Значение гегелевской философии в настоящее время (Страхов) — ДО

1893

ЗНАЧЕНІЕ ГЕГЕЛЕВСКОЙ ФИЛОСОФІИ ВЪ НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

1860.

Какія искривленныя, глухія, узкія, непроходимыя, заносящія далеко въ сторону дорога набирало человѣчество, стремясь достигнуть вѣчной истины, тогда какъ предъ ихъ весь билъ открытъ прямой путъ, подобный пути, ведущему къ великолѣпной храминѣ, назначенной царю въ чертога! Всѣхъ другихъ путей шире и роскошнѣе онъ, озаренный солнцемъ и освѣщенный всю ночь огнями; но мимо его въ глухой темнотѣ текла люди, — и сколько разъ, уже наведенные исходившимъ съ небесъ смысломъ, они и тутъ умѣли отшатнуться и сбиться въ сторону, умѣли среди бѣла дня попасть вновь въ непроходимыя захолустья, умѣли напустить вновь слѣпой туманъ другъ другу въ очи и, влачась вслѣдъ за болотными огнями, умѣли таки добраться до пропасти, чтобы потомъ съ ужасомъ спросятъ другъ друга: гдѣ выходъ, гдѣ дорога? | Мертвыя души.

Какія мрачныя краски! Не смотря на то, нашъ великій поэтъ правъ по своему, какъ поэтъ. Въ самомъ дѣлѣ, кому изъ мыслящихъ людей, хотя разъ въ жизни, не являлась эта картина? Какія бы убѣжденія кто ни пріобрѣлъ, какой бы путь ни считалъ прямымъ, кого не поражали тысячекратныя и упорныя уклоненія отъ этого пути? Если у человѣка есть сердце, то съ такимъ взглядомъ на міръ, возможна только одна жизнь, — борьба, непрерывная, неустающая борьба. Но тяжело такъ враждебно смотрѣть на божій міръ, тяжело видѣть, какъ міръ враждебно смотритъ на тебя. Отъ такой борьбы умирать; и отъ такой борьбы, дѣйствительно, умеръ Гоголь.

Такіе люди однакоже еще счастливы, потому что они по крайней мѣрѣ убѣждены безъ всякой тѣни сомнѣнія въ существованіи прямаго пути, — пути, озареннаго солнцемъ и всю ночь освѣщеннаго огнями. Есть другія убѣжденія, отчасти сродныя съ первыми, но еще болѣе печальныя — это мысли, на которыхъ любитъ останавливаться Герценъ. Его докторъ Крутовъ думалъ, что родъ человѣческій состоитъ изъ однихъ поврежденныхъ въ умѣ. Отсюда послѣдовательно выходитъ, что земля есть больная планета, а человѣкъ есть организмъ, неудавшійся природѣ. Поэтому, исторія ума человѣческаго есть рядъ громадныхъ, гигантскихъ заблужденій, рядъ сумасшествій, тянувшихся цѣлыя тысячелѣтія. Полушутя, полусеріозно, Герценъ начинаетъ даже ожидать геологическаго переворота, который поглотилъ бы человѣчество и произвелъ бы новыя существа, болѣе подходящія къ его идеалу; онъ воображаетъ даже, какъ будто пережилъ этотъ переворотъ, мысленно становится на другомъ берегу бездны, въ которую стремится человѣчество.

Страшныя убѣжденія! Еще тяжелѣе жить въ этой пустынѣ, тяжелѣе остаться одному послѣ геологическаго переворота, чѣмъ жить во враждѣ среди кипящаго многолюдія.

И такъ, вотъ два рода убѣжденій, и какъ странно, что, при всей ихъ противоположности, они ведутъ къ тому же безотрадному концу!

Признаете вы истину, найдете прямой путь — и вамъ -приходится оплакивать чуть не все человѣчество, и настоящія, и прошлыя поколѣнія, ибо они идутъ не но вашему пути, и вы видите ясно, что они добираются до пропасти.

Отвергнете вы всякія убѣжденія, — и вамъ приходится опять скорбѣть, какъ единому разумному среди толпы умалишенныхъ, ибо люди ни за что не хотятъ оставить своихъ убѣжденій.

Какъ же быть? Неужели нѣтъ взгляда на міръ, который позволялъ бы намъ жить на нашей прекрасной планетѣ, не слишкомъ торопясь въ геологическому перевороту и не слишкомъ много убиваясь о заблужденіяхъ человѣчества? Который давалъ бы надлежащую мѣру и нашей враждѣ, и вашей печали; давалъ бы хотя нѣкоторый смыслъ той кутерьмѣ, которую мы видимъ вокругъ себя?

Такой взглядъ долженъ быть, съ этимъ легко согласиться напередъ. И онъ дѣйствительно есть, онъ составляетъ философію, до которой достигло человѣчество. Философія есть трезвый, здоровый взглядъ на міръ; я разумѣю здѣсь настоящую философію, именно философію Гегеля.

Замѣтьте, на самомъ дѣлѣ, что Гоголь и Герценъ, не смотря на яркую ихъ противоположность, сходны въ одномъ: и тотъ и другой большіе идеалисты.

Гоголь напримѣръ, выбравши прямой путь, слишкомъ идеально смотритъ на него. Онъ думаетъ, что только этотъ путь и озаренъ солнцемъ, и почему-то воображаетъ, что другіе темны, глухи и непроходимы, заносятъ въ сторону к приводятъ къ пропастямъ. Между тѣмъ, это не такъ. Всѣ пути болѣе или менѣе освѣщены, всѣ выходятъ на большую дорогу жизни, и въ тоже время нѣтъ ни одного, на которомъ бы нельзя было опасаться «слѣпаго тумана» и не нужно бы остерегаться пропастей.

