Источник живой воды и недужная братия (Соколовский) — ДО

ИСТОЧНИКЪ ЖИВОЙ ВОДЫ и НЕДУЖНАЯ БРАТІЯ.

(Очерки изъ жизни въ кумысолечебныхъ заведеніяхъ.)

I. Пароходъ и первое знакомство съ недужной братьей.

Волжскій пароходъ миновалъ обгорѣлый, тоску нагоняющій своими безконечными пустырями и заборами Симбирскъ, миновалъ Новодѣвичье село съ красивыми калашницами, продающими гадкіе калачи; въ синѣющей дали обрисовались покрытыя лѣсомъ, дѣйствительно живописныя Жигулевскія горы. Палуба парохода приняла другой видъ, оживилась; — спавшіе въ растяжку проснулись, образовались группы; кто-то разсказывалъ о давно сошедшихъ въ могилы народныхъ герояхъ…

Въ одномъ углу слышалось:

— И вывелъ, сударики мои, Стенька на энту вонъ самую гору свою полюбовницу. Красоты она была писаной; одно слово: король-дѣвка. «Кормила ты, говорить Стенька-то, меня, мать-Волга, поила и тѣшила, земно и я теперича тѣ кланяюсь своей лапушкой». И, сгребши Стенька дѣвку эвдакимъ самымъ манеромъ, въ воду и брякнулъ. Потому самому эвта гора Дѣвичьей и прозывается.

— Рать, баютъ, у Стеньки страсть была!

— Коли не быть, — слышь съ нечистымъ снюхался.

— Мати Пресвятая Богородица!

Въ другомъ углу слышится:

— Сказывалъ дядя Андрей: у эвтихъ самыхъ мѣстовъ, Марквашей товсь, проѣзду не было. Озорничали знатно. Плыветъ энта касаушка, етаманъ стоитъ, мушкатанище — во! потому, значитъ, на всякій случай держитъ. Полыснетъ. Ну, какъ есть все передъ нимъ лоскомъ. Сарынь-на кичку! лежи, робя, смирно! Приказчикъ въ ноги: бери, батюшка…

— Чай и отпору давали.

— Нашелся зудкій… Ты, подь бы, задалъ?..

— За хозяйско-то добро? Плевать…

Въ pendant къ разсказамъ о давно минувшихъ временахъ, изъ нагорныхъ разсѣлинъ выходятъ послѣдніе остатки этихъ временъ: старцы въ черныхъ рясахъ, съ огромными деревяннымъ крестомъ въ одной рукѣ, съ бѣлымъ платкомъ въ другой и низко кланяющіяся пробѣгающему пароходу… Съ парохода бросили деньги, — около самого берега упали они…

— Дядя! глянь… Вона! кричатъ съ парохода.

— И спасаетъ онъ это свою душеньку, — поясняетъ кто-то значеніе пустынниковъ. — Сказано: нѣсть спасенія въ міру. Потому соблазнъ вездѣ пошелъ, табачище. Врагъ-то нашъ не нарадуется…

Картинныя Жигули вызвали на палубу нѣсколько новыхъ, до сихъ поръ гдѣ-то прятавшихся, личностей; испитые, блѣдные, не смотря на теплынь, кутаются они въ пледы, шарфы, бурнусы; выглянувъ на свѣтъ Божій, каждый изъ нихъ жадно упивается ароматически теплыми струями, несущимися съ горъ… Послышался глухой кашель… Нѣкоторые изъ вновь явившихся на палубу смотрятъ совсѣмъ мертвецами. Разсказы о жигулевскихъ герояхъ мало занимаютъ ихъ, за то кто-то громко произнесъ слово: «кумысъ!» и мертвецы встрепенулись, насторожили, уши, стали сходиться, образовался кружокъ. Особенность этого кружка заключается, между прочимъ, въ настойчивой, упорной наблюдательности, съ которою одинъ преслѣдуетъ и изучаетъ другого. Въ моментъ наблюденія, глаза наблюдающаго говорятъ: «Э-эхъ! посмотрю я на тебя, плохъ же ты, недолго проскрипишь!» Къ живымъ мертвецамъ присоединилось еще нѣсколько мужскихъ и женскихъ личностей, болѣе веселыхъ, имѣющихъ за собой больше шансовъ увидать снова, на возвратномъ пути, тѣ же Жигулевскія горы, тѣхъ же пустынниковъ. Всѣ эти полумертвыя и здоровыя личности соединила во-едино общая цѣль: это недужная братія, отправляющаяся къ башкирскому источнику «живой воды».

Въ воздухѣ не шелохнетъ, недужная братія забралась на трапъ.

На первомъ планѣ дебютируетъ полногрудая, красивая, лѣтъ тридцати барыня: она везетъ здороваго мужа, подготовляющаго себя коньякомъ къ воспринятію кумыса, и страшно исхудалаго, блѣднаго молодаго человѣка, — домашняго учителя. Полные страсти, много говорящіе глаза барыни, исхудалое лицо молодого учителя, нѣжная заботливость барыни, вся сосредоточившаяся на молодомъ человѣкѣ, покорность, съ которой переноситъ она его желчность, довольно краснорѣчиво передаютъ причину, заставившую сняться эту семью «съ береговъ царственной Невы» и плыть, къ самарскимъ степямъ. Здѣсь поѣздка на кумысъ — послѣдняя глава слишкомъ бойко разыграннаго романа. Ежеминутно обращается барыня къ молодому человѣку: — Pierre! Вамъ дуетъ здѣсь? Pierre! садитесь сюда, здѣсь нѣтъ сквозного вѣтра. Pierre! закутайтесь моимъ платкомъ! Pierre! сойдите внизъ!

Блѣднолицаго молодаго человѣка нервно подергиваетъ отъ непрошеныхъ заботъ.

