Переписка с В. Ф. Ходасевичем

Публикация Р. Л. Щербакова и Е. А. Муравьевой

Нина Ивановна Петровская (1884—1928) — писательница и литературный критик. Была замужем за Сергеем Алексеевичем Соколовым (псевд. — Сергей Кречетов, 1878—1936), адвокатом, поэтом, владельцем издательства «Гриф». Перу Соколова принадлежат сборники: «Алая книга» (М., «Гриф», 1907), «Летучий голландец» (М., «Гриф», 1910), «Железный перстень» (Берлин, «Медный всадник», 1924). Петровская была менее плодовита. Отдельным изданием вышел лишь небольшой сборник ее рассказов. В снисходительной рецензии на него А.Белый отметил: «Из Нины Петровской могло бы выработаться действительное дарование, если бы она не относилась так пассивно к собственным своим художественным переживаниям».

В юбилейном альманахе «Гриф» (М., 1914) анонсировалась вторая книга Петровской — «Разбитое зеркало», но она так и не появилась. Разразилась Мировая война, потом революция. Медленно, словно в театре, опустился «железный занавес», разделив оставшихся «здесь» читателей и оказавшихся «там» писателей. На многие десятилетия были вычеркнуты из официальной культуры, а затем и из людской памяти гораздо более крупные литературные таланты. Имя второстепенной символистки и ее не очень самостоятельные творения, появлявшиеся на страницах газет, журналов и альманахов модернистского направления, выражаясь словами самой Петровской, «канули в бумажную пучину». Казалось, уже навсегда. Однако в последние годы они начинают выплывать из небытия. Сначала имя Петровской замелькало в набранных петитом примечаниях литературоведов, занимавшихся «серебряным веком», затем в текстах переиздающихся книг крупнейших представителей русского декаданса. Появился полный текст ее «Воспоминаний» и письма Петровской к О. И. Ресневич-Синьорелли и Ю. И. Айхенвальду. А недавно был даже выпущен московской киностудией небольшой фильм, посвященный Нине Ивановне. Этот интерес вполне закономерен. Здесь мы не будем подробно останавливаться на личности и судьбе Петровской, отослав читателя к уже упомянутым публикациям, к книге А.Белого «Начало века», к мемуарному очерку В.Ходасевича «Конец Ренаты» и другим работам. Сделаем лишь несколько конкретных замечаний по существу предлагаемой публикации.

На первый взгляд, письма Петровской могут показаться не очень интересными. Она не рассчитывала на посмертную литературную славу и вряд ли предполагала, что ее письма когда-нибудь появятся в печати. Поэтому в них нет ничего, рассчитанного на публику, они предельно заземлены и заполнены, как правило, сиюминутными делами и переживаниями. Однако внимательный читатель увидит за малозначительными подробностями картину давно отшумевшей жизни быстро отцветшего отечественного декаданса. Лексика, стиль взаимоотношений, психология его представителей достаточно выпукло обрисовываются в этих письмах. Специалисту они помогут в какой-то степени уточнить некоторые датировки, понять мотивы написания ряда произведений, разобраться в хитросплетениях тогдашних литературных схваток. Письма Петровской образуют своеобразную рамку, обозначающую начало и конец ее трагедии. Первые семь относятся к периоду, когда она Сыла еще женой процветающего адвоката и известного издателя, хозяйкой маленького символистского салона, но уже не хотела оставаться в этой роли и желала сделать из своей жизни, как писал Брюсов, «трепет без конца». А последнее рисует то ужасное состояние человеческой души, когда нормальная жизнь становится абсолютно невозможна, а гибель — неотвратима. Адресат последнего предсмертного письма — писательница и переводчица Екатерина Владимировна Выставкина-Галлоп (1877—1957) — также из числа тех, кто безуспешно пытался спасать Нину Ивановну (как и Ходасевич, и Ю. И. Айхенвальд, и многие другие). В предисловии к «Воспоминаниям», написанным Петровской по просьбе Галлоп, последняя сообщает: «В 1924 году я встретила ее в Берлине. В опустившейся, старой, больной, нищей женщине трудно было узнать сразу блестящую хозяйку модного литературного салона. Но через несколько минут я уже узнала ее. Она не представляется мне ни бедной, ни нищей, ни истрепанной голодом и наркотиками. Больше того /…/ она остается в памяти сильной духом, вполне сохранившей внутреннее достоинство».

