Письма к А. С. Суворину

Письма В. В. Розанова к А. С. Суворину

1

<до 17 августа 1893 г.>

Милостивый Государь, Господин Редактор!

Прилагая при сем, на Ваше рассмотрение, статью «Свобода и вера», вызванную толками последнего времени о пределах религиозной свободы, я желал бы видеть ее помещенною в Вашей уважаемой газете на следующих условиях:

1) текст ее не должен быть в чем-либо изменяем,

2) гонорар = 15 к. за строку,

3) форма — 3 фельетона (1-й фел.: гл. I, 2-й фел.: гл. II, III, IV, 3-й фел.: гл. V—XIII), из которых два первые будут весьма короткие и последний — очень большой; в случае неудобства для Вас большого фельетона, третий фельетон может быть разделен на 2, причем главы XII и XIII отделятся в третий фельетон, но зато первые два фельетона (главы I, И, III, IV) должны быть соединены в один фельетон, и он не будет велик. Появление нескольких фельетонов, представляющих части одной статьи, для газеты вообще неудобно, но в «Новом Времени» уже были таким образом помещаемы нередко статьи, как Д. Самарина («Глашатай вселенской правды»), Н. Страхова («Три ступени нравственности») и пр. Что касается вознаграждения, то размер его Вы не найдете излишним, если примете во внимание, что фельетон по самой своей задаче требует значительной литературной обработки, и по крайней мере так оценивался мой труд в «Московских Вед.» (где в 1893 и 92 гг. мною было помещено 6 фельетонов). Что касается условия не изменять текста, то это для меня необходимо ввиду возможности возникновения полемики, причем, в случае изменения моих выражений, я, конечно, не мог бы их отстаивать и вообще принять спора. Наконец, относительно качества работы моей (которую и впредь, при случае, я желал бы продолжать на страницах Вашей уважаемой газеты), я не думаю, чтобы Вы нашли ее неудовлетворительною, так как до сих пор все органы, в каких мне случалось сотрудничать (в «Русском Вестнике» мне принадлежат статьи: «Легенда о Великом инквизиторе» 1891 г., «Эстетическое понимание истории» 1892 г., «Сумерки просвещения» 1893 г., в «Русском Обозрении» — «О трех формах в развитии русской критики», в «Вопросах Философии» — «Цель человеческой жизни» и пр.), всегда помещали мои статьи без какого-либо неодобрения и изменения моего текста. Прошу Вас о решении своем уведомить меня в возможно непродолжительном времени (ибо самое время интереса общества к возбужденному вопросу может ослабнуть, и тогда появление ее будет запоздалым) по адресу: в С.-Петербурге: Петербургская сторона, Павловская улица, д. 2, кв. 1, Василью Васильевичу Розанову.

Примите уверение в совершенном моем к Вам почтении.

В. Розанов

Прошу Вас извинить меня за некоторые помарки в рукописи — плод усилий тщательнее сделать статью.

2

29 января 1894

Милостивый Государь,

Алексей Сергеевич!

Посылаю Вам при сем маленький критический очерк «Андерсен», написанный по поводу появления в нашей литературе первого перевода с оригинала всех его главных сочинений. Собственно, очерк этот касается не столько Андерсена, сколько связи его творчества с историческими, бытовыми и другими сторонами его родины; и в случае, если бы Вы нашли удобным помещение его у себя, я не имел бы ничего против того, чтобы, найдя другое, более узкое и соответствующее для него заглавие (какое мне не приходит на ум), Вы это заглавие изменили. Без сомнения, в более или менее продолжительном времени перевод Ганзена вызовет и много других критических статей об Андерсене в наших журналах (я уже и слышал, что разные авторы их готовят); в них с разных сторон и в разных своих элементах будет оценено художество Андерсена; между этими элементами и тот один, на который я указываю, имеет свое значение, и моя точка зрения имеет право на выражение. Как очень общая, к тому же едва ли не более всякой другой, она уместна, чтобы с нее начать.

Впрочем, все это Вам станет яснее из самой статьи, которую я желал бы поместить у Вас в виде фельетона (на условиях, на которые в принципе Вы выразили согласие месяца 2 назад в письме своем). В случае, если Вы не признаете ее удобною для себя, прошу Вас не отказать мне в ее возвращении по адресу:

С.-Петербург, Петербургская сторона, Павловская улица, д. 2-й, кв. 1-я. Василью Васильевичу Розанову.