— Да отстаньте отъ меня, пожалуйста. Дайте мнѣ хоть здѣсь-то спокойно надышаться. Чего вы пристали съ своими вѣтрами, гдѣ вы нашли ихъ? Подите, кутайте своего Николая Дмитрича. Надоѣли вы мнѣ…

Около этой барыни цвѣтетъ золотушный цвѣтокъ симбирскихъ полей. Откровенность этого цвѣтка равняется ея же безтолковости; въ продолженіе всей дороги барышня стрѣляетъ именами существительными: буфы, Либихъ, клубъ, Москва, приданое, Иверская, женихъ, трудъ, молебны, любовь, кумысъ и проч., но найдти грамматическую и логическую связь въ этомъ наборѣ именъ существительныхъ, познакомиться «съ исторіей болѣзни» цвѣтка — является трудомъ выше силъ человѣческихъ.

Papa, сопровождающій барышню, коротко ставитъ и разрѣшаетъ вопросъ о причинахъ, вызвавшихъ поѣздку на кумысъ:

— Зачѣмъ ѣдемъ — сами не знаемъ; дѣвичья дурь и только. Заладила одно: больна, больна, на кумысъ вези! а передъ зеркаломъ пялится, хвосты обивать, да деньги мотать — здорова: Вмѣсто кумыса, палкой бы болѣсть выбить, лучше было бы. Да и меня стараго олуха щадить нечего. Глазъ да глазъ теперь въ деревнѣ, а тутъ тащись, чортъ знаетъ куда. Пристала какъ банный листъ…

Papa сплюнулъ…

— Ахъ, papa, идите въ каюту. Неужели вы и дорогой хотите мучить меня? Довольно съ васъ дома. Вы видите, какъ я слаба. Мои нервы…

— Пошла писать!..

Papa машетъ рукой и удаляется въ каюту — поддерживать мужа полногрудой барыни, по части истребленія коньяку…

Въ сторонѣ на лавочкѣ пріютились двое больныхъ. Одинъ совсѣмъ плохъ; всю дорогу трясетъ его лихорадка, теплая шинель не помогаетъ; розовый густыми пятнами румянецъ горитъ на его щекахъ. Здѣсь не можетъ даже возникнуть вопроса въ опредѣленіи болѣзни, говорите прямо: злѣйшая чахотка.

— Да-съ, себя утѣшаю, а больше жену, — говоритъ чахоточный. — Драли, драли послѣднюю шкуру, проклятые; видятъ, не въ моготу, такъ на кумысъ ступай издыхать. Дѣло заглазное, на совѣсти меньше лежать будетъ.

— Сказываютъ, кумысъ на многихъ оказываетъ благотворное дѣйствіе, — утѣшаетъ чахоточнаго другой больной.

— Пускай сказываютъ другимъ, а не мнѣ. Я слишкомъ заѣзженная кляча; въ мѣсяцъ не склеишь, что расклеивали годами… Надорвался я… Взваливали да били много…

— Надо вѣрить въ тѣ средства, которыми лечишься.

— Эхъ, батюшка, не въ вѣрѣ дѣло… Трусъ человѣкъ — вотъ что! Дѣйствительность не такъ страшна, когда не передъ глазами стоитъ. Вы женаты, семью имѣете?

— Нѣтъ.

— Такъ вы и не поймете, почему люди передъ смертью изъ дому бѣгаютъ…

Рядомъ съ невѣрующимъ паціентомъ ѣдетъ благочестивый кіевлянинъ, напутствуемый, вмѣсто докторскихъ совѣтовъ, назиданіями какого-то юродиваго старца…

Облокотясь на бортъ парохода, рисуется молодой человѣкъ. Картинно накинутый пледъ и молодая, вся въ черномъ, собесѣдница, какъ видно, больше кумыса и болѣстей интересуютъ его. Глаза собѣседницы томны, всѣ усилія направлены къ тому; чтобы казаться страдалицей, что, однако, не мѣшаетъ ей кокетничать жесточайшимъ образомъ съ пледомъ. Это герои будущаго недужнаго романа.

— Вы смотрите такъ грубо на женщину; вы не можете понять нашихъ страданій.

— Быть можетъ, но за то я понимаю, что у васъ прехорошенькая ножка.

Пледъ роняетъ платокъ и маневръ поднятія устраиваетъ такъ, что, во время его, успѣваетъ пожать ножку. Страдалица бьетъ его зонтикомъ.

— Видите, какой вы матеріалистъ. Вамъ говорятъ про страданія, а вы дѣлаете глупости.

— Однако, гдѣ же вы будете жить? Когда вы откроете мнѣ эту тайну?

— Не скажу.

— Но я не отстану отъ васъ, я буду слѣдить за вами, какъ тѣнь.

— Ведите себя паинькой — узнаете.

— Согласенъ на всѣ условія… А вѣдь глаза-то у васъ прелесть.

— Опять… О несносный!

Но путь конченъ, видна уже Самара. Изъ массы зелени показалось кумысолечебное заведеніе Постникова; дальше, съ голой известковой горы смотрятся въ Волгу какія-то глупо затѣйливыя, ни къ селу ни къ городу натыканныя башенки. Это тоже кумысное заведеніе Анаева. Встрепенулась недужная братія; вопросъ, гдѣ поселиться, требовалъ немедленнаго разрѣшенія.

— Вы куда?

— Думаю къ Постникову.

— Что вамъ за охота ѣхать къ этому господину? У него прошлаго года семь человѣкъ отправились на тотъ свѣтъ.

— Онъ-то чѣмъ виноватъ.

— Какъ чѣмъ? Помилуйте! Кумыса не достаетъ, кормитъ скверно, деретъ въ тридорога. Нашли мѣсто.

— А вы куда?

— Да въ степь махнуть хочу.

— Экъ васъ куда нелегкая несетъ!

— Спаси васъ силы небесныя отъ эдакаго несчастія!

— Говорятъ вотъ, у Анаева хорошо. Къ нему что ли?

— Ну, батюшка, поздравляю. Не опротивѣлъ еще петербургскій Излеръ, такъ съ самарскимъ хотите познакомиться. Да вѣдь вы тамъ изжаритесь черезъ двѣ недѣли; тамъ тѣни меньше, чѣмъ подъ этой трубой.