Письма Петровской к В. Ф. Ходасевичу находятся в РГАЛИ (Ф.537. Оп.1. Ед.хр.77), письмо к Е. В. Галлоп и письмо Ходасевича к Петровской — в собрании Р. Л. Щербакова. Последний документ можно назвать письмом весьма условно. Возможно, это лишь черновик, не исключено, что письмо так и не было отправлено, так как автограф случайно был обнаружен в старой книге, приобретенной в букинистическом магазине…

Петровская — Ходасевичу

1

24 августа [1906]1

Дорогой Владислав Фелицианович, поручение Ваше исполнено. В[алерий] Я[ковлевич] сказал, что ехать нужно именно так и туда, как Вы пишете. Относительно же того, пускают или нет, — он наверно не знает. Прежде пускали без труда. Но, прибавил при этом, что делать там нечего и что сейчас там нет почти ничего интересного. Вот и все. Итак, в начале сентября в Москву? Вероятно, попадете к самой организации журнала2. По крайней мере похоже, что он будет. А каков Ваш Антик!3 Кто же был прав? Я никогда не ошибаюсь. Подхожу к человеку всегда с мыслью: «Ты, мой милый, наверно, тоже негодяй»… и, если оказывается обратное (в одном случае из 100), пожимаю плечами и все же долго к нему и подозрительно присматриваюсь. Нахожу такой метод самым верным.

Итак возникает журнал: «Рэдакция», сотрудники, приемные дни, литературные дрязги и все честь честью. Сереженька увязнет в литературных подлостях опять по самые ушки. Дай ему Бог! Он, действительно, очень хороший, этот самый Гриф4, и за это ему со всех сторон подкладывают свиней5. Подлее, гнуснее поведения Курсинского «из бездны» и представить себе ничего нельзя. А Вы еще книгу его вздумали издавать6, и Грифчик и Вы за него горой стояли. Эх, черти лиловые! Когда же Вы снимете с хвостов розовые очки?

Тароватый — мерз[ав]ец осторожный, ругает и клевещет за углами, когда уверен, что ему не прищемят длинного носа7. А уж что только говорят про нас! Про меня, про Марину8, Грифа, Вас!.. Даже и повторять не хорошо. А знаменитый «рябчик»! Ну и хам же и лгун9. Одним словом, все это вы уже, наверно, знаете, довольно об этих с[укины]х котах! Еще новостей во внешнем, кажется, нет. Приехал Бачинский Ал[ексей] Осип[ович]10. Прекрасное и благородное существо. На днях вернется Б.Попов11. Л[идия] Д[митриевна] наняла кв[артиру] в доме Курносовых12, а прекрасная чета выехала оттуда13. Вальдор14, вернувшись с дачи, ежедневно заседает в З[олотом] Р[уне]. Вероятно скоро «Сам»15 употребит его для целей полезных. Ну, наприм[ер], заставит калоши подавать или что-нибудь в этом роде. Ах, милые, милые литераторы!

А еще могу Вам сообщить, что дом Голицына16 полон черных и рыжих тараканов. Они неистребимы и ходят по полу у Вас и у нас пешком. Без страха. Это гнусно. Я содрогаюсь от отвращения. Как Вы к ним относитесь?

Я живу ничего. Очень, очень хотелось бы уехать в сентябре на месяц, но не знаю осуществлю ли это намерение17.

Затем прощайте. Жму руку и проч[ее].

Ваша Н.Соколова.

Милая Мариночка, приезжайте. Я от Вас отвыкла, но надеюсь вновь вернуться к тем дням, когда мы забывали, кто у кого в гостях и дошло до вывода, что здороваться — лишнее. Москва еще все на летнем положении. Но, кажется, скоро войдет в свою застарелую колею. Нам положительно нужно придумать новых людей, а то ведь и из застарелой компании придется кое-кого вычеркнуть и подвергнуть остракизму. «Дриадные фокусы» привезите в Москву — это будет забавно и здесь18.

Целую за ушком.

Ваш Нин.

1 Год определен по содержанию.

2 15 июля 1906 С.Соколов-Кречетов сообщил И. А. Новикову: «Осенью намерен организовать журнал, где наряду с чистым искусством будет привнесен и политический элемент (не злободневный, не крикливый)».(Русские символисты. С. 1026). Первый номер «журнала свободной мысли» «Перевал», издаваемого В.Линденбаумом и редактируемого С.Соколовым, вышел в ноябре 1906. Меткую характеристику новому изданию дал критик Анатолий Бурнакин: «„Физиономия“ этого журнала в том, что у него нет никакой физиономии. Идейная мешанина по рецепту: „кто во что горазд“. Метафизическое кадетство, позитивное мещанство, салонный анархизм, индивидуализм, соборность, неприемлющие, отрешенные, преображенцы, мистики. Словом, безликость философская и социальная, но по-своему интересная. Характерная для наших дней, когда так много „направлений“ и — ни одного пути. /…/ Как журнал искусства „Перевал“ определеннее. Доминирует „новое искусство“. Но оно теперь разбилось на враждующие кружки, и „Перевал“ и здесь вот-вот утеряет облик» (Альманах «Белый камень». Т. 1. М., 1907. С. 120).

3 Вольдемар Морицович Антик — владелец издательства «Польза», для которого немало потрудился Ходасевич. В частности, им был осуществлен перевод с польского драмы «Иридиона» С.Красинского (1910) и романа С.Пшибышевского «Адам Джазга» (1916), а также подготовлены сборники «Русская лирика. Избранные произведения русской поэзии от Ломоносова до наших дней» (1914) и «Драматические сцены» А. С. Пушкина (1918).