С уважением остаюсь

В. Розанов 29 янв. 94 г.

3

<до 15 июля 1897>

Многоуважаемый

Алексей Сергеевич!

Я заменил конец статьи о Пушкине и Спасовиче, который Вы не нашли ясным и доказательным, — совершенно другим. Пришлось несколько, но очень немного, удлинить статью. Убедительно прошу Вас ее напечатать.

Преданный Вам

В. Розанов

4

<после 12 августа 1898>

Глубокоуважаемый Алексей Сергеевич!

Что делать — придется фельетоны разобрать, спасибо Вам, что Вы каждый раз даете отзыв о непринимаемом фельетоне, т. е. даете лишь со стороны судить себя. Крадущийся и недоговаривающий тон фельетона о Толстом выходит из опасности (даже от цензуры) темы. Вы знаете, что я очень (всегда был) религиозен и по сие время через 1-2 недели бываю у себя в приходской церкви; вообще люблю все церковное: итак, это не есть ни легкомыслие во мне, ни преднамеренная и тенденциозная враждебность к установлениям церкви, если я скажу, что в христианстве есть неполнота, и в таком пункте, что лишает его силы и даже надежды когда-либо овладеть жизнью. Эта неполнота и лежит в воззрении на семью и брак: в сущности, церковь не «брак» признает «святым», а только свое действие над брачущимися («внутрь-храмовое венчание»), а самый брак, самое течение жизни семейной стоит полным недоумением среди характерно бесплотных доктрин христианства. Об этом и плачет Позднышев — Толстой: «Мы повенчались — а затем что?» Толстой спрашивает, и церковь не умеет ответить. Не умеет, потому что в этом пункте начинается в церкви зияние, дыра; нет положительного научения. Какие-то неприличности («карамазовщина» Достоевского), но из которых, во-первых: 1) рождаются дети, т. е. характерно невинные существа, и даже — excusez du peu — единственно на земле святые, непорочные существа; и, во-2), «неприличности», на коих и держится вся реальная связанность рода человеческого: ибо что значит работа около нас и наших нужд, горестей и проч, священников и «милостивых самарян» перед работой, заботами, боленьем наших незаметных жен? Таким образом, «семья», «неприличности» спальни, рождаемые дети — суть религия же; и мы подходим к вопросу или о второй религии возле христианства, или к глубочайшему преобразованию христианства, и третьего выбора нет. В том и другом случае мы стоим перед религиозною реформою, которая задевает более существенные стороны, чем спор между Лютером и католиками о том, делами ли и верою или одной верою («благодатью») спасается человек. Слава Богу, Алексей Алексеевич дал мне провести 4 фельетона, где я уже глубоко шевельнул этот вопрос; может быть, неумело, азартно — я все порываюсь к этой же теме. Тема именно колебания нашей цивилизации. Тут бы нужна ясность А-та (Петерсена); могучее слово Толстого; был бы жив Достоевский (бессознательно всю жизнь работавший над этою темою), он бы ухватился за тему. Рано ли, поздно ли, я найду для нее «язык простой и голос мыслей благородный» (простите, что перевираю цитату). Я упомянул о сфинксах, ибо, к удивленью своему, нахожу религиозную истину в египетской, да и всех языческих религиях: это и были религии брачно-религиозные, в отличие от христианства, которое одно только берег человека в одиночку, как Симеона на столпе, и говорит: «Вот так можно спасаться»; а по-моему (и по язычеству, да и по Толстому в тайниках его мысли), — спасаться не только можно, но и преимущественно можно «друг с другом», «вместе», «репка за репки», с детишками и «потрохами». Меняется теизм — и меняется культура. Но я пытаюсь в самом христианстве найти для этого зацепку: это — Вифлеем, который (как и все, в сущности, таинства) нисколько не разработан в церкви. Божия Матерь — конечно, стала таковою не в покровах своих, не в плате, накинутом на главу, но именно и специально как матерь и дева в органических своих чертах. Как только мы это примем во внимание, т. е. отбросим с Девы покровы, совершенно ложно поклоняемые, — мы вдруг получим слияние христианства со всем язычеством; останется Бого-«родительница» — Дева, Божество в девственноженских своих частях; и моментально мы постигнем, почему брак каждого смиренного и каждой смиренной есть «религиозное таинство», о чем лишь фиктивно учит церковь («не в вашем браке — тайна, но в моем вас венчании»). Религия совершенно преобразуется: она станет кровною религиею «кровных отношений», «семьи», «чадорождения», а не Соловок и Валаама. Тут только и возможна теитизация всей жизни, всего жизненного уклада. — Фельетоны Вы прикажите разобрать, а если Бог внушит мне переделать в понятную форму о Толстом, это будет новый фельетон, и я его принесу к Вам как новый.

