О вечных истинах

О ВЕЧНЫХ ИСТИНАХ (МОЙ СПОР О СПИРИТИЗМЕ).

Philosophari nihil aliud est quam Deum amare.

С.-ПЕТЕРБУРГ. Типография брат. Пантелеевых. Казанская ул., д. № 33. 1887.

ОГЛАВЛЕНИЕ.

Вступление

1.

2. Полемика

3. Поворот в душевной жизни

4. Перелом в развитии древнего мира

5. Сократ о естественных науках

6. Спиритизм как явление поворота

7. Вражда против рационализма

8. Внутренний выход

I. Три письма о спиритизме

Письмо 1. Идолы

Письмо 2. За непосвященных

Письмо 3. Границы возможного

II. Еще о спиритизме

III. Умствование и опыт (А. М. Бутлерова)

IV. Физическая теория спиритизма

1. Обман обобщения

2. Источник двух главных законов

3. Гипотеза превращений

4. Различие двух законов

5. Искание духовного в мире

V. Медиумизм и умозрение без опыта. Ответ г. Страхову (А. М. Бутлерова)

VI. Закономерность стихий и понятий. Открытое письмо к А. М. Бутлерову

1. Ход спора и его общая почва

2. Возможность и надобность истины

3. Нет вещества без силы

4. Пропорция вещества и силы

5. Сущность и мера вещества

6. Отрицание понятий физики

7. Субъективные суждения

8. Мысленные опыты

9. Область неведения

10. Однообразие мира

11. Дух и физическая сила

Заключение

I.

Смерть А. М. Бутлерова была и для меня большим ударом. Трудно привыкнуть к смерти, хотя этот урок дается нам ежедневно, притом урок самый важный и самый ясный. Мы долго даже не замечаем его, потому что, обыкновенно, так погружены в себя, что мир кажется нам совершенно прочным и целым, пока мы сами целы. Есть однако предметы, с которыми наш ум и сердце, как будто отказываясь от своего эгоизма, вступают в некоторое соединение, в постоянную связь. Такие предметы постепенно образуют вокруг нас целую панораму, наш собственный мир, с которым мы не разлучаемся, в котором живем. И вот, когда вдруг исчезает один из таких предметов, мы неотразимо чувствуем зыбкость мира и свою собственную; когда пред нашими глазами вдруг рушится и пропадает какой-нибудь угол нашей панорамы, то мы начинаем наконец понимать, что и вся она, и самый ее зритель, могут точно также обратиться в туман и пустоту.

Не ясно ли, чему это учит? Не следует ли нам для самого глубокого нашего внимания выбрать то, что вечно, и всеми силами устремлять к нему наши мысли и чувства? Тогда панорама, среди которой мы будем находиться, будет сиять неизменно, не померкая, и прекращение даже нашего собственного временного существования не будет нам казаться ущербом того мира, в котором совершается наша истинная жизнь. А. М. Бутлеров был светлою звездою в моей панораме. Лично я его мало знал; немногие встречи и разговоры дали мне только почувствовать ту прелесть его благородной натуры, по которой он всегда и везде был окружен любовью и уважением. Но главное мое внимание было устремлено на другую его сторону. В 1875 году, в Петербургском университете вдруг обнаружились ревностные приверженцы спиритизма. На меня это сделало большое впечатление. То, что было знакомо издали и по слуху, вдруг явилось прямо перед глазами; притом, явление, на мои глаза, было дикое, грубо противоречащее моим, конечно, наивным, расчетам на логический ход вещей и надеждам на крепость известных начал. Эту загадку мне захотелось основательно, распутать, и, можно сказать, я даже радовался, что она предстала мне в такой определенной форме и в определенных лицах. Нет ничего интереснее, как исследование заблуждений, ибо оно ведет к познанию самой глубокой стороны человеческого существа. Если человек противоречит логике, действует вопреки ясной несомненности, то его вынуждает к этому, очевидно, какая-нибудь важная, непобедимая потребность. Предрассудки и заблуждения, это — какое-то творчество, постоянно живое в душе человека, имеющее корни в самом ее существе. Наука обыкновенно тщеславится тем, что она разрушает заблуждения и предрассудки; но, если она только этим разрушением и ограничивает свою деятельность, то ей можно сделать справедливый упрек, что она пуста и безжизненна, что насытиться ею невозможно. Таким образом, тут возникают вопросы и о целях и действиях науки, и о душевной жизни, взятой в ее целости. Спиритизм наводил меня на мысли, касающиеся важнейших в мире задач, и мне представлялась возможность говорить об этих задачах, опираясь на пример чрезвычайно резкий и совершающийся у всех на глазах.