4 Гриф — дружеское прозвище С.Соколова-Кречетова.

5 Характеризуя литературное окружение С.Соколова в издательстве «Гриф», Н.Петровская писала из Неаполя Е. Л. Янтареву 13/26 апреля 1908: «Жалею еще Сережу, он добрый, исключительно благородный и цельный человек и принужден сидеть в этой грязи» (Русские символисты. С. 1097).

6 Александр Антонович Курсинский (1873—1919?) — поэт, переводчик, журналист. Его третий сборник «Сквозь призму души» был выпущен в 1906 издательством «Гриф». После ухода С.Соколова из «Золотого Руна» Курсинский согласился заменить его в качестве заведующего литературным отделом журнала, но проработал там только 8 месяцев, до марта 1907. Подробнее о Курсинском и конфликте в «Золотом Руне» см.: Литературное наследство. М., 1991. Т. 98. С. 273.

7 Николай Яковлевич Тароватый (1876—1906) — редактор-издатель художественно-критического журнала «Искусство», который он выпускал в 1905 вместе с Соколовым, в последний год жизни возглавлял художественный отдел «Золотого Руна» (см. некролог: Золотое руно. 1906. № 10). В своих воспоминаниях Б.Садовской пишет, как Тароватый сказал Ходасевичу: «Мне кажется, вы умрете от менингита. Знаете, какая это болезнь? У человека заживо гниет мозг: он пригибает от боли затылок к пяткам и воет собакой» (Записки. РГБ. Ф.669. 1. 9. Л. 16). Через несколько дней, 6 октября 1906, Тароватый скончался от менингита в сильных мучениях.

8 Марина Эрастовна Ходасевич (урожд. Рындина, 1887—1973) — первая жена поэта. Венчание состоялось 24 апреля 1905 в Николаевской церкви при Румянцевском музее. Посаженым отцом был В.Брюсов, шафером — С.Соколов. М.Шагинян в своих воспоминаниях «Человек и время» приводит эпиграмму Ходасевича «Венчал Валерий Владислава», написанную по этому поводу (см.: Новый мир. 1973. № 5).

9 Рябчик — Николай Павлович Рябушинский (1876—1951) — крупный фабрикант, представитель одной из богатейших купеческих семей, увлекался «новым искусством». А. Н. Бенуа дает ему такую характеристику: «Николай Павлович что-то по секрету пописывал и производил весьма малоталантливые картины в символическом или, как тогда говорили, „декадентском“ роде» (Бенуа А. Н. Мои воспоминания. Kh.V. M., 1980. С. 439). Создавая в 1906 «Золотое руно», он сам стал его редактором-издателем, а на должность секретаря пригласил С.Соколова. Однако тот вскоре вынужден был уйти из журнала. 4 июля 1906, покидая «Золотое руно», Соколов писал Рябушинскому: «Вы жаждали власти и авторитета во что бы то ни стало. Но завоевать себе истинную авторитетность путем упорной работы над саморазвитием и самосовершенствованием Вам, вероятно, казалось и слишком долгим, и слишком трудным. И авторитет знания, опыта и утонченного вкуса Вы подменили грубым авторитетом денежной силы, которой подчинить Вы считали возможным все.

„Журнал — мой“, „Дело ведется на мои деньги“, „Я здесь хозяин и не допущу противоречий“, „Что хочу, то и делаю“ — все эти выражения приобрели в Ваших устах право постоянного гражданства и стали Вашими обычными аргументами» (РГАЛИ. Ф.343. 2. 77а).

10 Алексей Иосифович Бачинский (1879—1944) — физик, с 1918 профессор МГУ. В первом номере «Перевала» поместил резкую рецензию на книгу Рябушинского «Исповедь» (М., 1906).

11 Борис Михайлович Попов — музыкальный критик, писавший под псевдонимами «Мизгирь» и «Группильон» в журналах «Золотое руно», «Перевал» и киевском журнале «В мире искусств».

12 Лидия Дмитриевна Рындина (наст, фамилия Брылкина, 1883—1964) — актриса, вторая жена С.Соколова (с ноября 1907). 27 августа 1906 она записала в дневнике: «Уже в своей квартире, еще не вполне устроенной. Сережа основывает журнал — издатель Линденбаум» (РГАЛИ. Ф.2074. 1. 1. Л.140об.). Дом П. И. Курносовой находился в Офицерском переулке, недалеко от Даниловской площади.

13 О ком идет речь, установить не удалось.