Герценъ же еще идеальнѣе Гоголя. Его идеалъ — дорога, по которой никто еще не ходилъ, существо, котораго еще не было и которое будетъ произведено землею только послѣ слѣдующаго геологическаго переворота. Онъ и его герои только прикидываются реалистами, медиками, очень занятыми полушаріями большаго мозга; на самомъ же дѣлѣ даже ихъ будущій геологическій переворотъ, — по видимому, нѣчто очень реальное, — есть чистая мечта.

Всѣ эти соображенія я привелъ не съ тѣмъ однакоже, чтобы голословно похвалить философію Гегеля, но чтобы нѣсколько пояснить взглядъ, который можно составить себѣ относительно состоянія самой философіи въ настоящее время.

Если бы какой-нибудь идеалистъ, подобный Гоголю или Крупову, взглянулъ на состояніе философіи у насъ или въ западной Европѣ, то, безъ сомнѣнія, пришелъ бы въ отчаяніе и разразился бы воплемъ, подобнымъ жалобѣ Гоголя. На самомъ дѣлѣ, кто занимается философіею, кто уважаетъ ее? Не сдѣлалась ли она посмѣшищемъ для толпы, не считаетъ ли каждый своимъ долгомъ отпустить нѣсколько шуточекъ на счетъ ея и показать, что и онъ также на столько уменъ, что считаетъ философію вздоромъ? Дѣйствительно, таково общее расположеніе массы образованныхъ людей, даже въ Германіи, даже тамъ, гдѣ нѣкогда публика съ благоговѣніемъ чтила философію и философовъ.

Но едва ли отсюда можно что-нибудь заключать о состояніи философіи. Всеобщій энтузіазмъ для нея имѣетъ столь же малое значеніе, какъ и всеобщее пренебреженіе. Шлоссеръ, воплощенная правдивость, прекрасно разсказываетъ о временахъ, когда Фихте преподавалъ въ Іенѣ. «Мы мало его понимали, говоритъ онъ, тѣмъ не менѣе онъ возбуждалъ энтузіазмъ, отчасти весьма полезный». Философія всегда была и всегда будетъ доступною для немногихъ. Массѣ заниматься ею некогда, — ей нужно жить, чувствовать и двигаться, совершать всемірную исторію. Философія можетъ требовать только одного — вліянія на умственную жизнь, — и это вліяніе она имѣетъ неизбѣжно, неизмѣнно.

Впрочемъ, и въ самомъ кругѣ философствующихъ умовъ, въ настоящее время, господствуетъ очевидная слабость и разладица. Охотники до новизны, люди, воображающіе, что писанное десять лѣтъ назадъ уже никуда не годится въ сравненіи съ мудростію нынѣшнихъ книгъ, тѣ говорятъ очень просто, что система Гегеля пала, и что явились потомъ многія другія системы, изъ которыхъ они принадлежатъ къ такой-то, или, — которыя всѣ такъ же никуда не годятся. Но дѣло, кажется, имѣетъ другой видъ. Также точно просто, — системы Гегеля не поняли, пустились оригинальничать и никто ничего истинно-новаго сказать не можетъ, хотя всѣ разсыпались — кто въ лѣсъ, кто по дрова.

Какъ ничтожно нынѣшнее философское движеніе, видно уже изъ того, сколько шуму дѣлалъ и дѣлаетъ въ настоящее время матеріализмъ. Начиная отъ Канта и до распаденія Гегелевой школы, матеріализмъ не имѣлъ никакого значенія въ Германіи, и процвѣталъ только во Франціи, да въ Англіи. Матеріализмъ есть ученіе неистребимое, которое всегда, во всякую эпоху человѣчества имѣло и будетъ имѣть представителей; но въ глазахъ философовъ онъ постоянно имѣлъ очень малую, можетъ быть даже слишкомъ малую важность, чтобы обращать на него серіозное вниманіе. Нынѣ онъ важенъ необыкновенно. По Европѣ загремѣли имена, которымъ не прожить и двадцати лѣтъ, и которыя принимаются однакоже и имена новѣйшихъ философовъ. Кто не знаетъ знаменитаго тріумвирата — Карла Фохта, Moлешотта и Бюхнера?

Карлъ Фохтъ, котораго нѣмецкіе книгопродавцы въ своихъ объявленіяхъ и русскіе журналы въ своихъ ученыхъ статьяхъ называютъ геніальнымъ, есть натуралистъ изъ числа самыхъ обыкновенныхъ натуралистовъ. Ученая братія, по его спеціальности, не особенно уважаетъ его. Онъ сочинилъ зоологическую систему, которая пала немедленно по напечатаніи, не смотря на сильное желаніе Фохта произвести переворотъ. Впрочемъ, онъ сдѣлалъ нѣсколько хорошихъ наслѣдованій, но зоологическихъ, а не философскихъ. Что же касается до философія, то онъ совершенно не виноватъ; онъ опустилъ нѣсколько шуточекъ, нѣсколько нѣмецкихъ острогъ, — виноватъ ли не онъ, что публика приняла это за глубокія философскія соображенія? Говорятъ, Карлъ Фохтъ добрый и веселый человѣкъ и натура не испорченная, — отъ роду не знакомъ ни съ философскими, ни съ богословскими тонкостями; какъ натуралисту, ему даже весьма позволительно быть матеріалистомъ; непозволительно только поднять изъ-за этого шумъ.

