Непомнящие родства (Соколовский) — ДО

ОСТРОГЪ И ЖИЗНЬ

(ИЗЪ ЗАПИСОКЪ СЛѢДОВАТЕЛЯ)

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА И. Г. ОВСЯННИКОВА

1866.

НЕПОМНЯЩІЕ РОДСТВА.

Сидѣли въ острожной камерѣ, подъ № 8, «непомнящіе родства.» Счетомъ ихъ было двое: Акимъ, по прозванію Ходокъ, и Чудило, безъ всякаго христіанскаго имени. Попались они на гумнѣ: солдаты, квартировавшіе въ деревнѣ Буравкахъ, спящими ихъ накрыли. Ходокъ и Чудило были (по крайней мѣрѣ въ минуту захвата) бродяги исправскіе, не голодающая голь: костюмы ихъ состояли изъ ситцевыхъ рубахъ, плисовыхъ шгаповъ, чуекъ довольно тонкаго сукна и высокихъ сапоговъ съ напускомъ, — съ виду, словомъ, зажиточные мѣщане. Въ карманахъ у каждаго изъ бродягъ имѣлось цѣлковыхъ по пяти денегъ, да въ онучахъ бумажками завернуто цѣлковыхъ по сорока. Ходокъ и Чудило отдались въ солдатскія руки безъ всякаго сопротивленія, хотя около нихъ и лежало по здоровенному кистеню; — полагать должно, что въ этомъ случаѣ ихъ одолѣла не трусость, а простой расчетъ: народу на гумно ввалилось много, съ разными дреколіями, — что тутъ подѣлаешь? бока намнутъ, а себя не спасешь. Зачѣмъ попали Ходокъ и Чудило на гумно, и именно въ деревнѣ Буравкахъ, — путь-ли въ другое мѣсто черезъ Буравки лежалъ, или затѣвали они что въ этой мѣстности, — о томъ кромѣ ихъ же, Ходока и Чудилы, никто доподлинно не зналъ, а они, какъ настоящіе бродяги, объ этомъ любопытномъ предметѣ больше помалчивали, или остроуміемъ отдѣлывались.

Впрочемъ, прежде, чѣмъ подробнѣе разсказывать о Ходокѣ и Чудилѣ, дѣлаю отступленіе.

Надо замѣтить, что слѣдователю едва ли приходится имѣть дѣло съ людьми нрава болѣе не унывающаго, пожалуй, болѣе веселаго, чѣмъ «съ непомнящими родства» вообще. Правда, путь каждаго бродяги — тернистый путь (отъ хорошей жизни бѣгать не зачѣмъ, не приходится); есть много вѣроятій думать, что причины, заставившія бродягу отказаться отъ общества, — были уважительными причинами, что судьба, олицетворенная въ общественныхъ условіяхъ, относилась къ нему не весьма милостиво, — все это такъ, какъ правда и то, что бродягѣ, въ дни его безцѣльнаго скитальничества, покуда не попадетъ онъ въ острогъ или не пристроится болѣе удобно къ какому нибудь «притонодержателю», — случается голодать по цѣлымъ днямъ, переносить всевозможныя атмосферическія перемѣны, имѣя кровомъ «высокій сводъ небесъ», представлять изъ себя весьма незавидное подобіе звѣря, на котораго ежеминутно готовы уськнуть представители благоустройства и благочинія; но тѣмъ не менѣе, повторяю, слѣдователю рѣдко приходится имѣть дѣло съ людьми болѣе не унывающими, чѣмъ бродяги, а если и приходится, то какъ съ исключеніями. Конечно, иногда въ-черезъ-чуръ смѣлыхъ отвѣтахъ бродяги, въ его бойкихъ движеніяхъ можно подмѣтить напускъ, своего рода куражество, похвальбу, но и подъ этимъ куражомъ много своего, такаго, что говоритъ, что имѣющійся передъ вами «непомнящій родства» — парень не промахъ, виды видавшій, а потому ни отъ какихъ дальнѣйшихъ видовъ въ смятеніе не приходящій. У инаго «непомнящаго родства» во всемъ такъ и сквозитъ славный, подзуживающій задоръ. Чиновное великолѣпіе и юридическая процедура не особенно смущаютъ бродягу, мысль о возможности столкновенія съ ними настолько буднична, обыденна для него, что онъ имѣетъ время къ ней достаточно попривыкнуть; напротивъ, мы знаемъ нѣкоторые случаи, гдѣ бродяги своимъ задорнымъ поведеніемъ смущали чиновное великолѣпіе.