14 Эсмер-Вальдор — псевдоним французского поэта, члена объединения «Аббатство» Александра Мерсеро (1884—1982), приглашенного в Москву Рябушинским. 28 марта 1906 Л.Рындина записала в дневнике: «Приехал сюда француз из Парижа для сотрудничества в „Руне“, благодаря ему и мне оказалась работа. /…/ Я перевожу дословно с русского стихи, а Вальдор их уже рифмует» (РГАЛИ. Ф.2074. 1. 1. Л. 135). На двух языках были выпущены только первые шесть номеров журнала, и Вальдор оказался без работы, хотя контракт с ним был подписан на два года.

15 Имеется в виду Н. П. Рябушинский.

16 С.Соколов и Н.Петровская жили близ Арбата в Большом Николопесковском переулке, в доме князя Н. Э. Голицына. Там же снял квартиру Ходасевич.

17 27 января 1906 Л.Рындина записала в дневнике: «Нина Ивановна предполагает ехать летом с Валерием Брюсовым в Норвегию и говорит: „Поезжайте вы куда-нибудь с Сережей“» (РГАЛИ. Ф.2074. 1. 1. Л.131). Эта поездка не состоялась, Брюсов уехал летом в Швейцарию вместе с женой, а Петровская гостила в деревне у Ходасевичей. В октябре 1906 Брюсов и Петровская вместе ездили в Петербург.

18 О «дриадных фокусах» Марины Ходасевич см. письмо 3, приписку к «Чижику».

2

29 апреля 1907 г.

Мой дорогой зеленый друг!

За скорое письмо благодарю, но все же оно мне не заменило Вас. Стало пусто, чего-то не хватает. Должно быть, наших бесед и обстановки «сумасшедшего дома», которую мы создавали взаимной наличностью1. Все «нормальные» нам с Вами, уж поверьте… Живу я плохо. Ох, как плохо! Мое стремление к бесконечности лишено всякой твердой почвы. «Прохожих» больше не принимаю2. Об одном из них, впрочем, могла бы рассказать прелюбопытную вещь, но это будет сейчас не хорошо, не корректно, так сказать. Может быть, увидимся на свете, и время пройдет, тогда расскажу3. Мальчики наши4 рассеялись, как дым. Кое-как можно еще фиксировать одного Сашу5. Он переводит, сидит дома, ведет жизнь тихую, но, должно быть, лишенную тайны. Приходит лето. Нагло смотрит в окна круглое солнце, наглы шарманки по весне. И все мне представляется какой-то вечер (ненаписанный рассказ). Закат, пыльные стекла, лают собаки, дети визжат звонко. «Пронзительный хохот пролетки»6, а где-то на четвертом этаже ходит, ходит человек, и, как у Дымова7, (!!) язвительно улыбается своей разбитой жизни. Только ли улыбается?.. Не знаю, рассказ не написан. Думаю о своей книге8. Как Вы посоветуете, — ведь книга исключительно будет посвящена любви, — я написала три «песни любви» и их хочу в первую голову? Не бойтесь, не стихами, этого не могу. Приличной прозой, культурной прозой по форме вроде «Песен Билитис»9. И лучше Галунова10, клянусь! Очень любовно. Если захотите, перепишу той правой рукой, в которой не двигается один очень нужный сустав, и пришлю.

Вашу «Элегию»11 — отвергаю. Холодно, пахнет Пушкиным, — это не Ваше. Не забирайтесь на чужие вышки. Ломайте душу всю до конца и обломки бросайте в строфы, таков Ваш путь или никакой. Как же Вы живете? Как поживает Чижик?12 Он ничего не написал. Бегает по аллеям, за ней 6 собак; пар из ушей, юбки на голову, щеки — как самый свежий огурчик. «Ты все пылишь!»

— «Не пыли!» «Вымой за ушами». «Так. Неизменно все, как было. Я в старом ласковом бреду…»13

А на вечере я не читала! Меня просили, как тенора, как балерину. Увлекли в день вечера на репетицию; я согласилась. «Она» плакала, ей Богу. Вечером я оделась, и пришел Валерий. Мне звонили по телефону, и я, отказавшись, опять согласилась. А когда позвонили еще, Валерий взял трубку и по моей просьбе отказался. Она нас обругала в телефон. Тем и кончилось14. Говорят, вечер был позорно плох15. Благодарю моего Создателя. Какой Вы умный, что тоже не советовали!

Расскажите о «жизни». Мне о себе нечего. В апреле и мае я почему-то всегда страдаю. Весна меня не приемлет, а я ее. Может быть, приеду как-нибудь к Вам. Но когда — не знаю, не знаю. Вообще о моем лете пока неизвестно. Оно будет или прекрасно или ужасно16. Я человек крайностей. Да будет так! Пишите мне длинные письма. Я что-то поверила в дружбу17. В нашу, конечно. А и скучно, должно быть в Лидине18. Не скрывайте, расскажите о скуке, о длинных зеленых днях зеленого друга.

Целую Вас и Чижика. Пусть он напишет. Приезжал камер-юнкер?19 Пусть расскажет. Фелицианам20 нежнейший привет. Не угнетайте их. Не повторяйте истории «черных и белых».

Ваш Нин.