Преданный Вам В. Розанов

5

Август 1898

Глубокоуважаемый Алексей Сергеевич!

Вы лучше меня знаете, т. е. жизненно испытали, значение стиха:

В те дни, когда мне были новы

Все впечатленья бытия —

и оцените, что Кавказ и Крым, тысячу раз описанный устало-насыщенным пером писателей, все-таки может представить кой-что новое и свежее, когда на него смотрит человек, ранее никогда не спускавшийся южнее Орловской губернии. Поэтому, никого не повторяя и единственно надеясь на свежесть смотрящего впервые глаза, я позволяю себе дать Вам несколько очерков: один — посвященный Кавказу (теперь посылаемый); один — Крыму; один размышлениям о Востоке в его характерном отличии от Запада. Думаю, это будет просто и занимательно для читателей, не говоря о наших бесчисленных обитателях юга.

Преданный Вам В. Розанов

Как хороша была Ваша статья об Ал. II по полноте очерка; как точна граница его способностей; гениальность (относительная) эпохи; недостаток у него сотрудников (ужасно важное замечание, чрезвычайно много объясняющее: в «сферах» это была бездарнейшая эпоха, государю не у кого было спросить совета; ведь он, при заметной негениальности его способностей, все же был даровитее каждого из своих министров, между коими некоторые были прямо уморительны). Да, этой гениальной по свежести эпохе, этой бы весне — да такт «матушки Екатерины», ее уменье схватить настроение и властительно повести людей за собою, царственно их повести, а не демократически поплестись «в толпе» за вожаками толпы же. И Вы верно отметили, что в ту же эпоху общество выдвинуло огромные умственные силы: тут-то общество, сияя умом, и вырвалось впервые из-под дирижерства сфер, частью, как я сказал, «юмористических». Ну, да Вы это все «во-очию» видели. Только слово «рабство» я не употребил бы: было ли у нас «рабство»? Мягкость — сверху и ширь — снизу русской натуры не допускала, кажется, никогда рабства в западных, в американских или в римских формах.

6

<1899?>

Глубокоуважаемый Алексей Сергеевич!

Очень я измучен жизнью, оттого так дурно пишу. Все Ваши упреки — правда; все чувствую сам, и спасибо, что, уже старый и утомленный человек, Вы пишете длинное «учительное» письмо. Ужасный у Вас почерк только, и я пишу этот ответ, разобрав лишь 1 страницу иероглифов. Но в Вас есть доброта, живость, отзывчивость — совершенно выдохшиеся в нас всех качества. Ну, простите, — посылаю эту писульку и с увеличительным стеклом буду разбирать дальше. — Да, вот большое дело: если б Вы мне дали в «Нов. Вр.» богато разработать, правда, щекотливую тему — о поле и половом. Алексей Алексеевич ею стесняется. Как-то в разговоре с Вами я услышал от Вас заметку: «Нет, Ницше очень интересен; Вы не читали его „Антихриста“ — это поразительно». Теперь я Вам отвечу, о чем промолчал тогда, что в Евангелии есть странная сторона: совершенная бесплотность, полное умолчание о кровных отношениях между людьми, т. е. родстве, семье и т. д.; о том, что составляет 7 * 9/ю жизни. Это вещь ужасная потому, что Евангелие по смыслу нашей христианской цивилизации есть для нее фундаментальная книга. Размышляя очень упорно над этою темою, я пришел к выводам очень печальным для нашего христианства и думаю, что изумительное загрязнение нашей жизни и бездна индивидуального несчастия вытекает из этого странного евангельского умолчания. Собственно говоря, мы имеем очень двусмысленного характера семью и брак. Евангелие не имеет никакого на это взгляда и даже в решительный момент говорит: «лучше не жениться». Отсюда, из этой ужасной строки, потекло 2000-летнее отрицательное воззрение на пол, и, как мне думается, с этою строкою вошли под видом «кротости» и «чистоты» существенно демонические струи в нашу цивилизацию. Обратите внимание на недопущение развода, когда фактически брак уже расторгнут; от этого — и страх перед браком, и отказ молодежи вступать в так часто неудачный, но юридически нерасторжимый союз; на % «незаконнорожденных», на детоубийства «из стыда» девушек, на вытравление плода девицами, вдовами и монахинями. Кровь именно детская неустанно льется: это какие-то вифлеемские избиения под покровом «искания Христа», искания осуществить Христову «бесплотность». Вот точка, из которой полезла ужасная грязь нашей цивилизации и на которой эта цивилизация просто могла бы быть потрясена, т. е. потрясена в том аскетически-монашеском идеале, которым она руководится, а не руководясь — остается на воззрении, что все это — «животное». Между тем можно открыть и доказать, что пол и половое как родник семьи и родства есть религиозное, священное; и что даже вообще религиозные веяния в человеке веют отсюда. Завтра или послезавтра я буду у Вас, и поговорим об этом. А сейчас бегу на службу.