Однажды представитель благоустройства вздумалъ «припугнуть» бродягу, крѣпкимъ словомъ обозвалъ. Дѣло въ присутствіи происходило, заполучилъ бродяга въ свои руки кресло, да и молвилъ сердито:

— Не трожь, сами съ усами!

Представитель и смутился.

Другой «непомнящій родства» такъ тише обошолся; кричалъ на него очень представитель за то, что тайны происхожденія своего не открываетъ, — въ бараній рогъ обѣщался согнуть. «Непомнящій родства» сначала все смирнехонько слушалъ, а потомъ:

— Слыхалъ, говоритъ, я, что такія мудреныя книги у насъ есть, кои законами именуются, и что книги тѣ и для нашего брата, бродягъ бездомовныхъ, силу свою имѣютъ. Слыхалъ я также и то, что въ законахъ сихъ, — именно въ XV томѣ, статья 171 речетъ нижеслѣдующее: «вообще въ продолженіе всего допроса стараться приводить обвиняемаго къ признанію болѣе кротостью и увѣщаніемъ, нежели строгостью. Обвиняемымъ отнюдь не чинить пристрастныхъ допросовъ, истязаній и жестокостей; но стараться обнаружить истину черезъ тщательный разспросъ и внимательное наблюденіе и соображеніе связи словъ и дѣйствій подсудимаго» (говорилъ «непомнящій родства» безъ запинки, точно по книгѣ вычитывалъ). Въ противность сему вышереченному, вашеска высокоблагородіе, вы изволите допросъ мнѣ чинить, а потому, хотя показывалъ я спервоначалу, что въ грамотѣ не свѣдущъ, однакожъ показывалъ то неправильно, въ чемъ съ чистосердечіемъ и винюсь: инокъ меня безвѣстный малую толику читать и писать научилъ, и теперича я самолично желаю показанія свои зарукоприкладствовать."

Сталъ «непомнящій родства» самолично показанія свои зарукоприкладствовать, да въ нихъ и прописалъ какими словами непотребными его представитель благоустройства ругалъ, какимъ мукамъ грозился предать, — а на тотъ грѣхъ, къ вящему несчастію представителя, свидѣтели случились; «непомнящій родства» — всѣхъ ихъ въ рукоприкладство и вклеилъ: что не клевету-де я на ихъ высокоблагородіе осмѣлюсь нести, на то и свидѣтелей выставляю, кои, полагать должно, при крестномъ цѣлованіи показать всю правду истинную не откажутся.

Такимъ образомъ и этотъ смутилъ представителя. Бывали и многіе другіе примѣры, подобные двумъ прописаннымъ.

Причинъ бойкости, которая не даетъ наступить на ногу и съ которой большинство «непомнящихъ родства» держитъ себя передъ оффиціяльнымъ и вообще признаннымъ міромъ — нѣсколько. Постараемся указать на нѣкоторыя.