II.

Полемика.

Могут осудить меня за то, что я, вместо общих рассуждений, пустился в полемику, что не стал прямо высказывать свои положения, а стал опровергать чужие мнения и заявления. Но что такое полемика? Полемика, спор, есть прежде всего разговор, диалектика. В настоящем споре, как и в настоящем разговоре, люди говорят не для себя и не для посторонних слушателей, а друг для друга, следовательно стараются понимать друг друга, отыскивают для себя некоторый общий интерес, общую почву и опору для своих рассуждений. В полемике все и сводится к совершенно точному определению этой общей опоры; все силы противников устремлены на это определение, потому что тот из них и побеждает, кто окажется вернее этой опоре.

И так, если нужно выяснить какое-нибудь положение, то очень удобно делать это посредством полемики. Притом, вообще, смысл и сила известных начал обнаруживается и поверяется, когда они приложены к определенному примеру. Паскаль очень хорошо заметил, что мы, обыкновенно, для доказательства общей истины приводим частный случай, а для доказательства частного положения, наоборот, ссылаемся на общую истину. Но это не какой-нибудь недостаток наших рассуждений, как он думал, а самый правильный их ход. При полной ясности мысли, общее и частное должны совершенно отчетливо и совершенно неразрывно быть обнимаемы нашею мыслью. Это правило нужно особенно твердо соблюдать, если желаем избежать той шаткости понятий, которая так легко является при очень отвлеченных и широких вопросах.

Но вовсе не легко выбрать частный пример, даже когда мы рассматриваем внешние явления, а еще труднее, когда дело идет о явлениях умственного мира, о мнениях, убеждениях, учениях. Есть люди, которые никогда не достигают определенности в своих мыслях и не знают, что такое эта определенность. Есть люди, не только туманные и шаткие в своих мыслях, но и любящие эту туманность и шаткость и охотно в них вдающиеся. Есть книги, писанные так, что все в них ни ложно, ни истинно, и нужно долго трудиться, чтобы распутать эту неправильную ткань из белых ниток истины и черных ниток заблуждения. Поэтому, определенное, отчетливое заблуждение гораздо больше может послужить делу, чем всякая путаница, как то прекрасно выразил Бакон: citius veritas emergit ex errore, quam ex confusione.

Когда разнесся слух о появлении спиритизма в Петербургском университете, то первое мое чувство было огорчение; мне грустно было думать, что в эту цитадель науки закрался и укрепился в ней явный враг научных начал. Но, когда мне пришла мысль начать полемику, то я радовался тому и утешал себя тем, что враг является в виде людей истинно ученых, которые дадут этому заблуждению строго логическую, отчетливую форму, выведут его из того хаотического состояния, в котором оно существует и распространяется. До сих пор, думал я, эти бесчисленные спиритические опыты, рассказы и писания, очевидно, плодятся только для забавы, и люди тут бьются лишь из-за того, чтобы наделать побольше путаницы, так как в путанице и состоит вся забава. Теперь же, наши ученые пойдут прямо противоположным путем; они должны будут строго установить понятия и точно выразить те принципы, которые признают. И тогда возможна будет правильная борьба. Мне и в то время отчасти известны были писания иностранных ученых спиритов, но я мало находил в них того, что мне было нужно, и от своих, от такого светила, как Бутлеров, имел право ожидать бóльшего. Первая его статья в «Русском Вестнике» привела меня в восхищение совершенно-научною точностью мысли и языка. Мне представлялось, что, если я с своей стороны поставлю вопрос с безукоризненной ясностью и твердостью, то получу и ответ такого же рода, так что у нас начнется настоящее исследование предмета. Таким образом, можно сказать, что меня постоянно располагал к полемике преимущественно высокий научный ум Бутлерова и его высокий нравственный характер. Мне воображался целый ряд возражений и ответов. Хорошо ли я взялся за дело и хорошо ли вел его, пусть судят читатели; но, если бы смерть не вмешалась в наш спор, мое намерение было продолжать его, не смотря на напряжение, которое мне приходилось для этого делать. Не только нужно было быть безупречно-научным и добросовестным, но и соблюдать постепенность, правильное развитие мысли, двигаться вперед, не отбиваясь от главной нити и цели спора. Притом, нужно было бы не медлить ответами — условие самое для меня трудное; я его не выполнял, и оттого спор затянулся.