P.S. «Новь» уже больше недели как прекратилась навсегда21. А про рецензию говорила22. Присылайте, она за Вами.

Гриф целует Вас и Мариночку.

1 Ходасевич, как сообщает Ю.Колкер, «в апреле 1907 г., задолжав 28 рублей за квартиру, /…/ оставляет дом Голицына в Б.Николо-Песковском переулке и уезжает — в Рязань, если верить данным паспортного стола. Это было форменное бегство. Розыск недоимщика, предпринятый приставом 2-го участка Пречистенской части Москвы, длился до сентября и не дал результатов, показав лишь, что в Рязани Ходасевич не был» (Ходасевич В. Собрание стихов / Сост. Ю.Колкер. Париж, 1982. Т. 2. С. 286-287). В. О. Нилендер, поэт, участник «Золотого руна», 2 марта 1907 пишет Б.Садовскому, что с ним живет «гениальный Владислав», а из Рославля 22 августа 1907 сообщает, что его отец «предложил Владиславу место учителя русского языка и истории в гимназии» (РГАЛИ. Ф.464. 2. 148. Л.22 и 28). По всей видимости, Ходасевич крупно проигрался в карты.

2 В очерке «Конец Ренаты» Ходасевич пишет, что Петровская «пробовала удержать Брюсова, возбуждая его ревность. В ней самой эти мимолетные романы (с „прохожими“, как она выражалась) вызывали отвращение и отчаяние. „Прохожих“ она презирала и оскорбляла» (Некрополь. М., 1991. С. 16).

3 См. письмо 3.

4 Имеется в виду круг молодых литераторов, близких к издательству «Гриф». В него входили В.Линденбаум, Б.Зайцев, А.Койранский, А.Тиняков, А.Брюсов, С.Киссин.

5 По всей видимости, поэт, публицист и художник Александр Арнольдович Койранский (1881—1968?).

6 Цитируется первая строка стихотворения К.Бальмонта «На улице», опубликованного в третьем альманахе изд-ва «Гриф» (М., 1905).

7 Осип Дымов (наст, имя Осип Исидорович Перельман, 1878—1959) — писатель и журналист. Героиня его новеллы «Осень» из сборника «Солнцеворот» (М., «Гриф», 1905), продавщица цветов в ресторане, все «ходит, ходит», но на нее никто не обращает внимания. Ходасевич опубликовал рецензию на этот сборник (Искусство. 1905. № 5-7). Критикой отмечалась схожесть литературного почерка Н.Петровской и О.Дымова. Так, П.Костаньян писал о ее рассказах: «Читателю не трудно узнать давно знакомый ему стиль Кнута Гамсуна, Петра Альтенберга и Осипа Дымова…» (Руль. 1908. 27 февраля).

8 См. прим.6 к письму 6.

9 Песни Билитис — сборник стихов Пьера Луиса, вышедший в переводе А.Кондратьева (СПб., 1907). Рецензируя его, Ник. Поярков писал: «Эта книга радость для тех, кого коснулось веянье темного Эроса, как тростинку пригибающего порой человека к земле, то ведущего его скорбным путем Голгофы, то осыпающего золотистым сияньем счастья» (Перевал. 1907. № 7). Любовь в различных ее проявлениях воспевается устами прекрасной Билитис, поэтессы VI в. до Х. Р. Стилизация Пьера Луиса под античность вызвала в свое время заметный интерес.

10 Александр Галунов — автор двух книг, «Ad lucem» (M., 1904) и «Вереница этюдов» (М., 1907), выбрал тот же жанр, что и Нина Петровская, — коротких лирических зарисовок. Разбирая его произведения, Ор (наст, имя Ник. Ник. Киселев) писал: «Первая книга — это был маленький сборник стихотворений в прозе — попытка овладеть самой трудно-удающейся и неблагодарной литературной формой. /…/ Овладеть этой формой Галунову не удалось. /…/ „Вереница этюдов“ — книга лирическая и, отдавая ее страницам всю искренность и трепет душевных переживаний, нужно особенно бояться дисгармонии между внутренним и внешним, между формой и музыкальным мотивом, и форма полустихотворения в прозе, полуэтюда, претенциозная и труднодостигаемая, должна быть отброшена, как ненужный и тормозящий балласт» (Перевал. 1907. № 5). Отрицательную оценку дал также Н.Русов: «„Вереница этюдов“ /…/ неприятна своим утомляющим однообразием» (Альманах «Белый камень». Т. 1. М., 1907. С. 124), а А.Белый вообще посоветовал Галунову «не писать больше „Вереницы этюдов“» (Весы. 1907. № 3. С. 83).

11 Имеется в виду элегия «Поэт», написанная 22 апреля 1907. В ней цитируются две строки из пушкинского стихотворения «Певец» («Встречали ль вы в пустынной тьме лесной / Певца любви, певца своей печали») и развивается та же тема.