Во-первыхъ:

«Непомнящій родства» привыкъ жить «своимъ умомъ», и притомъ умомъ, который находится постоянно въ напряженно-дѣятельномъ состояніи. Надѣяться бродягѣ, кромѣ себя, положительно больше не на кого и дремать некогда. Чтобы избѣжать скверной и ежеминутной возможности попасть въ острогъ, бродяга держитъ всю свою мозговую дѣятельность на сторожѣ, на чеку. Желудочныя потребности бродяги такъ-же сильны (если еще не сильнѣе, благодаря скитаньямъ и воздусямъ), — а между тѣмъ способовъ удовлетворенія этихъ потребностей очень мало: пути къ работѣ бродягѣ «всѣ заказаны»; если же и извѣстенъ притонъ, гдѣ безпашпортными не гнушаются, то разъ, надо еще добраться до него, а во-вторыхъ, часто они бываютъ настолько полны бездомовно-голоднымъ людомъ божіимъ, что въ пріемѣ новыхъ членовъ не представляется надобности; въ третьихъ-же, между хозяевами этихъ пріютовъ (и въ большей даже части) встрѣчаются жесточайшіе кулаки. Находясь подъ дѣйствіемъ двухъ силъ: надзора, глаза котораго слѣдуетъ отвести, сдѣлать такъ, чтобы онъ и видѣлъ, да ничего не видалъ, и слышалъ, да ничего не слыхалъ (что, какъ съ достовѣрностью извѣстно, до дней сихъ пріобрѣтается при помощи опредѣленныхъ и часто весьма солидныхъ гонораровъ), и желанія вознаградить себя за капиталъ затрачиваемый: на бродягу въ видѣ его содержанія, на вышеозначенный надзоръ, въ видѣ гарантіи держать при себѣ «непомнящаго родства» и за постоянный рискъ, которому, не смотря на приношенія, все-таки подвергается капиталъ и владѣлецъ его со стороны непредвидѣнныхъ обстоятельствъ, — пристанодержатели часто такимъ манеромъ жмутъ сокъ изъ попавшаго къ нимъ въ лапы «непомнящаго родства», что ему, бросившему одну законную каторгу, остается только бросить и другую — незаконную, и снова идти въ безцѣльный, широко-раскинувшійся путь. Чтобы прокормиться на этомъ широкомъ пути, представляющемъ всѣ удобства для «умертвія» съ голоду, бродяга долженъ вынянчить въ себѣ разбитную сноровку въ распознаваніи людей; бродяга долженъ чутьемъ слышать, гдѣ можно взять лаской, гдѣ силой, а гдѣ и честнымъ трудомъ. Первая ошибка его заканчивается обыкновеннымъ финаломъ: острогомъ.

Все это: постоянство опасностей, удовлетвореніе желудочныхъ и другихъ потребностей, невозможность найдти поддержку въ обществѣ, поставленномъ такъ или иначе во враждебныя отношенія, — пріучаетъ «непомнящаго родства» жить своими силами, своей личностью, не стушовываться при первомъ, выходящемъ изъ общаго уровня, случаѣ. Дѣйствительно, при допросахъ иной «непомнящій родства» такую рацею разведетъ, что слушать любо, и смотритъ такъ бойко, словно говоритъ: хоть и въ отвѣтѣ-де, стою, а все-жъ тебя, милаго друга, не испужаюсь, потому виды видывалъ всякіе, а вотъ ты-ка, судья мой праведный, пойми — правду-ли я тебѣ говорю, или, только надъ твоей милостью насмѣхаючись, небылицы въ лицахъ тебѣ развожу.

И точно другаго разомъ не раскусишь.

— Раскаяніе, — говоритъ, — восчувствовалъ, въ грѣхахъ содѣланныхъ каючись, жизнь свою открыть желаю.

— Изъ какихъ-такихъ?

— Изъ роду дворянскаго. Прозываюсь Колонтаевъ, по имени Александръ, по отечеству звали Петровичемъ.

Вглядываясь ближе, «непомнящій родства», пожалуй, смотритъ и дворяниномъ (важность даже нѣкоторая имѣется), а, пожалуй, и недворяниномъ.

— Изъ какой губерніи?