— Не ѣздите къ Анаеву. Тамъ въ гробъ уложитъ олна Музыка.

— Поѣдемте къ Чарыкову!

— Благодарю за предложеніе, только не могу воспользоваться, да и вамъ не совѣтывалъ бы.

— Да почему же?

— А потому, что тамъ нашего брата, какъ свиней, въ хлѣва запираютъ. Мало, видно, старыхъ болѣстей, новыхъ захотѣли. Поѣзжайте.

— Вотъ Чембулатовъ…

— Нашли кого! Мой пріятель жилъ у него. Степь голая, тоска смертельная. Брюхо одной бараниной набиваютъ, а дерутъ какъ и вездѣ.

— Про всѣхъ говорятъ дурно. Мало ли что говорятъ про Постникова, да я не вѣрю.

— Книжку должно быть прочитали. Разочаруетесь, разочаруетесь.

— И вы не разочаруйтесь въ вашемъ Анаевѣ.

— Онъ такой же мой, какъ и вашъ.

Дѣло между недужной братіей доходитъ чуть не до драки.

Данъ свистокъ, страсти утихли, начались прощанья и пожеланья.

— Выздоравливайте же!

— Надобно бы.

— Чего думать: ѣдемте къ Чембулатову.

— Ни за что!

— Ну желаю всего лучшаго.

— Что же, тайна-то будетъ открыта?

— Нѣтъ.

— Полно же вамъ.

— Къ Постникову.

— Браво! Вмѣстѣ!

Какъ стая голодныхъ волковъ набрасываются на недужную братію извозчики; геркулесовскій кулачище будочника, нестѣсняющійся въ своихъ симпатіяхъ къ мордобитію, едва спасаетъ ихъ отъ преждевременной смерти {Нельзя представить себѣ глупѣе положенія больного, въ первый разъ отправляющагося на кумысъ; пустозвонныя рекламы и пароходная ругань — его единственные путеводители. «Гдѣ лучше? гдѣ поселиться мнѣ на эти два, три мѣсяца?» спрашиваетъ онъ себя въ недоумѣніи.

Къ глубокому сожалѣнію, мы отказываемся быть полезными въ разрѣшеніи этого насущнаго для больныхъ вопроса. Изъ нашихъ собственныхъ наблюденій и изъ многочисленныхъ разсказовъ, слышанныхъ отъ другихъ, мы пришли къ убѣжденію, что вездѣ «получше», вездѣ «одинъ чортъ на дьяволѣ».}.

II. Степное леченіе.

Съ кумысомъ и его дѣйствіемъ на организмъ русское общество начало знакомиться въ первыхъ годахъ настоящаго столѣтія, широкіе же размѣры кумысолеченіе приняло только Въ ближайшее къ намъ время — въ пятидесятыхъ годахъ; его подняли во-первыхъ желѣзныя дороги и пароходы, а во-вторыхъ переносъ главныхъ пунктовъ леченія изъ глубины оренбургскихъ и самарскихъ степей въ мѣстности, расположенныя въ ближайшемъ разстояніи отъ Самары.