Преданный Вам В. Розанов

7

<март 1899>

Глубокоуважаемый Алексей Сергеевич!

Приношу Вам самую горячую благодарность за повышение гонорара, и приношу эту благодарность от детей своих и усталой жены. Дай Бог мне на деле отплатить Вам за нее, т. е. хорошо и удачно, счастливо работать для газеты Вашей. Это не всегда выходит преднамеренно, т. е. часто мы имеем наилучшие намерения в литературе, но чего-то нет, вдохновение ли не приходит — и тогда ничего не выходит. И раньше я слыхал о Вашей доброте к рабочим в типографии, о пенсии Коршу, соиздателю «Петербургских Ведомостей», и вот мне самому пришлось увидеть то же. Так как этот шаг Ваш был чисто доброволен, не связан ни с какою нуждою собственно для Вас, то тем паче я ценю свободное движение Вашего сердца. А в скольких «высоких богословах» я обманулся в жизни, в «высоких христианах»; и вот мне протянул руку помощи человек, который никогда не говорил о своей религиозности.

Еще раз крепко благодарю Вас и крепко жму руку.

В. Розанов

8

<до 18 апреля 1899>

Простите, глубокоуважаемый Алексей Сергеевич, что я допустил себе сделать все и всякие поправки, какие, так сказать, невольно завязли у меня в языке и капнули с пера — при чтении Вашего объяснения. Про себя и у себя Вы объективно увидите, угадал ли я нужное или заметил пустое; и, словом, объективно меня поправите, как я объективно поправляю Вас, издали, присматриваясь к речи и голосам ее. — Ну, дай Вам Господь всего лучшего. Почти — Христос Воскресе, — обнимаю и целую Вас.

Ваш В. Розанов

9

<апрель 1899>

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

Подлецы, очевидно, хотят запугав запутать Вас и обмарать: посему я и сделал все так в рукописи, что Вы держите голову прямо и при попытке противозаконно обмарать Вас — прямо им же угрожаете. Поверьте, что шакалы спрячут хвост, как только Вы не выкажете им робкого сердца. Они для того предварительно и травили Вас в печати, чтобы, доведя морально до истощения, отнять у Вас силу сопротивления на возможном и верно тогда же задуманном, в качестве последнего удара, «суде чести».

Ваш В. Розанов

Вы, как смущенный человек, едва ли видите ясно положение карт и точные границы игры. Распуская под рукою и шепотом «Суворин бесчестен», после суда и присуждения они получат право громко говорить: «Да, Суворин бесчестен, это признала литература, мы». Поговорили бы Вы с Плющик-Плющевским о возможности жалобы на диффамацию и вообще о технической стороне моей им угрозы.

10

<до 25 июня 1899>

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

Есть у нас пословица: «Правда светлее солнца». Когда ее услыхал, давно и от одной старушки-вдовы, подумал: «Жив русский народ», т. е. он жив, имея в душе такие верстовые столбы нравственности, как эта поговорка. — Много я получаю частных писем и не смею ими утомлять ни Вас, ни Алекс. Алекс., ибо от работы у Вас, конечно, голова идет кругом, но вот я только что получил 1 письмо по поводу «Элементов брака», и решаюсь Вам его представить, и еще другое прилагаю, ранее полученное. Вы с Анной Ивановной лежите себе «к сторонке» и говорите: «Нам тепло!» — а ведь кой-кому «ой, как холодно». Не верю я, чтобы на «святой Руси» нельзя было для всякого добиться правды, да пока нет правды, я самую «святую Русь» под надзор беру и в «подозрительные» записываю.