— Изъ губерніи Тульской, села-же Вихляева, отчины родительницы моей.

— Какая причина бѣгства?

— Причина бѣгства изъ дому родительницы столь ужасная, что теперича показать ее не могу. Батюшку сюда призовите, дабы онъ могъ божественнымъ словомъ утѣшенья раскаяніе мое поддержать, — бальзамъ сладостный въ душу мою нечестивую пролить.

Призывается батюшка, льется изъ устъ его обильнымъ потокомъ бальзамъ въ нечестивую душу. Солидно внимаетъ ему «непомнящій родства», только порой глубокіе вздохи, признакъ возчувствованнаго раскаянія, прерываютъ слова утѣшенія… Потокъ бальзама кончился, вслѣдъ за нимъ потокомъ полилась рѣчь дворянина Тульской губерніи. Разсказъ полонъ всѣми данными, чтобы составить изъ него потрясающую мелодраму: тутъ и любовь, и убійство, и жестокосердіе родителей, и невѣрность подруги жизни, и коварство друга, ее плѣнившаго… словомъ: все, что вамъ угодно.

Особенная-же характерность сего разсказа слѣдующая: навели справки и оказалось, что въ Тульской губерніи не только о дворянинѣ Колонтаевѣ, съ его кровавой исторіей, но и объ имѣніи то Вихляевомъ слыхомъ не слыхали.

— Какъ-же это такъ? — спросишь дворянина Тульской губерніи.

Дворянинъ смѣется.

— Эхъ, вашеско-благородіе, охота вѣрить-то вамъ нашему брату. Знамо: слова живого не скажемъ, потому такая наша линія.

— Изъ какихъ-же, значитъ?

— Изъ такихъ-же, какъ и всѣ: родила меня мать бѣличка въ сосновомъ бору и, окрестимши въ ключевой водѣ, прочь пошла, на колодѣ меня оставимши, — а потому кто такой я — самъ того до подлинности не знаю. Полагаю, что божій.

И опять дворянинъ лукаво смѣется, такъ лукаво, что-будто говоритъ: «поди-ка, хитрый человѣкъ, раскуси меня, что за птица мудреная я есть?»

Во-вторыхъ:

«Непомнящій родства» знаетъ жизнь, людей, а отсюда опять: никакая новость положенія его не пугаетъ, онъ съумѣетъ войти въ тонъ ея. Свое знаніе бродяга почерпаетъ изъ столкновенія съ личностями, хотя и темными, нерѣдко разъ десять мѣнявшими свое имя и отчество, разъ десять отрекавшимися отъ всевозможныхъ обществъ, для міра оффиціальнаго нерѣдко такъ и оставшимися «таинственными незнакомцами», но тѣмъ не менѣе личностями крайне «интересными», и интересными не вслѣдствіе своей таинственности, но вслѣдствіе того историческаго развитія жизни, тѣхъ фактовъ, которые вынудили принять эту таинственность. Да и прежде полнѣйшаго отреченія, выразившагося въ принятіи характернаго титула «непомнящаго родства», почти каждый бродяга самъ по себѣ окунался достаточно въ глубь того или другаго проявленія соціальной жизни; стало быть и прежде, до момента отреченія, почти каждый бродяга имѣлъ возможность изъ столкновеній и передрягъ воспринять достаточный запасъ жизненной опытности.

Бродяги-диллетанты, въ чистѣйшемъ значеніи этого слова, такъ сказать, въ идеалѣ, почти не существуютъ. Правда, между «непомнящими родства» встрѣчаются личности, къ которымъ какъ нельзя больше идетъ пословица «какъ волка не корми, а онъ все въ лѣсъ смотритъ», которыя, при сравнительныхъ удобствахъ жизни, съ первой вскрывшейся рѣкой, съ первымъ лопнувшимъ пучкомъ на деревѣ, съ первымъ подснѣжникомъ, показавшимся на неоттаявшей еще вполнѣ землѣ, только и думаютъ о томъ, чтобы задать стрекача; но и для этихъ безъустанныхъ странниковъ, неугомонныхъ непосѣдовъ, вѣчныхъ искателей неподходящей подъ общую, признанную мѣрку воли — первый толчокъ даетъ всегда оборотная сторона жизненной медали:

— Не въ моготу, значитъ, пришлось!