12 Речь идет о Марине Ходасевич. Вторая жена поэта, Анна Ивановна Ходасевич пишет: «Марина была блондинка, высокого роста, красивая и большая причудница… Она обожала животных и была хорошей наездницей. Владислав Фелицианович рассказывал, что однажды, когда они ехали на рождественские каникулы в имение Марины, расположенное близ станции „Бологое“, она взяла с собой в купе следующих животных: собаку, кошку, обезьяну, ужа и попугая» (РГБ. Ф.697. 4. 17. Л.5). В июне 1906 Н.Петровская гостила в деревне у Ходасевичей, и ей хорошо был знаком стиль тамошней жизни.

13 Цитируется начало стихотворения А.Блока без заглавия, опубликованного в «Весах» (1906. № 5). Эту же цитату Ходасевич включил в послание «К портрету в черной раме», написанное 11 мая 1907 и адресованное Петровской.

14 Имеется в виду вечер «Нового искусства», который устраивался с благотворительной целью в Литературно-художественном кружке 24 апреля 1907. Было объявлено, что вечер будет состоять из трех отделений. В первом, литературном, должны были выступить Ю.Балтрушайтис, А.Брюсов, В.Брюсов, А.Белый, Вл. Высоцкий, П.Иванов, С.Кречетов, Н.Петровская. Во втором, музыкально-декламационном отделении, анонсировались Гвоздиков, А.Гольденвейзер, Игумнов, фон-Риген, Сибор и другие. Третье отделение отводилось мелопластике, представленной «госпожой Коровин» (см.: Русские ведомости. 1907. 19 и 21 апреля).

В письме к отцу, лечившемуся во Франции, В.Брюсов сообщал в конце апреля: «Я /…/в этом вечере не участвовал, ибо меня рассердило рекламное объявление. Приглашали меня читать просто в благотворительном концерте, а вдруг объявляют о „вечере нового искусства“. Вместе со мной отказались еще Игумнов, Балтрушайтис и Н.Петровская. Отказался было и Андрей Белый, но устроительница приехала к нему, рыдала, умоляла и он уступил. Ко мне она тоже приезжала и передо мной тоже рыдала, но я остался тверд» (РГБ. Ф.386. 142. 9. Л.5. Переписку между Брюсовым и А.Белым по этому поводу см.: Литературное наследство. Т. 85. С. 408).

15 В статье «Вечер нового искусства», подписанной буквой «Я» (псевд. Е. Л. Янтарева), утверждалось: «Три главных „бога“, Брюсов, Балтрушайтис и Н.Петровская — отсутствовали. Первым зазвучал скучный речитатив Андрея Белого. /…/ Звучно продекламировал два стихотворения г. Соколов-Кречетов и еще несколько „избранных“. Второе отделение заполнили гг. Сибор (скрипка) и Гвоздиков (рояль). Играли долго, скучно… В конце что-то протанцевала а 1а Дункан г-жа Коровин, и занавес задвинулся. Публика вздохнула облегченно и поспешила разойтись по домам» (Голос Москвы. 1907. 26 апреля). На следующий день в той же газете анонимный рецензент высказался еще более резко: «Хаотический беспорядок вечера явно показал, что „новое искусство“ в данном случае было только рекламою. Реклама свое дело сделала, но устроители вечера оказали новому искусству поистине медвежью услугу… Ведь для всякого искусства опаснее всего скука, а именно она и царила в этот вечер, она создала ту смешливую атмосферу, которая мешала смотреть и слушать».

16 Предчувствие Петровской оправдалось. 22 февраля 1911, вспоминая 1907 год, она писала Брюсову: «Пришло лето… Я помню, как собирала я вещи, расставаясь с Сережей… Страшно вспомнить то лето… Какое горе, отчаяние, какой внутренний ужас может пережить человек! Бросить меня в таком состоянии ты мог только не любя, вовсе не любя, желая моей смерти или какого бы то ни было избавления от меня» (РГАЛИ. Ф.56. 1. 95).

17 Отношение Ходасевича к Петровской было неизменно дружеским, что же касается последней, то она порой оправдывала упрек А.Белого в том, что «ей верить нельзя» (Начало века. М., 1933. С. 278). Так, в письме Е. Л. Янтареву от 13/26 апреля 1908 из Италии она утверждала: «Муни, Владька, Койранский, А.Брюсов — всем им одна цена — грош. Это отвратительная накипь литературы и жизни, о которой стыдно будет вспоминать» (Русские символисты. С. 1097).

18 Лидино — имение близ Бологого, принадлежавшее дяде М.Ходасевич — Ивану Александровичу Терлецкому. Ходасевич описывает Лидино в статье «Обывательский Пушкин» (Возрождение. Париж. 1927. 6 июля).