Безспорно «настоящій», степной кумысъ по своимъ достоинствамъ выше приготовляемаго въ лечебницахъ, но его достоинства совершенно парализируются условіями, изъ суммы которыхъ слагается степная жизнь. Заѣхавъ въ степь, больной, въ продолженіе двухъ-трехъ мѣсяцевъ, становится отрѣзаннымъ ломтемъ отъ всего остальнаго, цивилизованнаго міра; его новый міръ заключается въ кибиткѣ, въ лошадяхъ и баранахъ, въ подавляющей своимъ однообразіемъ степи, да въ грязныхъ хозяевахъ этой степи башкирахъ. Живется привольно при такихъ условіяхъ, при такой обстановкѣ только тому же башкиру, но ужь никакъ не «больному сыну больного вѣка». Безпредѣльность, однобразіе степи, съ ея ничѣмъ незаслоняемымъ горизонтомъ, съ ея невозмутимой, могильной тишью, на первыхъ порахъ имѣетъ свою прелесть, свое обаяніе, но въ концѣ концовъ эта нескончаемая, выжженная солнцемъ земля доводитъ больного до мучительнаго раздраженія: онъ готовъ отдать все, чтобы только глазъ могъ остановиться на какомъ нибудь бугрѣ, на оврагѣ съ бьющимъ родникомъ, на синѣющемъ вдали лѣсѣ. Въ болѣзненномъ раздраженіи, отыскивая предметъ, на которомъ можно было бы отдохнуть, успокоиться, больные доходятъ до-галлюцинацій, — они живутъ ими и живутъ для того только, чтобы (когда, благодаря случайному столкновенію съ дѣйствительностію, разобьется міръ грезъ) еще мучительнѣе отозвалось на разшатавшемся организмѣ это ничѣмъ непрерываемое однообразіе, эта гробовая тишина. Тяжелое впечатлѣніе, производимое голой, безконечной равниной, постоянно поддерживается всей обстановкой башкирскаго кочевья. Здѣсь каждый шагъ напоминаетъ больному, что онъ попалъ въ самую суть дикой, первобытной жизни, нетронутой никакими «вѣяніями». Больному дается кибитка (изъ кошмы), полная «всякія скверны», кишащая гадами, и насѣкомыми. Въ этой кибиткѣ нѣтъ защиты ни отъ зноя, ни отъ дождя. Въ знойные дни (тянущіеся иногда по цѣлымъ мѣсяцамъ, безъ капли дождя), когда термометръ показываетъ 30°, когда земля раскаляется до невозможности ходить, въ кибиткѣ стоитъ страшная духота. Напрасно больные, подражая башкирамъ, раздѣвшись до нага, ложатся на полу и, приподнявъ края кибитки, ждутъ: авось изъ степи пахнетъ прохладой; вмѣсто прохлады оттуда, точно изъ печки, обдаетъ сухой, горячій воздухъ. Въ дождь сквозь швы и дыры кошмы, ручьемъ льетъ вода, въ кибиткѣ стоятъ лужи жидкой грязи. Степные ураганы (особенно ночью) часто съ корнемъ рвутъ убогія пристанища. Застигнутый врасплохъ, подъ потоками дождя, при эффектномъ освѣщеніи ежеминутно сверкающей молніи, больной по неволѣ долженъ «пребывать въ области безпечальнаго созерцанія» расходившихся стихій. Человѣку съ желѣзнымъ здоровьемъ, башкиру, сроднившемуся съ степными сюрпризами, подобныя ванны проводятъ, хоть и не всегда, даромъ, но не такъ легко отдѣлываются отъ нихъ люди съ разбитымъ организмомъ: случается, что ночная ванна служитъ больному послѣднимъ омовеніемъ; послѣ нея у ключа «живой воды» — кумыса — роется одинокая, степная могила. Но этимъ не исчерпываются неудобства степнаго леченія. Всемогущія деньги оказываются въ степи часто безсильны; на нихъ ничего и негдѣ достать; больной долженъ запастись походной аптекой, походной кухней, забирать съ собой цѣлые вороха табаку, чая и проч. Счастье больнымъ, если по близости кочевки есть русскій хуторъ, тамъ они могутъ (хотя и не всегда) найдти хлѣбъ, кусокъ говядины, въ противномъ случаѣ цѣлое лѣто они должны пробавляться одной бараниной, черезъ недѣлю производящей на желудокъ такое же впечатлѣніе, какъ степь на глаза. Башкиры, приготовляютъ масло, творогъ, но все, что выходитъ изъ ихъ рукъ отличается такой нечистоплотностью, что достаточно разъ взглянуть на предметъ, чтобы потомъ отказаться навсегда отъ желанія испробовать вкусъ его. Въ степи есть нѣсколько привилегированныхъ мѣстностей, куда стекаются больные (напр. по рѣкѣ Каралыкъ); если въ партіи кумысниковъ найдется человѣкъ забравшій съ собой повара, въ такомъ случаѣ остальные должны считать себя родившимися подъ особеннымъ покровительствомъ неба, иначе имъ придется или умирать съ голоду, или самимъ подвизаться на поприщѣ кулинарнаго вскуства, — призывать же на помощь «дѣтей степей» невозможно: разъ потому, что все ихъ умѣнье ограничивается приготовленіемъ шашлыка и лепешекъ изъ кобыльяго творога, а главное потому, что самый притупленный петербургскими кухмистерскими желудокъ не въ состояніи переварить ихъ отвратительно грязной стряпни. Въ степи больной остается совершенно безпомощнымъ: какое бы развитіе ни принимала болѣзнь, какими бы новыми симптомами ни выражалась она, — облегчить страданія, направить къ лучшему исходъ болѣзни, здѣсь положительно некому. Все медицинское знаніе башкира ограничивается, тремя словами: «ашай, бачка, кумысъ», и чѣмъ больше «ашаеть» больной кумыса, тѣмъ, по мнѣнію чумазаго эскулапа, лучше, спасительнѣе; больного рветъ — «ашай, бачка, кумысъ», больного изнуряетъ поносъ — «ашай, бачка, кумысъ»: хотите слушаться, — «ашайте», и какъ разъ доашаетесь до того, отъ чего бѣжали; хотите не слушаться, поступайте какъ совѣтуетъ собственное знаніе, хотя бы оно немногимъ отличалось отъ башкирскаго ашай. Кромѣ кумыса, въ башкирской медицинѣ есть еще одно средство (универсальное, отъ всѣхъ болѣзней), это лошадиное сало съ примѣсью меда и какой то дряни; обыкновенный пріемъ этого степного средства — стаканъ. Есть храбрецы, рѣшающіеся принимать отраву, но мы не совѣтуемъ; изъ числа нѣсколькихъ примѣровъ вліянія лошадинаго лекарства на человѣческій организмъ, укажемъ одинъ: больной чувствовалъ стѣсненіе въ груди: послѣ лекарства его стало рвать кровью, стѣсненіе увеличилось и онъ вскорѣ отправился къ отцамъ. Конечно, нечего и говорить, что въ степи больные должны окончательно отложиться отъ дѣлъ міра, сего: между ними и міромъ гдѣ пущены корни, залегла дѣвственная первобытная степнина, въ которой нѣтъ ни телеграфовъ, ни почтъ; газета становится уже недосягаемой роскошью; старому номеру, попавшему сюда случайно, въ видѣ обертки, рады какъ старому другу, его читаютъ съ жадностью отъ строки до строки.

Не исчисляя другихъ неудрбствъ, присущихъ степному леченію, мы думаемъ, что и указанныхъ нами достаточно для того, чтобы понять ихъ вліяніе на больныхъ: проживъ двѣ-три недѣли, больные проклинаютъ часъ, когда напутствуемые благословеніями сбывавшаго ихъ доктора, рѣшились они искать спасенія у степного ключа «живой воды»: забывая цѣль съ которой тащились сюда сотни, тысячи верстъ, они думаютъ только о томъ, чтобы скорѣе, не дождавшись конца леченія, бѣжать отъ этой дѣвственной природы съ ея дикими дѣтьми.

Спекуляція на счетъ человѣческаго здоровья вызвала въ послѣднее время существованіе особыхъ лечебныхъ заведеній, спеціально предназначенныхъ для пользованія кумысомъ. Насколько велика потребность въ подобнаго рода заведеніяхъ, а отсюда насколько выгодно учрежденіе ихъ, мы укажемъ теперь на одинъ только фактъ: лѣтъ восемь тому назадъ вблизи Самары не существовало ни одного, кумысолечебнаго заведенія, въ настоящее же время ихъ уже пять: Постникова, Анаева, Чембулатова, Чарикова и Журавлева.