Яковъ Молешоттъ гораздо серіознѣе Фохта; онъ — натура чисто нѣмецкая, восторженная, дѣлаетъ постоянно восклицанія и ссылается на Фейербаха, единственнаго философа, за котораго ссылаются матеріалисты, именно потому, что Фейербахъ отказался отъ всякой философіи. Молешоттъ серіознѣе, но ни чуть не основательнѣе Фохта. Онъ пишетъ напр. заглавіе — Мышленіе. Вы думаете, что дѣло идетъ дѣйствительно о мышленіи, а онъ толкуетъ о томъ, что если выпить шампанскаго, то являются веселыя мысли, что на голодный желудокъ человѣкъ имѣетъ мрачный взглядъ на міръ и т. п. — словомъ, что мышленіе зависитъ отъ тѣла. Но, кто же сомнѣвался въ этомъ и можно ли выдавать это за новѣйшее открытіе? Другая глава подъ заглавіемъ — Воля. Та же самая исторія. Говорится о томъ, что ничего небываетъ безъ причины, что ваниль, яйца и глинтвейнъ возбуждаютъ похоть, и приводятся также другіе примѣры.

Молешоттъ тоже заслужилъ себѣ справедливую извѣстность между физіологами, заслужилъ ее. безпрерывными изысканіями въ области физіологіи. Но что публика физіологію принимаетъ за философію — это не его вина.

Бюхнеръ — безъ сомнѣніи стоитъ ниже обоихъ предъидущихъ. — Богъ его знаетъ, ученый ли онъ: онъ докторъ, да кто же въ Германіи не докторъ? Но отъ ничѣмъ не заслужилъ себѣ извѣстности въ наукахъ. Онъ легко пишетъ — заслуга великая! Онъ собралъ въ маленькую книжку ходячія мнѣнія матеріализма, простѣйшія, наивнѣйшія положенія, собралъ безъ связи, безъ системы, безъ признака оригинальности, — вотъ вамъ и новѣйшій философъ!

И такъ, весь шумъ, который произвели эти писатели, нимало не относится къ философіи, ибо онъ показываетъ скорѣе отсутствіе философіи; она осталась при этомъ совершенно въ сторонѣ.

Что матеріализмъ имѣетъ въ настоящее время особенно важное значеніе, какъ слѣдствіе развитія естественныхъ наукъ и также той степени развитія, на которой находится самая философія, — это другой вопросъ. Въ такомъ случаѣ представителями матеріализма должно считать не Фохта, Молешотта и Бюхнера, а цѣлый рядъ дѣйствительно великихъ натуралистовъ и математиковъ. Значеніе же, которое пріобрѣло изученіе природы въ послѣднія столѣтія, должно быть приписано философскому перевороту въ ужахъ, и философія содержитъ въ себѣ глубочайшій смыслъ этого изученія. Тѣмъ не менѣе, однакоже, нельзя считать натуралистовъ философами, и односторонняго взгляда, который неизбѣжно у нихъ развивается, нельзя принимать за философіи. Все это совершенно понятно для знакомыхъ съ философіею. Вообще замѣтимъ, чтобы отличить какія бы то ни было умственныя явленія отъ философіи, для этого, очевидно, нужно знать философію, нужно философствовать. Чтобы говоритъ о философіи, точно также нужно знать философію, нужно философствовать. Какъ ни просты эти истины, ихъ безпрерывно забываютъ. Большею частію о философіи ахаютъ только, что она темна, т. е. ея не знаютъ, и однакоже берутся судить, о ней.

И такъ, развитіе матеріализма именно въ той формѣ, какъ онъ является у натуралистовъ, — не имѣетъ никакой важности для философіи. По правилу Гегеля — «что дѣйствительно, то разумно», это развитіе должно быть почитаемо недѣйствительнымъ, ничтожнымъ. Оно такъ и есть; нельзя же считать дѣйствительнымъ явленіемъ въ философіи то, что къ ней вовсе не относится.

Но въ Германія существуютъ, хромѣ того, настоящія философскія ученія, разнообразныя и даже противоположныя. Процвѣтаетъ школа Горбарта, есть ново-шеллингіанцы, новокантіанцы, есть послѣдователи Фейербаха, Тренделенбурга и пр. Но нѣтъ ни одного ученія господствующаго, ни одно не обѣщаетъ великой будущности. Выражая прямо свою мысль, я долженъ сказать, что всѣ эти школы — суть ересь, расколъ въ отношеніи къ философіи Гегеля, кто всѣ онѣ «недѣйствительны» по его терминологіи. Очевидно — наслѣдника Гегелю нѣтъ. На страшной высотѣ, на которую онъ поднялся, — закружилась голова у его послѣдователей, и вотъ они сошли немножко пониже, тогда какъ у другихъ не хватаетъ силъ, чтобы подняться на эту высоту. Слѣдовательно, явленіе многихъ равносильныхъ и разновидныхъ ученій есть необходимое слѣдствіе самаго явленія Гегеля. Но, само собою разумѣется, на всѣхъ ученіяхъ отразился его могучій духъ, вліяніе осталось — глубокое, неминуемое вліяніе, и постепенно оно возметъ верхъ, и если философія и получитъ новый видъ, то останется въ сущности тою же единою философіею, которая, по ученію Гегеля, началась съ Ѳалеса и непрерывно идетъ до нашихъ дней.