Могу сказать, что отчасти я однако вознагражден за свои усилия; мне удалось, как мне думается, точно формулировать некоторые понятия и положения, относящиеся к вопросу, почему я и предлагаю читателям эту книгу. Если найдутся читатели, которые признают, что в ней по меньшей мере вопрос вполне поставлен, то уже одно это утешит меня в неудовольствии тех, кто вечно торопится лишь к одним результатам.

III.

Поворот в душевной жизни.

Мне хотелось бы здесь еще прибавить некоторые разъяснения общего смысла спора, так чтобы читатель мог составить себе хотя некоторое понятие о моем полном взгляде на дело.

Спиритизм, как и всякое частное явление, обнаруживает в себе известные общие силы и законы; и то, что обнаруживается в спиритизме, по моему мнению, находится в связи с глубочайшею, коренною чертою душевной жизни человека.

Известно учение Шопенгауэра о том, что воля в человеке может иметь двоякое направление, что бывает воля утверждающая жизнь и воля отрицающая жизнь, и что существенный поворот, который может совершиться в человеке, есть именно поворот от этого утверждения жизни к ее отрицанию. Шопенгауэр, конечно, заимствовал основания такого взгляда из стародавних учений главнейших религий человечества. В религиозной области искони известны факты и понятия: покаяния, обращения к Богу, возрождения, перехода из ветхого в нового человека.

Если мы станем вникать в сущность этого поворота, отыскивать в разнообразных его проявлениях основную их черту, то мы можем, мне кажется, составить для него понятие более широкое, которое свяжет и прояснит нам многие факты, казавшиеся отрывочными и темными. И в душевной истории каждого человека, и во внутренней истории всего человечества, должно, в различных видах и различных степенях энергии, обнаруживаться это существенное душевное движение и должно отражаться на всех других сферах человеческой деятельности. Если мы возьмем его за исходную точку, то нам представятся целые ряды различных и важных исследований.

Величайший переворот во всемирной истории, основание и распространение христианства, конечно есть самое огромное явление того поворота, о котором мы говорим. Это было утверждение и развитие царства не от мира сего. Смысл всей нашей жизни изменился; земля перестала быть отечеством людей, а сделалась местом их странствия; отречение от мира проходило через всяческие свои формы, и весь наш взгляд на человеческие достоинства навсегда получил другое направление.

В христианском мире всем теперь хорошо знакомы примеры отдельных лиц, которые или постепенно, или часто очень круто, изменяют настроение своей жизни, и мы знаем смысл этой перемены. С опытом, с годами, иногда близко к самой дряхлости, человек обыкновенно чувствует в себе пробуждение религиозных потребностей, начинает понимать значение и важность учений религии. Эта перемена стала общим местом в наших разговорах и рассуждениях, и чаще всего толкуется не в пользу религии. Поздно наступающая религиозность считается признаком упадка нравственных и умственных сил.

Но разве таков жестокий ход вещей, что, вообще, люди молодые и полные жизни имеют право ставить себя выше людей уже перешедших высшую точку зрелости и идущих навстречу смерти? Напротив, последним должно так или иначе открываться то, чего еще не знают первые. Естественно, что человек сперва живет, а потом понимает свою жизнь; на эти два периода, с большею или меньшею резкостью, распадается полное человеческое развитие. Сперва идет бессознательное действие и проявление, потом сознание, более и более ясное. Этот ход нашей судьбы необходим; с годами мы становимся, или по крайней мере должны становиться, существами более духовными, чем были. С кем этого не делается, кто еще не развивается в этом смысле, от того еще закрыты глубочайшие тайны мира и жизни. Если во многих случаях можно сказать о людях, что в первую половину своей жизни они грешат, а во вторую каются в своих грехах, то и тут, раскаяние часто может принести плоды, которых не всегда достигают безгрешные люди.