Но если увеличеніе числа больныхъ, въ связи съ неудобствами степной жизни, вызвало на свѣтъ Божій существованіе кумысолечебныхъ заведеній, то, съ своей стороны, и кумысолечебныя заведенія оказываютъ огромное вліяніе на увеличивающійся съ каждымъ годомъ наплывъ въ Самарскій край лицъ, желающихъ пользоваться кумысомъ. Не смотря на удобства кумысолечебныхъ заведеній, все же обстановка жизни здѣсь уже приближается къ цивилизованной. Паціентъ, привезшій съ собой туго набитый кошелекъ и достаточный запасъ здоровья, имѣетъ полную возможность разнообразить здѣсь свою жизнь стаканомъ шампанскаго, страсбургскимъ пирогомъ и прочими благами. Благодаря этому обстоятельству, кумысолеченіе измѣнило свой характеръ, оно вызвало существованіе новаго типа недужной братіи: прежде въ степь, на кумысъ, ѣхалъ только тотъ, передъ кѣмъ въ ближайшемъ будущемъ разстилалась торная дорога на кладбище; нынѣ огромное большинство недужной братіи о кладбищѣ и о страданіяхъ не помышляютъ; если смерть и грозитъ имъ, «то изъ прекраснаго далека». У каждаго въ организмѣ найдется и предлогъ лечить эту болѣзнь; подъ прикрытіемъ этихъ-то, болѣе воображаемыхъ, чѣмъ дѣйствительныхъ болѣзней, являются въ кумысолечебныя заведенія промотавшіеся франты, ищущіе богатыхъ невѣстъ (благо тотъ край славится пшеницей и капиталами), дѣвы разсчитывающія на перемѣну обстановки, какъ на средство найдти законнаго друга сердца, барыни, желающія перемѣнить законнаго друга на незаконнаго, но болѣе пріятнаго, и проч. Петербургъ, съ его редакціями и департаментами, съ его мансардами и подвалами, съ его дороговизной, болотами и міазмами, наконецъ съ его камеліями, Борелями, Дюссо, — больше другихъ мѣстностей высылаетъ потребителей башкирскаго напитка; толпами стремятся къ «ключу живой воды» его гемороидальные, желтозеленые съ впалой грудью труженики, толпами спѣшатъ сюда его же, то испитые, то сіяющіе счастіемъ и здоровьемъ фланеры и барыни. Благодаря наплыву послѣдняго сорта страдальцевъ, кумысныя заведенія успѣли уже превратиться въ лечебноувеселительныя: это тѣже «воды», куда являются вмѣстѣ и праздность, незнающая, что дѣлать съ собой, и дѣйствительныя страданія. Фарсъ жизни идетъ здѣсь рука объ руку съ тяжелой драмой, самоуслаждающая пошлость уживается рядомъ съ разбитой до конца жизнью. Говоръ, смѣхъ, глупыя рѣчи, румяна, саженные шлейфы, «шопотъ, робкое дыханье, трели соловья», глухой кашель и стоны умирающихъ сливаются въ странный концертъ подъ этимъ знойнымъ степнымъ небомъ.

III. Посвящается докторамъ.

Пароходы и желѣзныя дороги облегчили доступъ къ башкирскому источнику живой воды, кумысолечебныя заведенія, рекламы и докторское невѣжество съ каждымъ годомъ увеличиваютъ толпы недужной братіи.

О достоинствахъ рекламъ мы распространяться не будемъ; больше чѣмъ странно относиться серьезно къ «Одалискъ — талисманъ красоты», «Нѣтъ болѣе почечуя!» «Ахъ какіе подстаканники» и т. под.; рекламы же о дѣйствіи кумыса на организмъ совершенно тождественны съ этими произведеніями расходившейся фантазіи торгашей; достаточно, если мы укажемъ на обѣщаніе Нестора кумысолеченія, доктора Постникова (зри его брошюру о кумысѣ) превратить посредствомъ кумыса каждую женщину въ граціознѣйшее созданіе.

Доказать докторское невѣжество и шарлатанство по части кумысолеченія, не будучи даже спеціалистомъ, не трудно.

На сотню докторовъ, сплавляющихъ караваны своихъ паціентовъ на кумысъ, врядъ ли придется одинъ, который на мѣстѣ изслѣдовалъ бы, хотя поверхностно, вліяніе на организмъ рекомендуемаго метода леченія, познакомился бы съ условіями обстановки жизни своихъ паціентовъ. Успѣхъ леченія (кромѣ, конечно, правильности діагноза) зависитъ еще отъ знанія химическаго состава того средства, которое предполагается давать больному; не знавши химическаго состава тѣла, вводимаго въ организмъ, нельзя предвидѣть и регулировать метаморфозы, имѣющія образоваться въ организмѣ; безъ этого знанія леченіе низводится на степень шарлатанизма, знахарства. Кумысъ — вещь новая, необслѣдованная; наука къ нему еще не прикасалась; кругозоръ докторовъ ограничивается здѣсь только знаніемъ, что кумысъ приготовляется изъ кобыльяго молока, да что въ учебникахъ онъ извѣстенъ подъ именемъ lac fermentatum, vinum lactis; все же остальное для нихъ «покрыто мракомъ неизвѣстности». Чтобы показать, насколько жалки научныя изслѣдованія кумысолеченія, приведемъ результаты двухъ анализовъ, даже не кумыса, но только первоначальнаго вещества, изъ котораго онъ получается, — кобыльяго молока:

Разница, какъ видите, громадная, прямо указывающая на несовершенство и несостоятельность того или другого анализа.

Кумысъ — это кобылье молоко, приведенное въ броженіе. Извѣстно, что органическія вещества, вслѣдствіе броженія, испытываютъ такія метаморфозы, что въ веществѣ, подвергнутомъ процессу броженія, часто не остается ни одного изъ элементовъ въ томъ видѣ, въ какомъ находились они до начала процесса броженія. Изъ чего состоитъ кумысъ?