Я, может быть, дурак и до крайности наивный человек, но решительно не могу поверить, чтобы я родился под неправду, в неправду и для неправды. Тогда незачем было родиться. Ведь даже Филарет написал:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана.

А когда Филарет написал, то неужели Розанов не вправе поднять вопрос: да неужели такое множество рождаемых малюток (в Петербурге ⅓ всех рождаемых) суть

Дар напрасный, дар случайный…

Чер-р-р-т знает что такое! Да ведь это мировой пессимизм, когда так. Вопрос о браке меня вовсе интересует не практической стороною (хоть и она важна), а метафизическою, ибо ниоткуда нельзя заглянуть так глубоко в корень вещей и, между прочим, в корень христианства. Содержится пол в религии или не содержится? Если нет, само собою нечего и говорить о браке как таинстве, и церковь должна, но явно и громогласно, отречь от себя семью и сама от нее отречься; поместить, так сказать, семью в разряд «отреченных, апокрифических книг». Но без семьи — сама церковь умрет: кто же пойдет в нее молиться, если не малютки, не матери. Ведь тогда ей останутся одни купцы, да и то только холостые. Итак, церковь от семьи никогда не откажется, но тогда она должна не мнимо и фальшиво, а в самом деле радостно и «во вся» принять в себя семью, принять ее не в закон церковный, но в душу свою религиозную, в молитвы свои, в эктении, в весь строй и во всю поэзию. Где же у нас семейные, для семьи написанные молитвы? Есть молитвы политические, там разные «победы даруя»; есть молитва даже против нигилистов (Победоносцевым сочиненная); есть молитва перед путешествием. А вот когда женщина пугается в приступе родов, то бедной нечего и прочесть к Богу: только глазами поведет на образ. И мы имеем политическую церковь, а не семейную церковь, мы имеем консисторскую церковь, а домашней церкви у нас нет. Вот начало анализа. Никто не догадывается, что мы живем в антагонизме семьи и церкви, и это разрушает как одну, так и другую. Церковь без семьи гибнет, холодеет, становится пуста; а семья без церкви гибнет, ибо зашаталось в ней все. Неужели не великая реформа гармонизовать церковь и семью. Церковь и согласна бы, но при условии: «Я почванлюсь, а вы меня поносите»; это, помните, как в истории сказали послы древлянские мужам киевским: «Не хотим ни пешком идти, ни на конях ехать, а несите нас в лодках» (в которых приехали по Припяти). Тут начинается гордыня церкви, а где гордость, там «лукавый» и все «от лукавого». Повторяю, этот анализ важен. Повторяю, рождение метафизично, как и Филарет сказал; а когда так, церковь не имеет права сохранить свое учение о браке как о каком-то апокрифе, который она чуть-чуть допускает, а 100 % его боится пропустить в себя. «Умру»… Как Вы с вашим умом не спохватились, что брак похож у нас на собаку, которую ущемили в дверях, и именно в дверях церковных. Голову-то по сю сторону, внутри храма держат: «без головы собачьей умрем», «без брака, хотя по имени, — умрем». Им отвечают: «Ну, так пустите всю собаку, а то ей больно, визжит». Церковь странно отвечает: «Нет, когда всю собаку пропустим, то тоже умрем, нам нужно только ½ собаки и даже одна голова ее, одна даже кличка». Ну, «собака в дверях» и издыхает, то есть издыхает семья, весь семейный быт, вся семейная поэзия и вся семейная религия, «не пускают в церковь!». Как Вы не видите, что это мировой вопрос, только что начавшийся, и он поважней реформы Лютера с его пустым недоумением: «Верою одною или верою и делами оправдан будет человек перед Богом». Я верю, что правдивому русскому сердцу предлежит, отряхнувшись до конца от Византийской рухляди, сказать в христианстве свое огромное, новое слово. И вот точное допрашивание, как церковь учит о рождении:

Дар напрасный, дар случайный

или

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана

и есть коренной вопрос, откуда можно начать гениальный анализ всей византийской церкви. Ну, а пока прочтите 2 письмеца.