И идетъ «непомнящій родства» отыскивать, гдѣ эта «растаковская воля запропастилась». Если бы не было этого толчка, если бы жизнь недостаточно ломала будущаго диллетанта бродяжничества, его неопредѣленныя, безформенныя стремленія вырваться на просторъ улеглись-бы сами собою, броженіе въ концѣ концовъ имѣло-бы результатомъ то, что жизнь втянула бы его въ себя, заставила нести, если не съ покорностью, то по крайней мѣрѣ безъ особенной протестаціи, гражданскія и иныя обязанности.

Итакъ, мы въ правѣ предполагать, что каждый бродяга, прежде чѣмъ окрестился «непомнящимъ родства», на самомъ себѣ достаточно узналъ жизнь и пріобрѣлъ немалую долю опытности и умѣнья держать себя при случаѣ, не обезличиваться при столкновеніяхъ.

Бродячая жизнь, какъ сказано выше, еще болѣе увеличиваетъ въ человѣкѣ это знаніе жизни и людей: на своемъ безпредѣльномъ пути «непомнящій родства» сталкивается съ такими-же проходимцами, какъ и онъ, — стало-быть круговой, взаимный дѣлежъ между ними запасовъ знанія является первымъ послѣдствіемъ каждаго столкновенія. Если прошедшее большинства «непомнящихъ родства» «покрыто мракомъ неизвѣстности» для міра оффиціальнаго, то нельзя предполагать, что мракъ этотъ не разсѣевается для своего же брата, безпашпортнаго; здѣсь дѣло обоюдное: если есть что разсказать одному, то и другому передъ разскащикомъ въ долгу оставаться не изъ за-чего. А что между бродягами встрѣчаются личности едвали не самыя интересныя (то есть такія, которыхъ слѣдуетъ послушать, отъ которыхъ можно чѣмъ позаимствоваться), то это фактъ несомнѣнный.

Помню, въ арестантской ротѣ случилось встрѣтиться мимоходомъ съ Иваномъ «непомнящимъ родства». Прошедшее Ивана было не извѣстно, но по наружнымъ признакамъ, по манерѣ говорить, по нѣкоторымъ словамъ, то и дѣло вырывавшимся у него и указывавшимъ на извѣстную степень образованія, — можно было держать пари сто противъ одного и не проиграть, что жизнь готовила этого человѣка вовсе не къ той роли, которую онъ вынужденъ розыгрывать, что общество, населяющее арестантскую роту, не его общество, что онъ здѣсь чуждый, богъ знаетъ какими судьбами заброшенный пришлецъ. Тонкія черты лица Ивана, небольшія руки, особенная непринужденность, далекая и отъ хвастливой заносчивости арестантовъ, уже прошедшихъ огонь и воду и мѣдныя трубы, и отъ забитой, угрюмой робости арестантовъ, только что перешагнувшихъ черезъ острожную черту, — наконецъ всѣ тѣ штрихи и оттѣнки, которые кладутся на человѣка извѣстной средой, извѣстнымъ положеніемъ въ обществѣ, — говорили, что сѣрый армякъ — одежда вовсе непривычная для Ивана, что онъ и еще недавно нашивалъ другую, болѣе ему сподручную. Арестанты очень хорошо понимали, что Иванъ не ихъ поля ягода и звали его — «барчукомъ». Обо всемъ, что касалось общихъ предметовъ, «Барчукъ» разговаривалъ охотно и очень умно, объ себѣ-же лично онъ упорно молчалъ, или всякое поползновеніе проникнуть въ его тайну останавливалъ на первомъ шагу.