Все это еще немного доказываетъ въ пользу философіи Гегеля. Я хотѣлъ только показать, что весьма неосновательно мнѣніе тѣхъ, кто изъ малаго числа послѣдователей Гегеля въ Германіи заключаетъ о паденіи его философіи. Дѣло совсѣмъ не въ послѣдователяхъ, а въ самой философія. Философія не избирается по большинству голосовъ, какъ французскіе императоры. А иначе, ученіе о самодвижущихся и самопишущихъ столикахъ имѣло бы огромный перевѣсъ ладъ философіею Гегеля. «Въ настоящее время уже начинается возобновленіе Гегелевой философіи. Куно Фишеръ, безъ всякаго сомнѣнія» блистательнѣйшій изъ современныхъ философскихъ писателей и профессоровъ, — истолковываетъ въ своихъ сочиненіяхъ философію Гегеля.

Философія Гегеля есть ученіе весьма серіозное, весьма строгое, важное и глубокое. Она не легко понимается, но, когда все дѣло, вся сущность заключается въ пониманіи, какъ же вы хотите, чтобы пониманіе было легко? Оно такое, какое есть, какое должно быть. Въ другихъ наукахъ пониманіе какъ-будто отдѣльно отъ предмета, а здѣсь они сливаются; результаты не существуютъ отдѣльно отъ пониманія ихъ вывода.

Вообще, въ пользу философіи Гегеля можно привести одно важное доказательство. Она Такова — какова должна битъ философія. На самомъ дѣлѣ, какъ ни темны обыкновенныя представленія, о философіи, можно, даже опираясь только на нихъ, покивать, что философія Гегеля удовлетворяетъ всѣмъ ихъ требованіямъ.

Чего вы хотите, чего ожидаете отъ философіи?

Очевидно напр., что философія не должна заключать въ себѣ какихъ-нибудь особыхъ откровеній, какихъ-нибудь таинствъ или гипотезъ, словомъ, не должна перестроивать жизнь и міръ на свой манеръ, или выворачивать его наизнанку. Здравое чувство тотчасъ отвергнетъ какое-нибудь ученіе о духахъ, о явленіи мертвецовъ, или хотя бы ученіе о монадахъ, будутъ ли это монады Лейбница, или же престранныя монады Гербарта. Мы знаемъ, что только юности свойственно думать о жизни, какъ думалъ Ленскій:

Надъ ней онъ голову ломалъ

И — чудеса подозрѣвалъ.

Намъ нужно, слѣдовательно, объясненіе той самой жизни, которою мы живемъ и которую хорошо знаемъ, и до монадъ или другихъ хитростей намъ вовсе нѣтъ дѣла.

Ни одна изъ философскихъ системъ не удовлетворяетъ въ такой степени этому требованію, какъ система Гегеля. Всѣ другія непремѣнно претендуютъ на какія-то открытія. Фрисъ, напримѣръ, думаетъ, что міръ вовсе не таковъ, какъ мы его видимъ, что нужно вѣровать въ другой міръ, дѣйствительный, который закрытъ видимымъ, какъ туманомъ. Гербартъ, какъ я сказалъ, нашелъ, что существуютъ только монады, а не то, что мы видимъ на самомъ дѣлѣ; объ новошеллингіанцахъ и говорить нечего; тѣ дѣйствительно чудеса подозрѣваютъ.

Матеріалисты хвалятся тѣмъ, что открыли источникъ всего, именно матерію и движеніе ея частицъ; даже Фейербахъ, и тотъ воображаетъ, что онъ открылъ истинный предметъ, которому должно поклоняться человѣчество, и нашелъ источникъ заблужденій, которымъ оно подвергается.

Всѣ гонятся за новымъ, за новѣйшимъ, за открытіями и оригинальностью; одинъ Гегель утверждаетъ, что онъ ничего не открылъ. Тогда какъ Фейербахъ, философъ, отвергаетъ всю философію, и, слѣдовательно, хочетъ, во что бы то ни стало, стать въ противоположность со всѣми философами, Гегель смиренно становится на ряду съ Ѳалесомъ, первымъ философомъ отъ сотворенія міра. Гегель признаетъ всю философію, какая ни была; всѣ другіе готовы отвергнуть всю философію и оставить только свою систему.

Напрасно стараются, какъ это ясно само-собою. Если Гегель признаетъ всю философію, очевидно онъ признаетъ и ихъ системы, признаетъ въ той степени, какъ они этого заслуживаютъ. Какія бы усилія ни дѣлалъ умъ человѣческій, хотя бы даже онъ старался сбросить съ себя собственную природу, онъ все-таки останется умомъ, и, слѣдовательно, всякая попытка его; всякое движеніе входятъ въ систему Гегеля, расширяетъ ее, усиливаетъ, но никакъ не измѣняетъ, не противорѣчитъ ей. Гегель первый то, что неясно чувствовали, ему явно слѣдовали всѣ философы, то-есть, но они стоятъ на общей, неизмѣнной почвѣ.

Всеобщность есть необходимое условіе философіи. Кто не чувствуетъ недовѣрія къ философу, который понимаетъ только себя, только свои собственныя мысли, и передъ которымъ все остальное — мракъ и неразуміе? Полная система должна закликать въ себѣ смыслъ всѣхъ существовавшихъ системъ, должна быть ихъ довершеніемъ, ихъ развитіемъ, а не отрицаніемъ. И въ самомъ дѣлѣ, нужно питать какое-то презрѣніе къ человѣческому уму, для того, чтобы представить, что онъ заблуждался до нынѣшняго дня — и только сегодня увидѣлъ истину, что философы, великіе представители ума, выдумывали свои системы такъ, ни съ того, ни съ сего, и могли говорить вздоръ отъ первой страницы до послѣдней.