На этотъ вопросъ одинъ изъ спеціалистовъ кумысолеченія, докторъ Полубенскій, въ своей брошюрѣ, очень скромно и кратко отвѣчаетъ: «полнаго точнаго химическаго анализа кумыса (а гдѣ же не полный-то, хоть какой ни на есть, немудрящій?), сколько мнѣ извѣстно, до сихъ поръ еще не произведено», и затѣмъ, описывая свои подвиги на поприщѣ кумысолеченія, въ утѣшеніе себѣ и въ назиданіе другимъ, прибавляетъ: «мои усилія опредѣлить количество нѣкоторыхъ составныхъ частей кумыса приводили къ такимъ неожиданно-разнообразнымъ результатамъ, что охладили желаніе подвести подъ какія нибудь общія цифры содержаніе даже главныхъ составныхъ частей этого напитка».

Какъ видите, знаніе доктора-спеціалиста ограничивается нулемъ, спрашивается: какой же цифрой можетъ быть измѣрено знаніе докторовъ не спеціалистовъ, въ глаза невидавшихъ башкирскую живую воду?

Знахари лечатъ по опыту; этотъ опытъ сложился, въ продолженіе цѣлыхъ вѣковъ, изъ громадной массы наблюденій; за докторами, посылающими больныхъ на кумысъ, нѣтъ даже добродѣтели знахарей — эмпиризма. Единственную возможность произвести наблюденія надъ дѣйствіемъ кумыса на организмъ представляютъ степь и кумысолечебныя заведенія; тамъ, имѣя подъ рукой сотни больныхъ со всевозможными недугами и добросовѣстно изслѣдуя ихъ по крайней мѣрѣ раза три въ недѣлю, можно было бы, въ продолженіи четырехъ-пяти лѣтъ, составить богатый рядъ наблюденій и изъ этихъ наблюденій вывести общія начала. Еслибы эти начала и не выдерживали строгой критики (по отсутствію химическаго анализа самого кумыса), то, во всякомъ случаѣ, они были бы несомнѣнно полезнѣе современнаго невѣжества, прикрывающагося жалкими фразами, повыдерганными изъ медицинскихъ учебниковъ. Между тѣмъ о подобнаго рода наблюденіяхъ и выводахъ нѣтъ и не можетъ быть рѣчи въ настоящую минуту; объ нихъ никто и не заботится. Чумазый башкиръ знаетъ только свое: «ашай, бачка, кумысъ», въ цивилизованныхъ кумысолечебныхъ заведеніяхъ больныхъ дважды взвѣсятъ (объ этомъ единственно ученомъ пріемѣ мы скажемъ впослѣдствіи подробнѣе), прочтутъ въ назиданіе ученую диссертацію «о благотворномъ вліяніи кумыса на организмъ», при случаѣ посовѣтуютъ: «кушайте десять стакановъ» вмѣсто одинадцати, изрѣдка же попадающіеся на кумысѣ иногородніе эскулапы уподобляются зефирамъ: порхнутъ и скроются.

На какихъ же основаніяхъ, не имѣя подъ рукой ни химическаго анализа, ни даже эмпирически выработанныхъ общихъ началъ, заставляютъ наши мудреные врачи своихъ паціентовъ глотать громадные пріемы lac fermentatum? Какимъ путемъ приходятъ они къ заключенію, что башкирская «живая вода» не послужитъ къ ускоренію поѣздки въ Елисейскія поля?

Спросите отвѣта на эти вопросы у доктора, посылающаго васъ на кумысъ, да кстати же спросите его: честно ли ставить на карту здоровье и жизнь другихъ?

Конечно, спеціалистъ, пріѣхавшій на кумысъ, могъ бы познакомить публику съ болѣе блестящими доказательствами полнѣйшаго невѣжества своихъ собратій, но и на нашу долю выпала сотня примѣровъ, по которымъ весьма основательно можно было придти къ заключенію о степени блаженнаго невѣденія даже звѣздъ первой величины медицинскаго міра: на кумысѣ мы встрѣчали больныхъ желудочнымъ катарромъ, развившимся вслѣдствіе застоя крови, при хроническомъ страданіи сердца; первые пріемы кумыса производили у такихъ больныхъ сердцебіеніе, дальнѣйшіе же вызывали лихорадочные пароксизмы; черезъ двѣ-три недѣли эти больные окончательно превращались въ мертвецовъ; встрѣчали беременныхъ женщинъ, у которыхъ кумысъ вызывалъ рвоту, грозившую произвести выкидышъ плода; нервные больные испытывали отъ кумыса страшныя головныя страданія, заставляющія ихъ кричать на все заведеніе; у страдавшихъ бугорчаткой легкихъ первые стаканы кумыса вызывали кровохарканіе и т. д. Достаточно было докторамъ самаго поверхностнаго знакомства съ свойствами кумыса (между прочимъ, возбужденіе кровеносной системы), чтобы избавить всѣхъ этихъ больныхъ отъ лишнихъ тратъ и страданій.

Мы не говоримъ здѣсь о массѣ больныхъ съ развитіемъ бугорчатки въ послѣднемъ періодѣ или о тѣхъ больныхъ, у которыхъ всѣ признаки указывали на присутствіе рака въ кишечномъ каналѣ; ихъ слало на кумысъ уже не блаженное невѣжество, но безчеловѣчная недобросовѣстность: тащись за смертью хоть тысячу верстъ, отравляй послѣднія минуты одиночнымъ, безпризорнымъ страданіемъ, но только умирай не на нашихъ глазахъ, не роняй нашу практику.