Ваш преданный В. Розанов

А пока я Вам напишу хорошую передовицу о нашем теперешнем промозглом стоянии. Вот удел «великие стояния», какие бывают в посту.

Пожалуйста, письма мне верните, т. е. не затеряйте их.

11

<до 14 сентября 1899>

Тронули Вы меня, многоуважаемый Алексей Сергеевич, Вашим письмом и Вашей чуткостью. Сколько молодости еще у Вас в душе, если есть позыв отозваться. Слово Ваше дорого и как ценителя (литератора) и приятно мне словом от редактора сотруднику, всегда имеющему причины сомневаться, не даром ли он хлеб ест. Да, успокоили Вы меня, и не знаю, как Бога благодарить и какое горячее сказать Вам спасибо за устроение меня в «Нов. Вр.». Ведь я все нервы вымотал с большой семьей на 150 р. жалованья, когда эти самые «150 р.» получал одиноко, в уездном городе, в 1-й год государственной службы. И сколько ни бить пороги «христолюбивых» людей, Т. Филиппова, Аф. Васильева, — все видели мою нужду, прямо слезную, видели болезнь и смерть детей и невозможность купить другой раз лекарства — никто и пальцем не шолохнул. Да, узнал я наше православное «христолюбив» и ужаснулся. Но оставим горькие воспоминания. Теперь я весел, счастлив (прямо душевно счастлив: до того с «душой» связано тело и все подробности жизни), и вся моя семья расцвела. И охота трудиться. Да когда весело — как не трудиться.

Алекс. Алекс, крайне предан газете, и это упрочает все дело. Что делать, нечего таить от себя и Бога, что Вы уже — стары, что Вы уже — в закате, а не восходе, хоть Бог и поддержит Ваши силы. Но «Н. Вр.» дело десятилетий, если и не вековое дело (хотя отчего бы и не стать ему вековым даже?). Алекс. Алекс, не будет вести газету экспансивно, с художественными эпизодами; но у него есть даже преимущество перед Вами именно в сторону устойчивости и постоянства: программа, которая едва ли изменится, которую он не обещает изменять. Это тоже дело важное. Самое время Ваше есть 60-70-80-е годы, т. е. именно десятичные вулканические извержения, и людей тоже вулканической, а не нептунической породы. Так и Вы: все на свете видели, бездну пережили; какие люди, какие настроения перед Вами прошли! Сколько колебаний! Сколько самоувереннейших решений, на которые позднее смотрели как на сумасшествие. Эпоха ходила, и люди ходили, как льдины в ледоход. В зависимости от этого вот — Вы, и вот — Ваши образы, и вот — Ваша судьба. Что же, время красивое и живучее. Теперь — много скучнее жить. Теперь все пошло в отстой: точно наливка на солнце у трудолюбивой хозяйки: «Пускай, матушка, постоит». Да, совсем другое время, признаюсь, мне не особенно по сердцу. Но, как бы то ни было, к этому историческому отстою идет тихий и обдуманный темперамент Вашего сына, и, я думаю, «Н. Вр.» с ним начнет линию стойкого и дальнего плавания. Он всем интересуется и в этом смысле крайне помогает сотрудникам (выбор тем, установка точки зрения, и, словом, он вовсе не пассивный и даже с излишествами активности редактор). Думаю — все это ладно, все это не лишнее в куче разнообразных плюсов, которые уже имеет «Н. Время».

Крайне горько было в сегодняшнем «Мал. письме» прочесть о хлебе и дождях. Если Бог уродит у меня мысль — должно быть, я кой-что об этом тоже напишу. Прощайте — и да сохранит Вас Бог.

Ваш преданный В. Розанов

12

<до 30 марта 1900>

Многоуважаемый Алексей Сергеевич!

Я поправил, что Вы отметили в статье. Взял заглавие: «Думы и впечатления». Списочек журналов, о которых Вы мне говорили, я обдумываю: это нужно зрело обдумать. Тогда представлю Вам.

