от подошвы до вершины сплошною зеленою растительностью. Все это вносит в ландшафт своеобразную прелесть, но мало разнообразия.

Есть, конечно, на протяжении линии особенно эффектные пункты. К числу самых живописных и единственных в своем роде следует отнести Лелес. С высоты виадука, извивающегося среди гор и ущелий на уровне до 3.000 ф. над морем, внезапно слева открывается глубоко внизу под горою обширная равнина, состоящая из серии спускающихся одно в другое уступами рисовых полей. Поля эти исчезают под водою, и островками выступают из sawahs остроконечные холмики, увенчанные широко раскидистой кроной пальм. На холмиках среди зелени, отражающейся в недвижной воде, в живописном беспорядке разбросаны хижины малайских кампонгов.

Здесь кульминационный пункт всего участка, а равно и суммы впечатлений, собранных в продолжение пути. Ничто уже вплоть до самой Сурабайи не может по своей оригинальной своеобразности сравниться с этим уголком чисто яванского Stilleben.

Железнодорожные сооружения, мосты, туннели, виадуки, облицовка и закрепление сползающей почвы и пр. но всей линии исполнены с чисто голландскими солидностью и аккуратностью, и я вполне верю, что сооружения эти, представившие по условиям пересеченной местности немалые затруднения, выполнены голландскими инженерами самым блистательным образом.

Резюмируя свои личные впечатления, я должен оговорить что столь расхваливаемая голландцами живописность яванского пейзажа далеко уступает, не говорю уже, швейцарским видам или вечно меняющимся apperenes несравненной Ривьеры; яванский ландшафт не выдерживает сравнения даже с природными красотами, столь щедрой рукою рассыпанными в Зальц-Камергуте, Тироле или хотя бы в сравнительно мало известной и мало еще посещаемой Боснии и Герцеговине.

Вся Ява, от Батавии до Сурабайи, на протяжении до 800 км, представляется изумленным и несколько утомленным глазам туриста в виде одного сплошного девственного леса, который кое-как с грехом пополам и спешно расчищен. В расчищенных местах своих лес этот превратился в парк, люди поторопились проложить железные дороги, телеграф, шоссейные пути; тут же на удачу разбросаны кампонги (села), домики и даже целые города. Все это утопает и исчезает в зелени, имея над собою зеленые султаны все тех же неизбежных пальм и тамариндов. Даже Батавия и прочие города более или менее европейского типа расположены среди садов и плантаций на пространств, очевидно отвоеванном от посягательств все объемлющего некогда девственного леса. Люди именно поспешили своими сооружениями жилых мест и путей сообщений: так и сдается, что при малейших оплошности и недосмотре со стороны человека лес этот, насильно отодвинутый, способен снова перейти в угрожающее наступление и задушить в своих зеленых объятиях расчищенные участки с их населенными центрами, которые могущественная тропическая растительность постоянно рекламируем, как свою законную собственность, насильно от нее отторгнутую.

Русский критик французского Journal de S-t Petersbourg, помнится, по поводу первого письма моего из Батавии, в котором я сравнивал яванский тропический лес с мистическим садом Paradou в книге Золя «La foute de l’abbe Mouret», не одобрил меня за мое отрицательное отношение к очарованиям тропической природы, а ведь тропиками принято вообще захлебываться от восторга. Глубоко скорблю, что не угодил г. критику, но мнения и заключения своего относительно оспариваемого пункта я изменить не могу, даже после пятилетнего пребывания на Яве. Прибавлю в свое оправдание, что не на меня одного тропическая растительность, которая в сущности собою и резюмирует всю тропическую природу, с первого же момента произвела и продолжает производить захватывающее впечатление чего-то стихийного, она в своей подавляющей трагичности и агрессивности просто страшна и unheimlich.

Сколько раз знакомые мне европейские туристы, впервые посетившие Яву и тропики, вообще выражали почти в тожественных словах то же испытываемое и мною впечатление сменяющей жуткости.

Самого поверхностного наблюдателя не может не поразить на Яве чрезвычайная многолюдность населения. Не сотнями, а целыми тысячами передвигаются люди пешком, верхом и в телегах по большим дорогам и по всем направлениям. На станциях и даже полустанках, среди леса или в поле, всюду толпится народ. Это крестьяне, работники, пассажиры и простые зеваки. Туземцы вдоль платформ разносить плоды, молоко, рис и разную более или менее подозрительного вида снедь. В базарные дни масса народа особенно возрастаете, площади городков, селений и мелких населенных мест буквально кишат народом, здесь толпятся уже десятки тысяч человек, которые продают и покупают, оживленно разговаривают, но без гама и суеты, степенно и спокойно. Видно, голландская флегма и аккуратность отразились также и на мало демонстративных по природе туземцах.