Между тѣмъ, такъ часто смотрятъ на философію. Еще недавно въ «Русской Бесѣдѣ» была переведена статья Уивеля, объ англійскомъ воспитаніи. Въ этой статьѣ знаменитый наблюдательный философъ хвалитъ англійское воспитаніе за то, что оно чуждается умозрительной философіи. По мнѣнію его, эта философія не имѣетъ ничего постояннаго, прочнаго. Система Канта разрушена системою Фихте, система Фихте Шеллингомъ; Шеллинга замѣнилъ Гегель, а теперь вѣнцы увѣряютъ, что и Гегель не вѣренъ. За кого же прикажете взяться, на комъ остановиться?…

Прекрасно отвѣчаетъ на иго Гегель. Изучайте, говоритъ онъ, какого угодно философа, вы все таки будете философствовать, вы узнаете философію. Какая угодно философія есть все таки философія, и послѣдователь ея будетъ посвященъ въ тайны ума.

Такимъ образомъ, вмѣстѣ съ Гегелемъ конченъ раздоръ между философами; онъ возвелъ философію на степень науки, поставилъ ее на незыблемомъ основаніи, и если его система должна бороться съ различными мнѣніями, то именно потому, что всѣ эти мнѣнія односторонни, исключительны, что они враждуютъ противъ Гегеля, а не Гегель противъ нихъ,

В. Григорьевъ, невѣстѣ нашъ оріенталистъ, разсказываетъ, какъ Грановскій въ Берлинѣ восхищался Гегелемъ и убѣждалъ своего друга заняться его философіею. В. Григорьевъ не послушался, однако же, и, чтобы оправдать себя передъ читателями, предложилъ имъ слѣдующее философское разсужденіе.

«Мы, говорить онъ, привыкли, все дѣлать основательно. Что значитъ одна какая-нибудь система Гегеля? Если изучать философію, то ужъ не такъ легкомысленно, какъ Грановскій; нужно изучать всѣхъ философовъ, и Декарта и Лейбница и т. д. Потому-то, мы и были холодны къ его восторгу».

И такихъ возраженій не боится система Гегеля. Она даетъ ключъ къ пониманію всѣхъ другихъ системъ, она совмѣщаетъ ихъ въ себѣ. Даже, какъ мы видѣли, всякую другую систему она считаетъ годною для того, чтобы чей-нибудь умъ сталъ философствующимъ умомъ. Само собою понятно, что его собственная система годится для этого по преимуществу.

Такое свойство системъ, кажется, легко понять. Такъ тотъ, кто вполнѣ понялъ поэтическія красоты напримѣръ — «Евгенія Онѣгина», очевидно вмѣстѣ съ тѣмъ понялъ поэзію, способенъ понимать красоты другихъ поэтическихъ созданій, способенъ наслаждаться ими. Для этого вовсе не нужно прочесть всѣхъ поэтовъ древнихъ и новыхъ и потомъ изъ всего этого составить себѣ понятіе о поэзіи. Какъ поэзія, такъ истина, такъ и философское мышленіе были и будутъ во всѣ времена, болѣе или менѣе, присущи человѣку.

Притомъ, связь между системами философіи, по ученію Гегеля, такова, что тотъ, кто проникъ въ смыслъ одной философіи, необходимо будетъ увлеченъ къ переходу въ другую систему, слѣдующую за первою вмѣстѣ по духу и но времени; такъ что, въ частномъ умѣ должна повториться вся смѣна философскихъ системъ, которая произошла въ исторіи, и онъ не успокоится дотолѣ, пока не достигнетъ послѣдней, самой спокойной и всесторонней системы, то-есть системы Гегеля.

Такое пониманіе связи между философскими системами принадлежитъ собственно Гегелю. Волшебное слово — развитіе, столь ясное, столь употребительное нынѣ во всѣхъ наукахъ, во всѣхъ взглядахъ, въ первый разъ съ полнымъ пониманіемъ произнесено Гегелемъ, — и теперь звучитъ на тысячи ладовъ и оживляетъ собою мышленіе цѣлаго человѣчества. Въ прошломъ вѣкѣ все казалось случайнымъ, малыя причины производили огромныя слѣдствія. Въ вашемъ вѣкѣ, все развивается, все слѣдуетъ глубокимъ внутреннимъ закопанъ.

Система Гегеля представляетъ, такимъ образомъ, развитіе философіи, — роскошный цвѣтъ и плодъ ума человѣческаго. Она носитъ за себѣ всѣ признаки такого довершенія, она удовлетворяетъ всѣмъ требованіямъ какія вытекаютъ изъ самаго строгаго понятія о философіи.

Она есть полная система, то-есть простирается на всю область мышленія и исторіи ума. Не забудьте, что это характеристическая черта Гегелевой философіи; она не иначе могла и явиться, какъ полною, всеобъемлющею: умъ не можетъ успокоиться, пока не охватитъ всего; какъ можетъ онъ иначе довѣриться себѣ? Извѣстно, что послѣ Гегеля не явилось ни одной системы, которая была бы полна въ томъ мыслѣ, какъ полна его система.