IV.

Перелом в развитии древнего мира.

Известно, что существует аналогия между развитием отдельного человека и развитием народов, государств, всяких мелких и крупных отделов человечества, а также всяких особых форм, в которые слагается человеческая жизнь. Таким образом, в истории мы можем искать повторения в больших размерах того поворота, который считаем существенным в душевной жизни каждого человека. В человечестве сознание также возрастает лишь постепенно, в длинном ряду веков и поколений. Это возрастание можно считать главным прогрессом истории, тем движением, которое ведет человечество к его высшей цели. И если, по самому ходу развития сознания, в нем должен происходит более или менее ясный перелом, перемена направления, то мы и найдем в истории указания на подобные перемены.

Один из таких больших переломов нам особенно ясен. Давно всеми признано, что в умственной и нравственной жизни древнего мира, за долго до христианства, совершился поворот, постепенно подготовлявший этот мир к новой религии. Он совершился в жизни Греков, гениальнейшего из народов земли, и начался с удивительного человека, Сократа, всю долгую жизнь поглощенного одною мыслью и подвергшегося смерти за эту мысль. Смысл переворота всего яснее из того, как он раскрылся в своих следствиях. Все стороны греческого гения постепенно отступили на задний план перед одною господствующею идеею. Политическая жизнь быстро отцвела; искусство и наука, имевшие такие глубокие корни в греческом духе, пышно распустились, но почему-то были слабо связаны с общею умственною и нравственною жизнью и ничем не были защищены от упадка. Мысли древнего мира были устремлены в другую сторону, и центральною точкою всех рассуждений, признаваемых безусловно важными, был один вопрос: как должен вести себя мудрый? Это и было подготовкою к христианству, которое указало наконец норму человеческой жизни.

Нам здесь следует остановиться главным образом на одной стороне дела, на том, какое действие этот переворот произвел и производит в области познания. Известна многозначительная надпись на дельфийском храме: познай самого себя; известно изречение, по которому Сократ «низвел философию с неба», то есть, вместо исследования мира и небесных светил указал для ума главные задачи в самом человеке. С того времени, мысль древних уже до конца видела здесь главную дорогу познания. Поворот был такой решительный и ясный, что Ланге, в своей Истории материализма выразил его в такой резкой форме:

«Аристотель создал, в сильной зависимости от Платона, систему, соединяющую, не без внутренних противоречий, видимость эмпирии со всеми теми недостатками, которыми сократовско-платоновское мировоззрение в корне подтачивает эмпирическое исследование» (т. I. стр. 64).

V.

Сократ о естественных науках.

Чтобы дать понятие о том, что тут случилось с человеческим умом, какая ему открылась новая точка зрения, нам кажется — очень хорошо привести одно место из Федона, необыкновенно ясное и, так сказать, живописное.

Говорит Сократ;

«Когда я был молод, то удивительно как жаждал той мудрости, которую называют естествознанием. Мне казалось великолепным делом — знать причины всех вещей, отчего каждая из них происходить, и отчего разрушается, и отчего существует, и часто я метался умом туда и сюда, исследуя сперва такие вопросы: действительно ли, когда теплое и холодное придут в некоторое гниение, то тогда, как некоторые утверждают, образуются животные? Точно ли кровь есть то, чем мы мыслим, или же это воздух, или огонь, или ни то, ни другое, ни третье, а напротив, головной мозг есть то, что порождает ощущения слуха, зрения и обоняния, из этих ощущений происходит память и представление, а из памяти и представления, когда они установятся, происходит таким образом знание? И потом, я сталь исследовать разрушение всех этих вещей и перемены на небе и на земле, и почувствовал наконец себя до того негодным для такого исследования, что хуже и быть нельзя. Скажу тебе достаточное доказательство. Даже в отношении к тому, что я, как казалось мне и другим, до того времени хорошо знал, на меня нашла такая слепота от этого исследования, что я разучился и этому, что раньше считал себе известным». (Phaedo, р. 96 и след.).