19 Скорее всего, имеется в виду С. К. Маковский. 17 июля 1907 Ходасевич сообщал своему гимназическому другу Г. Л. Малицкому: «У нас все лето масса народу. Только послушай. На Пасхе был мой брат (Константин) и Сергей Маковский, затем от 19 мая до 20 июня — Борис, Койранский. За это время у нас перебывали: одна Маринина знакомая, почти месяц, 2-ой раз Маковский, дней 5, Нина Ивановна, дней 5, и „Гриф“, 2 дня…» (РГБ. Ф.697. 4. 28. Л.8).

20 Так называли по-домашнему родителей В. Ф. Ходасевича (см. письмо 8). Поэт при крещении 28 мая 1886 получил двойное имя: Владислав-Фелициан, что засвидетельствовано в метрической книге московской римско-католической церкви Петра и Павла.

21 Новь — ежедневная политическая, общественная и литературная газета, редактируемая Л. М. Родионовым. Выходила в Москве в 1906—1907. Это кадетское издание закрылось из-за финансовых неурядиц (см.: Столичное утро. 1907. 31 мая), последний 93-й номер вышел 21 апреля. В газете печатались В.Ходасевич, А.Койранский, С.Кречетов. 2 марта 1907 в ней было помещено стихотворение Муни «Владиславу Ходасевичу» и в том же номере опубликован рассказ Н.Петровской «Весной», а в «Прибавлении» к № 70 от 21 марта ее же рецензия на сборник А.Блока «Нечаянная радость».

22 По всей вероятности, речь идет о рецензии Ходасевича на книгу Вацлава Берента «Гнилушки» (М., 1907), вышедшую в переводе В.Высоцкого. Рецензия опубликована в «Перевале» (1907. № 8-9) за подписью «Сигурд» (псевдоним заимствован из драмы С.Красинского «Иридиона»).

3

11 мая 1907 г.

Дорогой и зеленый друг,

все более и более чувствую Ваше отсутствие. С 3-го мая — совсем одна. Сережа в Малаховке1. Целые дни дичаю и молчу. «По вечерам, по вечерам» приходят иногда люди, но я радуюсь только Одному2. У меня душа трижды верная. С теми, другими, приходится говорить на каком-то иностранном языке. Трудно, утомительно и скучно. Мне все попадаются не те души, каких я жду. Есть весенние, я их нюхаю, как те цветочки на тоненьких ножках, что вырастают на первых проталинках3. Понюхать и домой! Только Бальмонты думают, что можно жить среди цветов — вздор!4 И много других душ есть на свете, но меня не тешат контрасты, я ищу подобия. У нас с Вами есть какое-то печальное сходство. Недаром Мариночка говорила: «Вот бы Вас поженить!» Вот я по Вас и скучаю. В одиночестве моем развлекаюсь старинными способами. Вчера ездила в Девичий монастырь, кланялась праху незнакомцев, умилялась на могильные цветочки, смотрела через окно в склеп. О, там настоящая смерть и подлинно могильная тишина. А вечером пришел Бачинский, и я поила его эфиром, а завтра еду искать маме дачу. Воистину, жизнь чья-то «ядовитая выдумка». «Ядовитая выдумка», чертова игрушка и грустный смех загадочного Бога жизни. Знаете, Бачинский советует мне бросить всякие литературные] формы писания и писать дневник, начав так: «сего года, такого-то месяца, я такая-то сижу на четвертом этаже дома Голицына»… а затем рассказывать о себе, называть всех по именам, все события полными словами. Выдумщик! При жизни людей в печати их имена и поступки. Как можно!

Милый зеленый друг, а еще мне очень скучно. Подкатывает к самому горлу. Ах, хочется на «остров забвенья»5. Чтобы волны вокруг были невероятно голубые, чтобы душа все забыла, чтобы туда приехал «мой милый» из Скандинавии. У него глаза синие, а душа обречена Любви и смерти. Придет ли он? Боже мой, неужели не придет? Простите за весь лирический вздор. Мне хочется говорить о том, «чего никогда не бывает», о том, «чего нет на свете»6. Вечер, одиночество, май. Сердце горит. Сейчас придет один Прохожий, о котором я Вам однажды расскажу. Не теперь, потому что еще это не прошлое. У него глаза не синие, в нем не бездумность, а забота о днях, а в сердце, может быть, лукавый и мелкий расчет, — напечатают ли? Что скажут? Нельзя ли пристроиться куда-нибудь прочно? Я зацеплю одним пальцем за самую глубокую скрытую струну, которая редко звучит, и заставлю ее петь. И буду думать, — это поет любовь7. Потом он уйдет, и мне будет скучно, скучно, и я стану думать о «милом» с синими глазами и строгой северной душой. А утром будут у моих окон выколачивать чьи-то ковры и чинить чьи-то бочки, а шарманки заплачут избитыми нежными мотивами о том, чего «нет на свете». Так она живет. Рассказа не посылаю, ибо это не рассказ, а нечто вроде стихотворения в прозе. И не знаю, не стыдно ли так писать. Их задумано три. Есть два. Когда будет «циклик», может быть, пришлю8. Стихи Ваши мне нравятся. В них есть то, что я в Вас люблю, — пронзительность тоски. Но они не для Вас, не новы, и тоска звучит не полно, хотя по форме совсем хорошо. Присылайте мне все, какие будут. Мы с Вами добросовестно относимся к нашим литературным шагам. Кажется, в этом мы — единственные. Неужели Вам все еще не скучно в Лидине? Неужели не хочется жить «вакхически»? Мне все хочется, только не с кем. Ну, жму руку молодого скелета9. Не расцветают ли розы на Ваших щеках? Нет, наверно. Но мы зацветем, зацветем однажды.