Далѣе, — она есть строгая система. Она не состоитъ изъ урывочныхъ намековъ, изъ общихъ взглядовъ, изъ несвязныхъ частей; нѣтъ — все въ ней связано тѣсно, все точно развито, опредѣленно высказано. Вы видите ясно, что умъ волнѣ владѣетъ собою, что онъ не путается, не устаетъ, не отрывается отъ предмета, не кончивъ дѣла.

Наконецъ, система Гегеля — устойчивая, твердая. Многіе воображаютъ себѣ, что философскія системы составляютъ какую-то цѣпь положеній, изъ которыхъ одно опирается на другомъ, такъ что, стоитъ пошатнуть нижнее положеніе и съ верхнія повалятся. Такое представленіе несправедливо относительно всѣхъ философскихъ системъ вообще, но менѣе сего справедливо относительно системы Гегеля. Она, отличаясь глубочайшихъ единствомъ, вмѣстѣ съ тѣмъ такова, то каждая ея часть не основана на чемъ нибудь предыдущемъ, а держится сама собою. Напрасно, въ самомъ дѣлѣ, когда думаютъ, что, отвергая діалектическій переходъ отъ одной категоріи къ другой, можно разрушить его систему, при этомъ забываютъ, что каждый шагъ діалектики оправдывается самъ собою, стоитъ самъ за себя, и, слѣдовательно, чтобы опровергнуть систему Гегеля, — нужно опровергнуть каждый ея шагъ отдѣльно. Не думаю, однако же, чтобы у самаго яраго противника Гегеля достало духу сказать, что въ громадной системѣ Гегеля каждый шагъ мышленія не вѣренъ. А не забудьте, что каждый вѣрный шагъ есть подтвержденіе и уясненіе всего остального пути. Поэтому, напрасны усилія тѣхъ, которые, опираясь на одну какую обуха точку, стараются пошатнуть громадное зданіе Гегеля. Если хотите его разрушить, то охватите со всѣхъ сторонъ.

Логика Гегеля разсматриваетъ категоріи, но способъ, которымъ она ихъ разсматриваетъ, самъ не подходитъ ни подъ какія категоріи. Его называютъ діалектикою и основной пріемъ ея выражаютъ положеніемъ, противоположеніемъ и примиреніемъ въ третьемъ терминѣ. Но, собственно говоря, это одни слова, незаконныя отвлеченіи. На самомъ дѣлѣ, что вы называете діалектикою, если ходъ мышленіи измѣняется при каждомъ переходѣ отъ одной категоріи къ другой? Діалектика — сама логика, вся логика, ибо каждый членъ необходимъ для полнаго понятія о діалектикѣ. Сами категорія переходятъ одна въ другую; слѣдовательно, какъ различны категоріи, такъ различна и ихъ діалектика. Положеніе, противоположеніе и примиреніе также ничего не означаютъ, потому что, каждый разъ положеніе иное, и иное противоположеніе. Душа и тѣло, положительное и отрицательное, сущность и явленіе — конечно противоположны, но каждая пара противоположна по своему; слѣдовательно, что же значитъ противоположеніе?

Остается только одно — тройственность, группировка категорій по три. Но третій членъ, собственно, кожно отбросить, потому что онъ есть какъ бы заключеніе, какъ бы то именно, что разсматривается въ первыхъ двухъ членахъ. Тогда останется только два члена. Два — простѣйшее число, простѣйшая форма различія. Какъ скоро вы начинаете отличать что нибудь одно отъ другого, вы начинаете мыслить, начинается философія. И слѣдовательно, такое опредѣленіе, что въ философіи Гегеля постоянно отличается одно отъ другаго, — тоже не даетъ вамъ никакого понятія объ этой философіи. Логика Гегеля заключаетъ въ себѣ всевозможная противоположенія, всевозможная категорія, и потому указать ея различіе отъ какого нибудь пріема мышленія, противоположить ея мышленіе какому нибудь другому, подвести ея пріема подъ категорія — невозможно.

Измѣненіе, которое можно въ ней произвести — принять новая категорія, или расположить категоріи въ другомъ порядкѣ, по другой схемѣ; но сущность дѣла отъ этого не измѣнится.

Логика Гегеля представляетъ всѣ рода мышленія.

Впрочемъ, что форма Гегелевой системы безукоризненна, въ этомъ сознаются самые ярые ея противники. Но каково содержаніе? Чему учитъ Гегель?

Вопросъ очень трудный. Гегель утверждаетъ самъ, что тотъ, кто не изучилъ его философіи, никакъ не можетъ получить понятіе о томъ, что въ ней заключается. Какъ же иначе, впрочемъ, и можетъ быть?

Иногда случается, что философію Гегеля называютъ чудовищнымъ пантеизмомъ, ужасающимъ нигилизмомъ, обоготвореніемъ человѣчества и пр. Понятно, что такимъ образомъ хотятъ обозначить рѣшеніе Гегелемъ извѣстныхъ вопросовъ, и очевидно, что, разсматривая только эти вопросы, самую систему Гегеля разсматриваютъ односторонне. Явная ошибка въ отношеніи ко всесторонней системѣ.

Въ самомъ дѣлѣ, всѣ эти названія совершенно не идутъ къ системѣ Гегеля. Такъ какъ она совмѣщаетъ всѣ системы, то къ ней съ равнымъ правомъ можно примѣнить всевозможныя названія. Она — и эмпиризмъ, и скептицизмъ, и абсолютный идеализмъ и т. д. Исторія какъ нельзя лучше подтверждаетъ такое понятіе о системѣ Гегеля. Къ самомъ дѣлѣ, всевозможныя партіи, самыя противоположныя ученія опиралась на ату систему, каждый видѣлъ въ ней свое, никто не видалъ того, что всѣ должны видѣть. Самое приличное для нее названіе есть раціонализмъ, въ томъ простомъ смыслѣ, что она есть философія, наука, область разума и мышленія.