Отсылая, по пословицѣ: «куда кривая ни вынесетъ», больныхъ на кумысъ, доктора предписываютъ (нельзя безъ предписаній и «сухихъ тумановъ»: честь знамени того требуетъ) непремѣнное соблюденіе нѣкоторыхъ правилъ, при употребленіи lac fermentatum: такъ, при обнаруживающемся поносѣ, паціентъ долженъ пить кумысъ крѣпкій, при противоположномъ явленіи — слабый и проч. Подобное раздѣленіе кумыса (на крѣпкій, средній и слабый) существуетъ только въ пылкомъ воображеніи докторовъ и въ рекламахъ, которымъ они вѣрятъ на слово, а потому и исполненіе спасительныхъ совѣтовъ является здѣсь такъ же, возможнымъ, какъ возможно исполненіе большинства докторскихъ предписаній, даваемыхъ бѣднякамъ: «спокойствіе духа, легкая, но питательная пища, благопріятный климатъ Италіи и проч.» Ближе къ истинѣ кумысъ слѣдуетъ дѣлить на порядочный (встрѣчающійся впрочемъ, какъ рѣдкость), плохой и отвратительно-гадкій (встрѣчающіеся всплошную). Послѣдніе виды кумыса добываются двоякимъ путемъ: или посредствомъ безцеремоннаго разведенія кумыса водой и кобыльимъ молокомъ (бурда эта обладаетъ гнуснѣйшимъ, возбуждающимъ тошноту, вкусомъ) или посредствомъ превращенія кумыса (отъ долгаго стоянія) въ уксусъ. Встрѣчаются больные съ геройствомъ, достойнымъ лучшей участи, глотающіе и тотъ и другой видъ отравы, въ продолженіе цѣлыхъ недѣль, но большинство больныхъ пьетъ обыкновенно въ этотъ періодъ стаканъ-два кумыса въ день (чтобы успокоить совѣсть), и только когда вмѣсто бурды появится напитокъ болѣе удобоваримый и менѣе опасный — съ лихвой вознаграждаетъ себя за потерянное.

Докторамъ, считающимъ излишнимъ личное знакомство съ кумысными порядками, совѣтуемъ подумать: какое, напримѣръ, вліяніе можетъ произвести стакановъ сорокъ кумыса, выпитыхъ въ продолженіе сутокъ, при страданіяхъ мочеваго пузыря (и такихъ посылаютъ на кумысъ), или уксусъ при катаррѣ кишокъ, при образованіи кислотъ, требующемъ употребленія противокислотныхъ средствъ?

Посылая своего паціента глотать башкирскую «живую воду», докторъ не преминетъ, въ видѣ утѣшенія, указать ему на нѣсколько случаевъ «чудотворнаго» дѣйствія кумыса. Въ кумысолечебныхъ заведеніяхъ и степяхъ, конечно, стараются придать особую важность этимъ разсказамъ, тамъ назовутъ даже имена, отчества, званія мертвецовъ, поднятыхъ на ноги «живой водой». Всѣ эти разсказы относятся преимущественно къ бугорчаткѣ. Безспорно, съ точки зрѣнія гуманизма, подобное утѣшеніе похвально: заставляя человѣка тащиться сотни, тысячи верстъ, зачѣмъ же отнимать у него надежду, но цѣнность этихъ разсказовъ подрывается до весьма значительной степени нижеслѣдующими обстоятельствами: самые опытные діагносты, ошибаясь сплошь и рядомъ въ опредѣленіяхъ свойства болѣзни, придаютъ ей характеръ болѣе серьезный, чѣмъ она имѣетъ на самомъ дѣлѣ, или принимаютъ симптомы, только предшествующіе болѣзни, за самую болѣзнь. Слѣдовательно, болѣзнь, окрещенная докторомъ чахоткой, не всегда еще чахотка. Это во-первыхъ. — Во-вторыхъ: на кумысѣ, указывая пять-шесть случаевъ воскресеніи изъ мертвыхъ, обыкновенно скромно умалчиваютъ о сотнѣ примѣровъ, гдѣ судьба оказывалась менѣе благосклонной къ людямъ. Затѣмъ, бугорчатка легкихъ, хотя и принадлежитъ къ числу самыхъ неумолимо послѣдовательныхъ недуговъ, но извѣстно, что и въ этой послѣдовательности встрѣчаются исключенія. Наука не выяснила еще причины этихъ отступленій, а потому и не нашла средствъ ввести въ организмъ тѣ элементы, присутствіе которыхъ обусловливаетъ происхожденіе отступленій. Чахоточнымъ указываютъ, какъ на средство спасенія — жизнь въ конюшняхъ, въ сосновыхъ домахъ, заставляютъ ихъ дышать воздухомъ, напитаннымъ дегтярными парами, даютъ имъ нефть, рыбій жиръ и проч. На массу случаевъ, гдѣ болѣзненный процессъ заканчивался смертью, конечно, придется нѣсколько примѣровъ противоположнаго исхода, но ни одинъ (добросовѣстный) врачъ не скажетъ, что въ данномъ случаѣ именно въ его-то методѣ и заключалось спасеніе. Въ прошломъ году мы встрѣтили больного; лучшіе доктора нашли у него чахотку и приговорили къ смерти; однакожъ, проживъ лѣто въ лѣсу и немилосердно истребляя парное молоко, онъ не только остался въ живыхъ, но пополнѣлъ и поздоровѣлъ до невѣроятія. Конечно, лѣснымъ воздухомъ дышали тысячи чахотныхъ, однакоже лѣсъ и молоко не только не воскресили ихъ, но даже на лишній часъ не замедлили путешествія ad patres. Отчего подобнымъ отступленіямъ не быть на кумысѣ? При громадной цифрѣ больныхъ, онѣ должны встрѣчаться тамъ чаще, чѣмъ гдѣ бы то ни было. Указывать же на кумысъ, какъ на причину этихъ отступленій, по крайней мѣрѣ, очень смѣло.

IV. Образцы европейско-башкирскихъ порядковъ.

Взгромоздившись на чемоданы и узлы, питая болѣе или менѣе свѣтлыя надежды, тащится «солнцемъ палимая» недужная братія къ землѣ обѣтованной. Пыль огромнымъ столбомъ виситъ въ воздухѣ, миріады мошекъ лѣзутъ въ носъ, ротъ, уши. Изъ-за горы, въ массѣ зелени, показалось, наконецъ, людское жилище. Въ предвкушеніи отдыха и исцѣленія недуговъ, сильнѣе бьется сердце недужной братіи.

— Квартиру прикажете, или баракъ? — первый вопросъ, которымъ встрѣчаютъ больного.