Говорилъ онъ:

— Зачѣмъ вамъ это? Удовлетворить любопытству? Пожалуй, я былъ-бы не прочь, если-бы это не имѣло для меня печальныхъ послѣдствій. Я не боюсь, чтобы вы выдали меня, но дѣло въ томъ, что есть такія прошедшія, которыя при воспоминаніи составляютъ мученье для воспоминающаго.

«Барчукъ», высидѣвши положенный терминъ, ушолъ въ Сибирь. Эта загадочная личность оставила по себѣ хорошее дѣло въ арестантской ротѣ: человѣкъ патнадцать арестантовъ, выученныхъ имъ грамотѣ.

Смотритель арестантской роты такъ вспоминалъ о «Барчукѣ.»

— Нечего сказать, грѣшенъ я передъ Богомъ, не любилъ этого Барчука. И за что-бы, кажись? Арестантъ онъ былъ не озорной, на работахъ не лѣнивый. Поди! думается мнѣ все: онъ арестантовъ смущаетъ, къ неповиновенію начальству направлять ихъ наровитъ. Извѣстно: въ тихомъ омутѣ черти водятся. Потомъ ужъ очень онъ важно держалъ себя, точно и не вѣсть что, не бродяга — сволочь. Начнетъ свои турусы на колесахъ подпускать, — только уши развѣшай, да слушай: Фря-де заморская у насъ появилась. Учителишко — дерьмо!

Помню другого «непомнящаго родства». Содержался онъ въ острогѣ, какъ пересланный изъ другой, болѣе дальной губерніи. Это былъ совсѣмъ юноша, голосъ у него даже не установился. Въ острогѣ это звали «мамзелью». Мамзель, не смотря на всѣ убѣжденья, не хотѣлъ открыть своего настоящаго происхожденія: не помню ничего, да и баста. Въ неизвѣстности прошло болѣе полу года. Мамзели выходило скорое рѣшеніе: участь обыкновенная, — если не военная служба, то тридцать розогъ и ссылка въ Сибирь на поселеніе; — но онъ предупредилъ наказаніе, открывши свое происхожденіе. Мамзель оказался сыномъ уѣзднаго стряпчаго и бѣжалъ изъ отцовскаго дома съ цѣлью узнать, въ дѣйствительности, какъ живетъ народъ вообще и отдѣльные члены его по острогамъ въ особенности. Показаніе Мамзели по наведеннымъ справкамъ потдвердилось, — покрайней мѣрѣ не было ни одной данной чтобы искать причины бѣгства Мамзели въ прежде совершенномъ преступленіи, въ самодурствѣ родителей и въ другихъ какихъ-либо, кромѣ указываемыхъ самимъ бродягой, причинахъ. Замѣчательно, что Мамзель не получилъ почти никакого образованія (беру это слово въ смыслѣ дипломномъ) — это былъ соціальный самородокъ…

Повторяю: для міра признаннаго прошедшее большинства бродягъ покрыто непроницаемой тайной (Мамзели на рѣдкость), но эта таинственность не такъ ревниво охраняется для своего же брата, безпаспортнаго. Встрѣчи проходимцевъ не остаются, конечно, безъ взаимодѣйствія: недостатокъ знанія и опытности одного пополняется избыткомъ другого; односторонность сталкивается съ болѣе широкими взглядами. Каждый бродяга и ученикъ и учитель въ одно и тоже время. Бродяжничество — это обширная школа, въ которой, правда, педагогическіе курсы нравственности часто не совсѣмъ подходятъ подъ условныя понятія, выработанныя обществомъ, но изъ которой люди въ большинствѣ выходятъ такого сорта, что въ карманъ за словомъ не лѣзутъ и ни въ какихъ, подъ-часъ весьма незавидныхъ положеніяхъ, неловкости не ощущаютъ, а если и ощущаютъ, то всегда умѣютъ скрыть ее, сдѣлать ее не замѣтной для посторонняго наблюдателя.