Что же касается до чудовищнаго и ужасающаго, — эпитеты, особенно любимые французскими писателями, — то ничего такого поэтическаго, въ дурномъ смыслѣ слова, нельзя встрѣтить у Гегеля. Его система прозаична до высочайшей степени. Въ ней все до послѣдней крайности обыкновенно и просто; она держится къ землѣ такъ близко, какъ только это возможно; она безпрестанно борется съ такъ называемымъ здравымъ смысломъ, во это показываетъ только всю близость ихъ отношеній, все тѣсное родство ихъ; она бранитъ здравый смыслъ именно тогда, когда онъ перестаетъ здраво мыслить.

Само собою понятно, что такая сухая проза можетъ восхищать больше самой высокопарной поэзія, что простота и, если можно сказать, пошлость здѣсь величественнѣе самыхъ

Таковы свойства Гегелевой системы вообще. Нельзя не видѣть, что они вполнѣ согласны съ идеею философіи, что въ нихъ отразились свойства самаго разума, — души философскаго мышленія.

Философію Гегеля называютъ абсолютною философіею, называютъ справедливо, хотя понимаютъ это не вполнѣ вѣрно. Она абсолютна вообще, какъ и всякая другая философія; рѣшеніе самаго маленькаго вопроса, если только оно рѣшеніе уже будетъ абсолютно. Но, кромѣ того, она абсолютна потому, что Гегель гадалъ себѣ вопросъ: — какова должна быть философія? какой, такъ сказать, наилучшій видъ можетъ имѣть философія? и разрѣшилъ его своею системою. Вопросъ и пріемы здѣсь важнѣе рѣшенія. Если бы даже рѣшеніе было дурно, то все таки сущность философіи Гегеля останется неприкосновенною. Ея духъ, ея стремленія, глубочайшія ея основанія — вотъ что абсолютно; но не абсолютны тѣ слова, которыя рука Гегеля чертила на бумагѣ, не абсолютны чернила, которыя засохли на этой бумагѣ. Множество обвиненій Гегелевой системы состоятъ въ какой-то односторонности, весьма понятной, но странной при обсужденіи философской системы. Система Гегеля — несовершенна; да что же совершенно въ дѣлахъ человѣческихъ? Но въ самой сущности Гегелевой системы лежитъ, по крайней мѣрѣ, ясное пониманіе и живое, ясное стремленіе въ абсолютно-совершенной формѣ философіи. Гегель могъ быть одностороненъ во многихъ частяхъ системы, могъ односторонне смотрѣть на какой-нибудь предметъ; но въ существу самой системы принадлежитъ полная всесторонность взгляда. Какое-нибудь ученіе можетъ утверждать, что оно вполнѣ противорѣчить Гегелевой системѣ, что оно не примиряется съ нею никакимъ образомъ, т. е, что его существенныя основы не заключаются въ ней; но въ самой сущности Гегелева взгляда лежитъ примиреніе всѣхъ взглядовъ, всѣхъ ученій, ихъ взаимное пониманіе, ихъ сліяніе во едино. Слѣдовательно если вы отвергаете Гегелеву систему на основаніи одного изъ подобныхъ возраженій, то вы отвергаете случайное я маловажное въ его системѣ, а не то, что въ ней всего важнѣе и существеннѣе. Гегель ошибался, какъ и всѣ люди; но изъ этого ровно ничего не слѣдуетъ относительно всей этой системы, относительно полнаго его взгляда.

Всѣ попытки опровергнуть Гоголеву систему, кажется, указываютъ желаніе — выйти за предѣлы ума, за предѣлы мышленія, и, слѣдовательно, основываются на различеніи между мышленіемъ и дѣйствительностію, между знаніемъ и бытіемъ, между субъектомъ и объектомъ. Умъ человѣческій постоянно считаетъ себя пустымъ, какою-то формою безъ содержанія, а истину — чѣмъ-то полнымъ и плотнымъ, какимъ-то непроницаемымъ зерномъ.

Дѣйствительно, какъ бы свѣтла и широка ни была мысль, за нею, по краямъ, все еще мелькаетъ какая-то темная полоса; рядомъ съ постиженіемъ какъ-будто неизбѣжно стоитъ мысль о чемъ-то непостижимомъ. Но это чувство, эта мечта — вправѣ-ли мы придавать ей важное значеніе для мышленія?

По этому случаю я припомнилъ басню, которую мнѣ кто-то разсказывалъ.

Однажды солнцу донесли, что на землѣ не такъ хорошо идутъ дѣла, какъ оно думало; что, но смотря на весь его свѣтъ и на все стараніе, съ которымъ оно разбрасываетъ лучи во всѣ стороны, на землѣ все таки много темнаго, что падаютъ тѣни отъ горъ, зданій и всякихъ другихъ предметовъ, что бываетъ пасмурно отъ облаковъ на огромныхъ пространствахъ, что въ ущельяхъ, въ пещерахъ ничего нельзя разглядѣть, и по ночамъ вездѣ бываетъ очень темно. Не довѣряя доносу и желая наслѣдовать, не доли ноля оно дѣйствительно измѣнить свой образъ освѣщенія и свѣтить какъ нибудь лучше, солнце пошло мѣста, на которыя ему указали. Поднялось туда, гдѣ была, мочь, и видитъ, что все свѣтло; заглянуло водъ облака, въ ущелья горъ, въ темные лѣса, въ глухія пещеры, и видитъ, что и тамъ все свѣтло. И словомъ, куда ни приходило солнце, вездѣ было свѣтло, какъ днемъ. Тогда солнце успокоилось и стало свѣтить по прежнему.