Ваш преданный В. Розанов

13

<после 6 июня 1900>

Да, многоуважаемый Алексей Сергеевич: когда пишешь, то впадаешь в субъективную иллюзию. Закон писателю: проветривайся и проветривайся; это как белье после стирки выносят на воздух проветриваться. Оттого такие «внутреннего изделия» журналы, как «Русский Труд», и выходят смешны. Прочитал сам автор — и сунул в машину: никто на него со стороны не посмотрит. Но не все авторы таковы, чтобы сказать: а ну-ка, не сидит ли у меня на спине сюртука какой дряни; если да, — сними, братец, пожалуйста. Самолюбие авторов — бич их, враг их и об них памяти в потомстве.

Ужасный у Вас почерк: как иероглифы или славянская вязь. Мы здесь в трудах. Отдыхайте. Просто меня удивляют Ваши длинные письма (конечно, — спасибо): вот человек еще не устал писать. Я почти не пишу частных писем; просто не могу; в статье — заиграет мысль, и забываешься. А вообще чернильница — Горгона для писателя. И рожа у ней черная, скверная. Все в фельетоне выправил; просто от субъективной иллюзии не замечаешь, как, напр., надоедают одни и те же имена (Коновалова, Маслова). Милое — становится противным. Великое дело — незабудка под кустом, великое счастье и правда неизвестности. Ну, простите, дорогой, жму руку. Поклонитесь доброй Анне Ивановне; дочь — почти меня не знает, а то бы и ей поклон.

Ваш В. Розанов

Еще письмо Ваше только до ½ дочитал. Буду «страдать и наслаждаться». Простите, простите за шутки: ведь писателю только пошутить — и отдохнуть душевно. А то очень мы трудимся, очень серьезны: надоело.

14

<13 августа 1900>

Многоуважаемый

Алексей Сергеевич!

Дабы не ввести Вас в недоумение, считаю долгом Вам сообщить, что под беллетристическим фельетоном «Декадент» я выставил другой псевдоним — Старый провинциал взамен не нравящегося мне «Ибиса».

Ваш преданный В. Розанов

Очень бы мне хотелось, чтобы в воскресенье пошел который-нибудь из моих фельетонов, беллетристический или «Возрасты любви». Они оба не трудны для чтения.

15

<до 17 января 1901>

Многоуважаемый

Алексей Сергеевич!

Я думаю, для «Нового Времени» будет удобно и до известной степени нужно поместить мой ответ Мережковскому, с признанием прав древнего эллинизма и иудейства в христианстве; поместить хотя бы уже для того, чтобы отойти в сторону от самых неприятных соседств. По горячности Мережковский дал совершенно неудачную формулу своим, конечно не монашеским, а эллинским тенденциям, и синодалы наши самым смешным образом обрадовались случаю пойти следом за Мережковским. Все это возможно и нужно исправить.

Ваш преданный В. Розанов

16

<2-я половина марта — апрель 1901>

Многоуважаемый и дорогой

Алексей Сергеевич!

Пишу за полночь, простите, что на block-note, но захотелось мне поблагодарить Вас за то, что Вы мне дали возможность, без Вас, наверное бы, никогда не исполнившуюся, увидать свет. Знаете, о чем я думаю непрерывно здесь: а что, если бы что я вижу — увидал Пушкин. Ведь какие бы еще толики прибавились к его творениям?! Ведь Гоголь в Риме вспомнил «Мертвые души». Заграница — целый университет. Хорошо потрогать историю руками, мало о ней читать. Спасибо Вам, дорогой, и Бог Вас наградит за беззаботно (уж простите) доброе сердце. Послезавтра выезжаю в Флоренцию, дней на 8, потом 2 дня в Венеции и — домой прямо.

Ваш В. Розанов

17

<июнь 1901>

Ответно здравствуйте, дорогой и неоцененный Алексей Сергеевич! Прочел еще первые только строки Вашего письма, и захотелось и Вам сейчас сказать: «Здравствуйте!» Ведь Ваше письмо разбирать — часы и мука, и я не утерпел.

Об Италии: глаз у меня не усталый от впечатлений, я ничего ведь в мире не видел, а потому вижу много нового. Ах, если бы больше простора, просто физического, бумажного: я бы мало-помалу заново поставил вопрос об отношении к католицизму. Ведь мы как решили?

1) Вечная вражда. Ну, что же, сиди и грызи ногти — ничего не получится. Это = 0.