Нет основания думать, что этих или подобных речей не мог произносить Сократ. Мы знаем из Ксенофонта, что Сократ не только не признавал нужным и важным заниматься исследованием природы, но и указывал на шаткость и противоречия в учениях физиологов.

Как бы то ни было, мы тут видим, что философ считает неудовлетворительными обыкновенные приемы познания вещей и перемен на небе и на земле, и, кроме того, отвергает материализм в психологии и сенсуализм в учении о познании. Не удивительно ли видеть, что уже тогда существовали люди, утверждавшие, что познание происходит из ощущений, сохраняемых памятью? Не удивительно ли видеть, что Сократ и Платон так ясно понимали эти эмпирические пути, до сих пор увлекающие исследователей, и так решительно от них отказались? Очевидно, материализм и эмпиризм должны были отступить на задний план перед некоторыми более высокими и настоятельными требованиями.

За приведенным местом в Федоне следует небольшой образчик превосходной диалектики, в котором показывается невозможность остановиться на обыкновенных приемах познания. Эту диалектику конечно нужно приписать самому Платону. Но потом идет речь, в которой так и слышится голос самого Сократа:

«Услыхал я однажды, как кто-то читал книгу (он сказал: Анаксагора) и говорил, что ум есть устроитель и причина всех вещей, и мне очень понравилась такая причина, и показалось правдоподобным, что ум все причиняет; я подумал, что, если это так, то значит, этот устроительный ум все устраивает и помещает каждую вещь туда; где ей всего лучше: следовательно, если кто желает отыскать причину какой-нибудь вещи, как она рождается, или разрушается, или существует, тот должен отыскать в ней именно то, как для нее всего лучше и существовать, и страдать от чего-нибудь, и что-нибудь производить. Из этого рассуждения, таким образом, выходило, что человеку и относительно себя самого, и относительно всего другого, нужно исследовать только то, что всего лучше и превосходнее; необходимо же при этом он узнает и наихудшее, потому что познание того и другого одно и то же. Делая такие рассуждения, я радовался, что нашел себе по сердцу учителя о причине вещей, именно Анаксагора, — что он мне скажет сперва, какова земля, плоская, или круглая, а потом должен будет объяснить мне причину этого и необходимость, указав на наилучшее и на то, почему ей всего лучше быть именно такою; и если скажет, что она находится в середине, то потом должен будет объяснить почему для нее всего лучше быть в середине; если же это мне будет показано, то я решил, что мне уже не нужно будет искать причины другого рода. Так точно, я решил, что мне следует и о солнце, и о луне, и обо всех светилах, об их приближениях друг к другу и об их обращениях и всяких переменах, тоже спрашивать, почему же для каждого из них всего лучше то делать и тому подлежать, что с ним бывает. Ибо я не думал, чтобы он, утверждая, что все это устроено умом, стал когда-нибудь приводить для всего этого какую-нибудь другую причину, кроме той, что всему этому всего лучше быть так, как оно есть. Так как он приводит причину для каждой отдельной вещи и общую причину для всех, то я думал, что он должен указать, что всего лучше для каждой вещи и в чем общее благо для всех вещей. Этих надежд я не откладывал надолго, а с большим усердием, доставши книги, стал читать их как мог скорее, чтобы скорее узнать, что же такое наилучшее и наихудшее».

«И вот, друг мой, от чудесной надежды уходил я все дальше и дальше, чем больше подвигался вперед; читаю и вижу человека, который не делает никакого употребления из ума и не приписывает ему никаких причин в устроении вещей, а делает причинами воздух, и эфир, и воду, и другие многие и неразумные вещи».