Ваш Нин.

Милый Чижик,

пишу вам, и будто в эти миги переселяюсь на другую планету. Она «дымится по-весеннему», у ней щеки, «как зори», она «любит нежно, как всех»… Да ведь это другой мир, с другими законами. Что я чуть понимаю! Я Вас люблю, как существо другого мира, и радуюсь на Вас и дивлюсь. Что же Вы делаете? Плаваете, как весеннее облачко, которому все — все равно. Оно пронизано солнцем и не виновато в этом. Ваши спутники деревья, кусты, собаки, озерные волны, — воистину, Вы — дриада. И Вы ошибаетесь, когда думаете (это было однажды, недавно), что Вам нужна чья-то любовь. Бог с ними с «золотоволосыми», с «орлиноносыми» и со всеми другими. На что они Вам? Ах, маленький чиж, пойте о своем, кутайтесь в равнодушие, как душистый холодный плащ. Есть ли души блаженнее Вашей? Вы не обижайтесь, я искренно. Мне это нравится эстетически. Расскажите больше о камер-юнкере. Достаточно ли он нежен, красива ли его ложь. Нет ли в нем чего смешного? Не скоро ли его постигнет участь бедного Фила-та? Хотя едва ли так скоро он «вышепчется», ведь Филат10 умел рассказывать только о прочитанных уголовных романах. А как все рассказал, так и замолчал, бедный. Пишите мне часто. Обо мне все прочтете в письме к «зеленому негодяю». Неужели и сама природа еще не вернула его к «обязанностям». Если нет, то уж кажется все безнадежно.

Целую Вас нежно, за ушками и в твердые розовые щеки, которые пахнут свежими огурцами и цветами.

Ваш Нин.

Родителям мой привет. Старость чту, как юность.

1 В подмосковном поселке Малаховка находилась своя дача («угодья» по выражению Н.Петровской) С.Соколова. Кроме того, тамошний Летний театр ангажировал в сезон 1907 на роль инженю Л. Д. Рындину.

2 Н.Петровская в письме из Неаполя от 10/23 апреля 1908 признавалась Брюсову: «Я опять прежняя. С моей неизменной прекрасной печалью, с единственной мечтой, которую не убьют никакие химеры. Пусть все это так, но мне в этом мире нужны только одни твои глаза, один ты, со всем в тебе, что мне дорого и невыносимо» (РГАЛИ. Ф.56. 1. 95).

3 В рассказе Н.Петровской «Призраки» обыгран этот же образ: «У вас душа, как весенний цветок. Знаете, те желтые цветочки на тоненьких ножках, что вырастают на первых проталинках». Вероятно, именно об этом рассказе далее сообщается в письме.

4 Е. А. Андреева, вторая жена К. Д. Бальмонта, вспоминает: «Он любил животных, особенно птиц, бабочек и цветы. Цветы были его страстью, над которой сверстники его смеялись. Но он сохранил ее на всю жизнь. „Нет в мире ничего, — говорил он, — красивее и совершеннее цветов“» (РГАЛИ. Ф.57. 1. 333. Л.6).

5 Остров забвения — стихотворение С.Кречетова, опубликованное в третьем альманахе книгоиздательства «Гриф» (М., 1905) и положенное на музыку В. А. Золотаревым.

6 Цитируется стихотворение З. Н. Гиппиус «Песня».

7 Возможно, имеется в виду Александр Иванович Тиняков (псевд. Одинокий, 1886—1934) — поэт, журналист и критик. 22 апреля 1916 Ходасевич писал Б.Садовскому: «Тиняков — паразит, не в бранном а в точном смысле слова. Бывают такие паразитные растения, не только животные. На моем веку он обвивался вокруг Нины Петровской, Брюсова, Сологуба, Чацкиной, Мережковских и, вероятно, еще разных лиц» (РГАЛИ. Ф.464. 2. 226. Л.50).

8 Скорее всего, один из них был опубликован в альманахе «Кристалл» (Харьков, 1908) под заглавием «Из цикла Песни любви».

9 А.Тимофеев рисует такой портрет Ходасевича: «Тонкий, сухой, бледный. Пробор посреди головы. Лицо — серое, незначительное, изможденное. Только темные глаза играют умом, не глядят, а колют, сыплют раздражительной проницательностью. Совсем — поэт декаданса!» (Руль. 1908. 23 апреля).