Похваляются «непомнящіе родства»:

— Мы-ста изъ таковскихъ: хоша съ барами пряниковъ писаныхъ и не кушаемъ, а все жъ при случаѣ въ грязь рыломъ не шлепнемся. Что бродяги «въ грязь рыломъ не шлепаются», умѣютъ весьма ловко справиться со всякимъ положеніемъ, разыграть всякую роль, — показываетъ слѣдующее: назадъ тому лѣтъ восемь матерая тишина города С. купно съ уѣздомъ, населеннымъ всплошную «потомками въ древности прославленныхъ мужей», была до дна возмущена необыкновеннымъ происшествіемъ: прибытіемъ сына графа П. Графъ свалился какъ съ неба: пріѣхалъ въ гостинницу, оповѣстилъ кого слѣдуетъ, что онъ такой-то — и баста. На предлагаемые вопросы о причинахъ прибытія онъ отвѣчалъ, что обязался страшной клятвой хранить ненарушимо эту тайну, — при чемъ тонко намекалъ, что клятва дана имъ предъ кѣмъ-то очень высокимъ, и малѣйшія поползновенія проникнуть въ его тайну могутъ имѣть гибельныя послѣдствія для проникающихъ. Взбудараженный мірокъ терялся въ догадкахъ, онъ былъ ошеломленъ; чтобы удовлетворить пожиравшему любопытству, граждане и гражданки прибѣгли къ разнообразнѣйшимъ умозаключеніямъ и въ концѣ концовъ порѣшили, что графъ быль сосланъ за какое-то необычайно важное политическое преступленіе и въ городѣ С. остановился только временно, въ ожиданіи дальнѣйшихъ инструкцій и почотнаго конвоя, для препровожденія его куда слѣдуетъ. Продуктъ умозаключенія передавался съ уха на ухо. Между тѣмъ, покуда шли догадки, графъ успѣлъ обворожить собой всѣ сердца; его положительно носили на рукахъ, не давали отдыха ни днемъ ни ночью. Приглашенія такъ и сыпались на графа: давались обиды, пикники, вечера. Весь уѣздъ съ ума сходилъ, — самые заскорузлые сидни, разсортированные по дальнимъ деревенскимъ угламъ, тронулись съ нагрѣтыхъ мѣстъ своихъ и потянулись въ городъ, чтобъ только взглянуть на графа; прекрасная половина человѣческаго рода особенно увлеклась графомъ, — его слово сдѣлалось святымъ, закономъ, не допускавшимъ критики; чиновный людъ, ex officio обязанный слѣдьть за спокойствіемъ гражданъ, чуть-ли не больше другихъ бѣгалъ и лебезилъ передъ граномъ. Графъ жилъ, плѣнялъ и благодушествовалъ въ городѣ С. около мѣсяца… Но всему бываетъ конецъ: молва о похожденіяхъ графа достигла до «губерніи» (городъ С. — городъ уѣздный, хотя по многолюдству и богатству не уступающій губернскому). Догадливѣе-ли были губернскія свѣтила, или на нихъ нашолъ свѣтлый промежутокъ, родъ вдохновенія, только отъ нихъ наряженъ былъ чиновникъ съ непремѣнной обязанностью досконально узнать, что за личность вновь явившійся графъ П. и, если потребуется, заполучить его. Графъ П. былъ прямо съ балу приглашонъ къ прибывшему чиновнику и чрезъ полчаса открылся, что онъ не больше не меньше, какъ «непомнящій родства.»

Ахнули только мирные граждане, узрѣвъ такой неожиданный и столь зазорный для нихъ пассажъ: «родитъ-же Богъ дураковъ, да все жъ не такихъ какими мы имѣемъ счастье быть!»