Съ этимъ путешествующимъ солнцемъ можно сравнитъ разумъ. Въ самомъ дѣлѣ, стоитъ только указать разуму на что-либо темное, — и самый взглядъ разума будетъ уже озареніемъ этого темнаго. Разуму, какъ солнцу, не нужно намѣнять своего образа дѣйствія, потому что онъ не виноватъ, если темно такъ, гдѣ его нѣтъ, или, еще лучше, худа онъ не глядитъ. Много есть тѣней, много темныхъ мѣстъ, но отсюда не слѣдуетъ, что разумъ дурно свѣтить. Поэтому, что бы вы ни признавали внѣ разума, какой-нибудь неразрѣшимый субстратъ, допредметный міръ, что-нибудь не-мыслимое, не-сказываемое, это ни мало не касается до разума, но касается до системы Гегеля. Вы признаете что-нибудь не-мыслимое, не-выразимое, — вы имѣете полную свободу признавать, что вамъ угодно. Но если это — немыслимое, такъ не мыслите же объ немъ, если это — не-сказываемое, такъ не говорите же объ немъ. И если бы вы даже и могли какъ-нибудь обозначить ваше неразумное, то есть-ли въ этомъ хоть что-нибудь противорѣчащее системѣ Гегеля? Вѣдь она говоритъ только о томъ, о чемъ можно говорить, мыслитъ только о томъ, о чемъ можно мыслить. Если въ этомъ отношеніи она вполнѣ удовлетворительна, то чего же вы отъ нея хотите?

Но, очевидно, —

Умыселъ другой тутъ былъ.

Къ системѣ Гегеля приступаютъ съ требованіями, заранѣе составленными. Эту жажду таинственнаго, безконечнаго, божественнаго, которая безпрерывно пожираетъ человѣка, ее хотѣли бы утолитъ струею философіи, и находятъ съ сокрушеніе, что Гоголева система ея не удовлетворяетъ. Гоголеву философію находятъ пустою, холодною, формальною, все разрѣшающую въ понятія и формулы. Такъ ли это, — не знаю. Прошу припомнить, что Гегель самъ жаловался на то, что его понялъ только одинъ, да и тотъ превратно понялъ. Еслибы его система состояла изъ одного механизма пустыхъ понятій, едвали бы это могло случиться, едва ли бы такъ трудно было понимать его систему. Гегелю можно было повѣрить въ этомъ случаѣ. Извѣстное дѣло, что пониманіе нерѣдко есть вмѣстѣ и извращеніе. Мы всѣ понимаемъ по своему, и глубокая мысль чаще всего остается непонятною, пока не превратятъ ее въ механизмъ пустыхъ понятій". Поискать въ исторія философіи, такъ не мало можно найти поучительныхъ примѣровъ такого рода.

Даже для самихъ мыслителей, едва-ли не тотъ-же завомъ имѣетъ силу. Пока поставленъ вопросъ, пока на него устремлена всѣ сила мышленія, едва-ли онъ не понимается глубже, чѣмъ когда уже его рѣшеніе записано и повторяется одинаково многіе годы. И очень можетъ бытъ, что иногда тѣ, которые еще не вполнѣ понимаютъ Гегеля, поймаютъ его лучше, нежели тѣ, которые увѣрились, что вполнѣ поняли и однакоже нашли въ нею только «механизмъ пустыхъ понятій».

Но, какъ бы то ни было, система Гегеля дѣйствительно холодка, безразлична; дѣйствительно, превращая постепенно все въ понятія, мы утомляемся, мы начинаемъ чувствовать тоску и недостатокъ чего-то болѣе живаго, болѣе теплаго. Что-же изъ этого слѣдуетъ? Не странно-ли было бы требованіе, чтобы философія сама по себѣ могла насъ вполнѣ удовлетворить? Для этого-бы нужно было, чтобы кромѣ философіи ничего не существовало. Между тѣмъ, именно это требованіе лежитъ въ основаніи многихъ возраженій противъ Гегеля. Идеализмъ, постоянно господствующій надъ человѣчествомъ, нигдѣ ни выражается сильнѣе. Хотятъ непремѣнно всего себя, всю свою жизнь свести въ одну точку, хотятъ перенестись цѣликомъ въ самый центръ бытія и, сидя за книгой, чувствовать себя всеблаженнымъ. Явная невозможность!

Представьте, что вы заняты вычисленіемъ движенія свѣтилъ небесныхъ. Вамъ наконецъ наскучили сухія формулы и цифры, и вы говорите: какъ все это мертво! Но не забудьте, что самыя свѣтила отъ этого, такъ сказать, не мертвы и нисколько не скучны. Солнце восходитъ и заходитъ съ большимъ великолѣпіемъ и пышностію; звѣзды даютъ ночи невыразимую таинственность и задумчивость; луна плаваетъ такъ плавно и свѣтитъ такъ кротко! Если вы скучаете за выкладками, то свѣтила въ этомъ нисколько не виноваты. Любуйтесь ими, если хотите, но если вы пожелала угнать ихъ движенія, то выкладки и формулы необходима, неизбѣжны.