Уловивъ на лицѣ прибывшаго признакъ недоумѣнія, путеводитель по землѣ обѣтованной смекаетъ, что имѣетъ дѣло съ новичкомъ, впервые попавшимъ на кумысъ, и, уже игнорируя самое существованіе бараковъ, ведетъ показывать «квартиры».

Жилье, предназначенное для недужной братіи, дѣлится (что видно и изъ предложенія путеводителя) на два сорта: одно, по виду и содержанію, составляетъ «нѣчто» похожее на жилище образованныхъ народовъ, другое — переноситъ воображеніе цѣликомъ во времена первобытныя, до-историческія, когда человѣкъ впервые познакомился съ употребленіемъ топора. Первое именуется — квартирами, второе — бараками, ближе же къ истинѣ — собачьими конурами. «Нѣчто», приближающее «квартиры» къ жилищамъ образованныхъ народовъ, заключается: въ бѣлой краскѣ (дикіе шалашей не красятъ), въ большихъ окнахъ (дикіе довольствуются отдушиной), въ стулѣ и диванѣ (дикіе довольствуются обрубкомъ), все же остальное и «въ квартирахъ» напоминаетъ больнымъ, что рубежъ Европы перейденъ, что отселѣ начинается первобытная Башкирія.

— Это что же такое? — спрашиваетъ больной, тыкая въ зіяющія по всѣмъ направленіямъ огромныя щели своего европейско-башкирскаго жилья.

— Щели-съ — преспокойно, какъ о предметѣ весьма обыкновенномъ, отвѣчаютъ ему.

— Но вѣдь, согласитесь, что подобная вентиляція не составляетъ особаго удобства для меня, человѣка больного.

— Не безпокойтесь, это мы сейчасъ…

Является малый и набиваетъ щели какимъ-то дермомъ. Это дермо сохнетъ и на другой день вываливается, такъ что больному, во все остальное время, предоставляется полное право, совершенно даромъ любоваться изъ щелей пейзажами и слушать мелодичное завываніе степного вѣтра.

Во все время оперированія щелей (часъ или болѣе) посредствомъ дерма, слухъ больного услаждается разсказами объ историческомъ значеніи мѣстности и о чудесныхъ исцѣленіяхъ, происшедшихъ въ предназначенномъ помѣщеніи.

И за подобныя-то «квартиры», гдѣ вы коченѣете отъ холода, гдѣ свободно гуляетъ степной вѣтеръ, гдѣ десять разъ можно умереть, прежде, чѣмъ кто нибудь догадается заглянуть къ вамъ, гдѣ, словомъ, больной на каждомъ шагу натыкается на полнѣйшее и самое грубое невниманіе къ его нуждамъ, дерутъ цѣны, негрезившіяся въ задушевныхъ мечтахъ самому алчному петербургскому домовладѣльцу: комната въ 8 шаговъ длины и 5 ширины (въ Петербургѣ «отъ жильцовъ съ небелью» — 5 рублей) стоитъ здѣсь 20 рублей въ мѣсяцъ; комната, раздѣленная досчатыми перегородками на четыре клѣтки (въ Павловскѣ дача, несравненно лучшая, — 50 рублей въ лѣто) стоитъ здѣсь 90 рублей въ мѣсяцъ.

Какова провинція-то!

Въ «квартирахъ» живутъ сливки недужнаго общества, въ баракахъ — недужная голь. Но если жилища сливокъ такъ плохи, каковы же должны быть конуры голи?

«Бараки» скрыты въ тѣни древесъ (чтобъ глаза не мозолили), но приближеніе къ нимъ узнается довольно далеко: посреди лѣсныхъ ароматовъ, начинаютъ бить въ носъ вовсе не ароматическіе продукты гніенія. Эти продукты исходятъ изъ огромныхъ кучъ всякой мерзости, возвышающихся въ преддверіи бараковъ. Баракъ — это двѣ темныя, сырыя собачьи конуры, сколоченныя изъ досокъ и помѣщенныя подъ одной крышей (плата за каждую конуру 7 рублей въ мѣсяцъ). По всей вѣроятности, любознательный строитель этихъ конуръ имѣлъ первоначальной цѣлью произвести опыты надъ выносливостью человѣческаго организма при всевозможныхъ гадостяхъ; но впослѣдствіи эта благая цѣль была покинута и бараки превращены въ постоянныя жилища. Прислуга относится съ презрѣніемъ къ барачникамъ, а потому ихъ жилища не убираются по цѣлымъ недѣлямъ. Солнечный лучъ никогда не прокрадется въ баракъ: нищенская обстановка барака (деревянная койка и колченогій столъ), кучи сора, валяющагося по полу, сырость и темнота — производятъ невыносимо тяжелое впечатлѣніе, даже на здороваго, случайно заглянувшаго сюда человѣка. По бараку свободно ходитъ вѣтеръ, чрезъ крышу его такъ же свободно проникаетъ дождь. Въ холодные дни и ночи тамъ житья нѣтъ. А между тѣмъ именно въ этихъ-то конурахъ и живетъ большинства дѣйствительныхъ страдальцевъ; здѣсь чаще всего можно слышать характерный кашель чахоточнаго, встрѣтить сумрачно-печальныя лица, въ каждой чертѣ которыхъ написано, что житейская борьба приходитъ къ концу, что больному недолго осталось тянуть печальную пѣсню. Бараки разбросаны по лѣсу, въ значительномъ разстояніи другъ отъ друга; одна прислужница имѣетъ въ своемъ попеченіи нѣсколько конуръ. Докричаться больному прислуги нѣтъ никакой возможности. Днемъ лежать въ баракѣ, относительно, сносно: свой братъ кумысникъ завернетъ и сдѣлаетъ, что можетъ, но ночью — издыхай больной, какъ собака, огнемъ гори его нутро, — ему никто не плеснетъ глотка воды, его зовъ и стоны только не дадутъ спать сосѣду и вырвутъ изъ его наболѣвшей груди пожеланіе скорѣе и навсегда замолкнуть имъ…