Вот ясно поставленная противоположность между двумя мировоззрениями, механическим и телеологическим. Сократ говорит, что он вполне удовлетворился бы только объяснением вещей из их назначения, из конечных целей. И тут превосходно указан самый глубокий смысл телеологии; он заключается в познании наилучшего и наихудшего, истинного блага и истинного зла. Без решения этого вопроса, конечно, все наши познания не могут иметь никакой цены. Из чего бы и как бы мир ни произошел, но, если есть истинное благо (к которому мы, разумеется, и станем стремиться), то для этого блага мир и произошел, и познание этого блага есть высшее и необходимейшее познание. Таким образом, наша точка зрения на существующее и на его исследование совершенно изменяется. Различие этих двух взглядов на мир и неизбежное требование нового взгляда с удивительной живостью выражено далее Сократом. Он продолжает: «Мне показалось, что с ним (с Анаксагором) случилось то же, как если бы кто говорил, что Сократ все, что ни делает, делает по разуму, а потом, принявшись объяснять причины каждого дела, которое я делаю, начал бы говорить, что я сижу здесь потому, что тело мое состоит из костей и жил, а что кости тверды и разделяются одни от других сочленениями, но жилы, способные сокращаться и растягиваться, покрывают кости вместе с мясом и кожею, которая все это удерживает; и вот, эти кости, двигающиеся в своих сочленениях, и жилы, растягивающиеся и сокращающиеся, делают меня способным сгибать свои члены, и по этой-то причине я, сделав такие сгибы, сижу здесь; — или, опять, если бы кто, относительно нашего разговора, стал бы вам приводить другие причины такого же рода, например звуки, воздух, слух и тысячу других подобных, и опустил бы сказать об истинных причинах, а именно, что, после того, как Афиняне сочли за лучшее осудить меня по голосованию, я, вследствие этого, с своей стороны, нашел лучшим сидеть здесь и справедливым дожидаться исполнения приговора, постановленного ими; ибо, клянусь собакою, я думаю, давно уже эти жилы и эти кости, уносимые предположением о наилучшем, были бы где-нибудь около Мегары, или между Беотийцами, если бы, вместо того, чтобы бежать и скрыться, не считал я более справедливым и хорошим подчиниться государству в приговоре, который оно постановило. Но называть того рода вещи причинами совершенно нелепо. Вот, если бы кто сказал, что, не имей я таких вещей, как кости, нервы и всяких других, какие у меня есть, то я не был бы способен сделать то, что считаю нужным, тот сказал бы истинную правду; но сказать, что я посредством них делаю то, что делаю, и что таким-то способом я действую разумно, а не посредством выбора наилучшего, это была бы речь безмерно и в великой степени нелепая; ибо это значило бы не уметь различить, что причина по существу есть одно, а нечто другое есть то, без чего причина не была бы никогда причиною, и этого-то, представляется мне, многие ищут ощупью, как будто в потемках, и употребляют неподходящее имя, называя это причиною». (Phaedo, р. 97—99).

Вот простое и гениальное различение двух родов познания. Та оценка вещей и действий, которая получается с точки зрения разумного и справедливого, хорошего и наилучшего, никак не выводится из определения зависимости явлений от их условий. Достоинство наших действий не содержится в сокращении мускулов и смысл наших слов в дрожаниях воздушных частиц. Нам нужно, следовательно, учиться различать причины, то есть главное и коренное в существующем, от условий, то есть от каких-то неизбежных ограничений, которым подчинено проявление этого главного и коренного. И, как бы мы ни судили о той форме идеального мира, которая составилась в уме Платона, но понятно, что мы, раз завидевши этот мир, навсегда устремим к нему главное свое внимание, что для нас понизятся в своем интересе исследования о воде и воздухе, о нервах и мускулах, и что мы с таким же негодованием, как Сократ, назовем нелепостью все рассуждения, доказывающие, что посредством таких исследований возможно достигнуть познания сущности вещей.

VI.

Спиритизм как явление поворота.

Вопрос теперь в том, где положить границу, разделяющую обе области? Можно сказать в этом отношении, что весь труд и все движение науки и философии состояли в отыскании этой границы, в постепенном отодвигании ее в ту или другую сторону. Много было исследователей, которые вовсе теряли ее из виду, погружаясь или в идею, или в так называемую реальность. Но, хотя бы мы вовсе не стали признавать этого разграничения, и тогда нам необходимо различать два противоположных направления в нашей мысли, одно — идущее к центру, к сущности вещей, и другое — центробежное, успокоивающееся на их окружности. Вообще же нужно признать за ясный и несомненный факт, что не всякого рода познания удовлетворяют человека и что он иногда круто поворачивает свой взгляд и жадно ищет новой истины.