2) Примирение как отречение католичества от папства и слияние с нами в качестве простого епископства. Да как же, когда папы сделали католичество? Ну, как вы будете мириться с Россией, исключая из нее русского Государя? Невозможно. Пустые разговоры. Пустые надежды.

3) Примирение как отречение от православия (Вл. Соловьев). Да, но разве можно убить добрый русский дух, отразившийся многими добрыми и простыми и мудрыми чертами и на православии. Несправедливо.

Итак, в отношении к католичеству мы до сих пор доработались до 0, невозможного и несправедливого.

Мне казалось, что я в силах сдвинуть вопрос с этой мертвой точки. В Италии свежим, неутомленным взглядом я подглядел многое, чего раньше, кажется, не видели путешественники. Нужно просто начинать знать друг друга и понимать друг друга, помните, как у Пушкина:

что чувства добрые я лирой пробуждал —

и вот капля по капле сам собою начнется синтез Востока и Запада. Ведь я видел у них обряд крещения: отвратительная бедность, нищенство сравнительно с нами: ребенка привезли в Баптистерию (во Флоренции) и, сняв чепчик, полили из ковша водицы на голову, что-то прочли, и довольно — вези назад. Мы с женой просто ахнули. Это — нищенство, это — убогость против православия. Но около этого католичество имеет бездну обдуманности и всестороннего развития. В чем, как — ну, этого в письме не напишешь.

Мы уткнулись носом в filioque и папство, т. е. в непонятную словесную прибавку и в зависть наших архиереев к римскому архиерею, который «обошел их чином», — и тронуться с места не можем. А что за дело русскому народу и до filioque, и до зависти наших архиереев? Католичество — великая культурная сила, вот чего нам терять из виду нельзя. — Уморительно я с одним францисканцем в вагоне разговаривал о плохом, опасном положении христианства во всем мире: и что же, на полулатинском, полуфранцузском, полуитальянском языке мы говорили как друзья. Мне больно и ему больно — и друг другу плачемся. И мы были просты — т. е. католик был без высокомерия и русский — без зависти. Кстати, я в Италии всем говорил «io russo». Какое-то прямо хвастовство напало. Мне казалось, что после «io russo» все должны на меня смотреть как из золота сделанного. И знаете — до трогательности везде милое отношение. Но тут — опять в письме не упишешь.

Пишете о национ. школе. Конечно, мы через край загибаем, это я чувствовал в «Н. Вр.» не теперь, но и прошлый и запрошлый год. Отрицать древний мир невозможно по красоте его жизни, мышления и литератур. Без Платона и Эврипида не обходился еще ни один народ. Отрицать вовсе солидарность народов — невозможно. Дойдешь до самого куцего и тупоумного русизма; станешь предпочитать «Сад Неметти» Comedie Franèaise. — Но вот в чем наше право: право оскорбленного. 30 лет презирали «они» причину, указания, самые доброжелательные, крик общества, действительную муку и действительное несчастие детей. «Они» так согнули дерево в одну сторону, что перегиб его в другую сторону на такой же градус стал исторической необходимостью, стал нравственным удовлетворением, в своем роде «реваншем». Но реформа, при всех насмешках Мещерского (сознаюсь, — ядовитых и удачных), кажется, пойдет отлично, и просто потому, что ее все любят. Великое дело: «все меня любят». Это дает крылья, это дает почву для поправки. Д. Толстой никогда не хотел поправиться, ибо его все ненавидели, и он замер в гордости и оскорблении (ибо он думал и надеялся устроить хорошее): «Ничего не хочу поправлять! Все — совершенно! Они дураки и не понимают». Как дело стало на эту почву, а оно стало на нее с 1870 года, оно стало делом, обреченным смерти.

Реформа Ванновского пойдет отлично, ибо ее все хотят, все любят, и она сто раз понравится. Большинство у нас статей писал, кажется, Карпов, мне они казались только что только сносными, а национальное беснование на другой же день стало надоедливым, наивным и смешным. И все же я твердил себе и другим: «Отлично! Отлично! Они — мальчишки, но эти мальчишки отличное сделают дело, свежее, здоровое, с силами роста в себе». Литература так развита теперь, да и так стал скептичен русский ум, что застояться наивному не дадут, сейчас все стряхнут иронией. Ну, нужно доверие между школой и обществом, гимназией и родителями, и это доверие вдруг родилось и есть. А это великая вещь!