Второе, что поражает туриста, и при том самым приятным и симпатичным образом, это бросающиеся всюду в глаза порядок, благоустройство и чистота. Удобные, изящные железнодорожные вагоны, приличные а иногда и роскошные станции с садиками и зеленью, беленькие аппетитные домики городов и даже убогие хижины малайцев, окаймляющие полотно рельсового пути, все это замечательно мило и опрятно в своей игрушечной миниатюрности. Шоссейные дороги, засаженный деревьями по обеим сторонам, мосты и прочие сооружения содержатся в примерном порядке, поезда ходить не торопясь, но правильно и не опаздывая, без столкновений и приключений. Словом это, от Батавии до Сурабайи и всюду внутри страны, даже в стороне от главных проездных путей, та же, только тропическая Голландия, до того все здесь аккуратно, прилизано и подчищено. Турист может быть уверен, что он повсюду на Яве, даже в сердце края и в глуши, найдет вполне приличное и главное безукоризненно чистое помещение в гостинице или в «пасанграхане» — этом индо-нидерландском bungalors. Пища, конечно, плоховата, и к индо-голландскому меню привыкнуть человеку свежему нелегко, но это составляете подробность и неизбежное зло, с которым во внимание ко всему прочему не трудно с признательностью примириться.

Но вот поезд вступает на территорию независимых «Vorstenlanden». Картина моментально меняется. Если вы не следили за расписанием железнодорожных станций и потому не знаете, что находитесь в пределах его величества сусухунана, то одного беглого взгляда из окна вагона на окружающую толпу и обстановку достаточно, чтобы убедиться в этом неутешительном факте.

«Station Solo!» — выкрикивает кондуктор, и поезд останавливается. Вы приехали, но куда? Станционное здание мизерное и грязное, стены потрескались, потеряли штукатурку и загажены, на платформе снуют какие-то оборванцы с дикими физиономиями, шум, гам, толкотня, вонь и полная анархия. Да, это уже не безукоризненный резидентства с голландской опрятностью и порядком, через который вы до сих пор проезжали, с одобрением присматриваясь ко всему и мысленно благодаря голландцев за то, что они все так прекрасно устроили. Здесь «независимое» государство, администрация которого находится в руках туземного азиатского правителя. Оно и видно, прощай благоустройство, вы вступили в полосу, в которой господствует мерзость запустения.

За вокзалом, сейчас же против грязной и топкой площади, начинается эта мерзость. Туземные базары жалкие и бедные. Это ряды бамбуковых ларей с товаром последнего разбора. Улицы и площади кишат крайне неопрятным народом. У всех какое-то тупое и сосредоточенно подавленное выражение лиц. Еще бы им и не быть подавленными. Император дерет три шкуры со своих подданных, и злополучные суракартцы изнемогают под бременем налогов и такс.

Торговли и промышленности в Аллахом хранимом городе Соло нет никакой; люди живут изо дня в день на медные гроши, благо еще рис и бананы доступны в цене, а большего им и не надо.

Улицы темны, узки и непомерно грязны, па них свалена всякого рода нечистоты, а жители и обыватели со своей сторон посреди улиц, coram pupolo, предаются своим обычным домашним занятиям, тоже чистотою не отличающимся. Не могу не упомянуть здесь об одном специально и специфически малайском и яванском упражнении. Туземная женщина сидит у порога своей хижины, то есть, собственно говоря, на улице, и усердно копается в голове другой яванки, стоящей перед ней на корточках. Она ищет и, конечно, находит, и даже в изобилии, насекомых, которых лучше не называть но имени. Это бы еще ничего, подобные уличные сцены можно наблюдать и в Неаполе, в бедных и популярных кварталах. Неаполитанки, однако, благоразумно ограничиваются одною поимкою мелкой дичи, яванки идут до предела, дальше которого уже идти нельзя: они, вероятно, в виде компенсации за свой труд, с очевидным аппетитом и наслаждением кушают пойманных насекомых! Только и видны учащенные жесты руки, подносящей от головы ко рту лакомую, по-видимому, добычу! Такое зрелище можно сплошь да рядом увидеть на Яве и при том не в одних лишь суракартских пределах, отличающихся своей нечистоплотностью вообще, — даже в малайских кварталах Батавии турист, который впервые удостоится видеть подобное время провождение, сперва не верит своим глазам, а затем с отвращением отворачивается, убедившись, что это не фантасмагория.

Улицы в Соло окаймлены по сторонам отчаянными открытыми лачугами, покосившимися на бок, так как стены давно дали трещину, а крыша протекает, починить лее не на что, да и к чему! Некоторые более других жалкие домишки из бамбука без штукатурки на половину ушли в землю. И всюду на площадях и улицах перед лачугами и в самых домах кишмя кишат оборванные дикообразные яванцы. Это было предместье Соло; оно по своему одичавшему и истрепанному виду ужасно живо напомнило мне таковой же жидовский и цыганский квартал в Яссах с его зловонием, грязью и скученностью в жилых помещениях.

В центре города много приличнее и лучше. По четырем фасам обширной площади, среди которой возвышается из-за высоких стен громада императорского кратона (дворца), образовался новый город. Тут живут голландцы, и славу Богу, это, по крайней мере, вполне благообразно и составляет приятный контраст с туземными кварталами. Здесь два отеля, кирка, «sociteir» (клуб), европейские магазины, домики офицеров и чиновников. Дом резидента тут же недалеко от лучшего отеля. Не помню уже, которой из двух гостиниц я отдал предпочтение, но это безразлично: рекомендовать и ту и другую я по совести не могу, ибо обе хуже. Но я рад был уже тому, что вообще мог отыскать помещение, так как по случаю торжества 31 августа город был переполнен приезжими любопытными и соседними плантаторами с их семействами.