К явлениям такого искания, очевидно, нужно причислить и спиритизм. У людей чуждых науки, то есть у просто так называемых образованных людей, все области знания сливаются в одно общее поприще, и потому нельзя разобрать умственного поворота, а можно различать только повороты чувств и вкусов. Но для хода мыслей людей ученых существуют определенные мерки и направления, и потому, именно ученые спириты точно обнаружили умственную сторону спиритизма. Чего бы они в нем ни искали, но, во первых, уже ясно, что они отрекаются от своих прежних познаний, от тех наук, служение которым было главной целью их трудов и которые были для каждого из них самою твердою опорою в познании. Обыкновенно, никакой химик не думает, чтобы химические познания уступали каким-нибудь другим в твердости, или даже в важности; так точно, и физики, и другие специалисты убеждены, что они стоят на твердой почве познания и могут со своей точки стояния простирать заключения на все остальное. И, в известном смысле, они совершенно правы; такие науки, как, например, физика и химия, представляют такую определенность задачи и строгость приемов, что должны вполне удовлетворять ум. Это — превосходные создания человеческого ума, в которых мы заранее знаем, какого познания мы ищем, и вполне уверены, что его можно найти.

И что же? Является физик, Цёлльнер, который мечтает о создании новой физики, имеющей новые, еще неизвестные пути, и называемой им трансцендентальною физикою. Является химик, Бутлеров, который предлагает отступить от главных, руководящих начал физики и химии. Является зоолог, Н. П. Вагнер, который уже прямо отрицает наше научное познание и стремится к неземной науке, имеющей другие цели и приемы.

Все это сделал спиритизм. Ученые, обыкновенно такие пристрастные к своей науке и так тонко понимающие ее достоинства, вдруг стали грубо изменять ей, увлекаемые жаждою каких-то новых откровений. Тут, очевидно, сказалась потребность, имеющая огромную силу. В сущности, например, химик, отвергающий сохранение вещества (как это делал А. М. Бутлеров) есть одно из самых удивительных явлений умственного мира. Обнаружилось таким образом, что физика и химия, в своем чисто-научном виде, не только стали для этих ученых недостаточны, скучны, как я однажды выразился, но составляют прямую помеху для их новых взглядов.

Стремления спиритизма и его отношения к другим сферам очень прямо высказаны были А. М. Бутлеровым; приведем здесь самую ясную страницу, подчеркивая места, на которые желаем обратить внимание.

«Большинство тех, которые уверились в реальности медиумических явлений, нашли в них неотразимое доказательство существования в человеке самостоятельного духовного начала: из сомневающихся, или материалистов, они сделались спиритуалистами, людьми, верящими на основании фактов в жизнь нематериального мира, а следовательно и в продолжение собственной жизни за пределами этого земного существования. Но, вера эта, быть может скажут нам, дается и другим путем. Мы далеки от того, чтобы отрицать другой путь. Пусть тот, которому доступен этом последний, идет по нему, не свертывая в стороны и вполне им довольствуясь. Но те (им же имя легион), которыми, по складу их ума и по состоянию их миросозерцания, этот другой путь недоступен, для которых ясен и убедителен лишь голос одних фактов, должны ли они быть оставлены в их незнании и отрицании? Должно ли сказать им: вы не можете питаться тем, что вам предлагается, а потому и оставайтесь умирать с голоду? А ведь так именно поступают некоторые. К счастью, стремления эти напрасны: нет земной силы, которая могла бы наложить запрет на расширение области человеческого знания».

«Насколько нужен тут путь знания, насколько тяжело положение ищущих и не находящих выхода из своих сомнений, свидетельствуют факты. Сошлемся на верно и еще недавно сказанное в «Ребусе» об И. С. Тургеневе (1883, № 14, стр. 131); укажем и на другого знаменитого художника нашего, гр. Л. Н. Толстого. В его новейших произведениях ясно рисуется тяжкое положение человека, близкого к пределу жизни и мучимого сомнениями. Тот же вопль безысходно страдающей души слышится и в следующих словах известного Ренана:

«По убеждению, которое принимает Литтре, смерть — не более как отправление организма, последнее и наиболее покойное из всех отправлений. Что касается меня, то я нахожу ее ужасной, ненавистной и бессмысленной в то время, когда она слепо посягает своей холодной рукой на добродетель и гений. Внутренний голос, доступный только душе великих и добрых, постоянно твердит нам: „Истина и добро составляют конец (назначение) твоей жизни, этой цели жертвуй всем остальным“. Но, когда мы, следуя призыву этой внутренней сирены, обещающей нам наилучшее в жизни, подошли к той границе, где должна бы явиться наша награда, тогда, увы! обманчивая утешительница оставляет нас. Та философия, которая обещала нам открыть тайну смерти, лепечет извинения, а идеал, завлекший нас до высот, на которых занимается дыхание, исчезает в ту последнюю минуту, когда его ищет наше угасающее зрение». (Discours de reception, р. 51).

«Тысячи других выразят то же чувство, — с меньшим красноречием, конечно; но это не помешает им чувствовать и страдать, быть может, еще с большего силою».

«Итак, правы или неправы те, которые путем знания достигли выхода из тяжкого положения, но самый факт такого избавления многих от их сомнений тем не менее существует. На основании многочисленных примеров, можно смело утверждать, что и тысячам других томящихся может открыться тот же путь». (Кое-что о медиумизме, стр. 11—13).

Читая все, что тут говорится о сомнении, тяжком положении, томлении, голоде, о воплях безысходно страдающих душ, нужно постоянно помнить, что все это терпят люди, идущие лишь путем знания, верящие лишь в современную науку, и по тому самому и не находящие разрешения своих сомнений, никакого выхода из тяжкого положения. Они чувствуют, как видно, самую настоятельную и живую потребность в этом выходе. Спиритизм и обещает им выход, но притом такой, что им не нужно будет оставлять пути знания. В этом вся его сила. Обещания спиритизма А. М. Бутлеров излагает так:

«Положительное знание и метафизика все еще расходятся далеко и не находят почвы для своего единения. Почва эта, мы уверены, подготовляется в новом необозримом поле знания, открывающемся в медиумизме; рано или поздно, наука его коснется, — и радикально изменятся многие понятия о веществе и силе, откроются новые, немыслимые ныне горизонты, а в результате, кроме величайшего шага в развитии человечества, явится и полная гармония: не будет приходиться почти всякому — переживать ломку убеждений, отбрасывая приобретенное прежде, заменяя его новым, в сущности далеко менее пригодным для личного счастья; исчезнут противоположности между знанием детства и знанием зрелого возраста, между религией и наукой.» (Там же, стр. 22, 23).

Вот полное значение спиритизма. Это не какие-нибудь скромные опыты и наблюдения, даже не новая область исследований; нет, это полный и величайший переворот в человеческих познаниях, во всем развитии человечества, переворот, обещающий устранить наконец тот разлад в понятиях и стремлениях, от которого мы так мучительно страдаем.

Понятно, поэтому, увлечение ученых спиритов; тут говорила та самая потребность, которая побудила Платона перейти от действительного мира к созерцанию мира идей. Но наши ученые вовсе не задумались над вопросом о познании, в котором однако же здесь все дело; им казалось, очевидно, что такого вопроса даже вовсе не существует, что их собственное, естественно-научное познание — это и есть полное и единственное познание. Поэтому вышло, что Платон поднялся в более высокую сферу ума, а ученые спириты, наоборот, совлекли самый мир идей в свою низменную сферу, пытались овеществить духовное, поймать его руками или инструментами. Эту жестокую грубость понятий они выдавали за величайшую мудрость и видели в ней свое спасение.

Но, благодаря тому, что это были люди ученые, некоторые элементы всего дела выступили здесь с удивительною ясностью. Оказалось, что невозможно принять этих новых познаний, не отрицая старых. А. М. Бутлеров всего яснее видел научную сторону вопроса; он подошел вплоть к самому его узлу. Любимою мыслью его последних лет было — найти и доказать в действительности какое-нибудь нарушение того закона о сохранении вещества, который составляет краеугольный камень естествознания. Физика и химия не поддались, и в настоящей книге я стараюсь показать, почему они и не могли и никогда не могут поддаться подобным попыткам.