Конечно, «случай, случившійся» съ графомъ П., нарѣдкость, но положительно нельзя ручаться, чтобы онъ еще разъ не повторился на нашей, столь достаточно утучненной всякими курьезами почвѣ, по крайней мѣрѣ я, вполнѣ чувствующій, что «въ настоящее время, когда прогрессъ et caetera», не поручусь за неповтореніе его. Въ подобныхъ курьозахъ конечно приводитъ въ изумленіе странная наивность (чтобы не сказать больше) общества, но съ другой стороны нельзя не отдать должной справедливости той забубенной, ухарской, на всѣхъ парусахъ валяющей смѣлости, съ которой «непомнящіе родства» и личности имъ подобныя берутъ и разыгрываютъ самыя разнохарактерныя роли.

Нечего сказать — остроумный народъ.

Помню еще одну личность, тоже прежде искусившуюся въ званіи «непомнящаго родства», а потомъ явившуюся въ образѣ «блаженнаго». Въ народѣ его звали «Дядя-домой». Странное прозваніе его произошло отъ того, что блаженный часто не говорилъ ни съ кѣмъ по цѣлымъ мѣсяцамъ, исключая словъ «дядя, домой». На «Дядю-домой» чуть-ли не молился цѣлый городъ; получить ленту изъ огромнаго пука, навязаннаго на его палку, заканчивавшуюся большимъ золотымъ крестомъ, считалось величайшей благостыней; на его посѣщенія смотрѣли, какъ на особую милость неба. Нѣкоторые въ своемъ почтеньи къ «Дядѣ-домой» доходили до безобразнѣйшихъ нелѣпостей: мыльная вода, которой обмывался «Дядя-домой», хранилась и пилась, какъ святая. Впрочемъ, исторія развитія этого блаженнаго, путь по которому шолъ онъ, многіе факты его жизни, наконецъ самая его личность, умѣвшая, помимо суевѣрія, покорять другихъ чисто изъ присущихъ ей самой данныхъ — настолько выходятъ изъ уровня обыденности, что я оставляю за собой право посвятить ей нѣсколько отдѣльныхъ страницъ; — теперь-же, если я и упомянулъ объ ней, то для того, чтобъ показать, у какихъ опытныхъ и искусныхъ педагоговъ приходится брать уроки «непомнящимъ родства», чтобы показать, насколько есть данныхъ, чтобы «непомнящимъ родства» черезъ обоюдное взаимодѣйствіе бойко смотрѣть на каждое великолѣпіе.

Въ третьихъ:

Бродяга «не пужаючись» приходитъ въ столкновеніе съ оффиціальнымъ міромъ между прочимъ и потому, что ему и пужаться-то, собственно говоря, особенно нечего. Я не говорю, чтобы бродягу не ждала отвѣтственность, но дѣло въ томъ, что эта отвѣтственность, въ сравненіи съ другими степенями наказанія и при суммѣ тѣхъ соціальныхъ условій, которыя главнымъ образомъ вліяютъ на развитіе и поддержаніе бродяжничества, — не можетъ считаться особенно тяжкой. Такъ по крайній мѣрѣ смотритъ на нее большинство бродягъ. Каждый бродяга очень хорошо знаетъ, что ему рано или поздно не избѣжать общаго рѣшенія, если только на пути къ этому рѣшенью его не постигнетъ что-либо горшее. Притомъ, если въ скитальческое братство иногда поступаютъ люди изъ-за того только, что жизнь слишкомъ не радостно смотритъ въ глаза имъ, слишкомъ не скупится на крупные и мелкіе удары, что не представляется законной возможности повернуть ее на другую колею, — то, съ другой стороны, сюда-же идутъ и люди, прошедшее которыхъ омрачено преступленіемъ, стало быть для которыхъ послѣдствія бродяжничества есть только изъ двухъ золъ меньшее. Что между бродягами есть люди совершившіе «тяжкія преступленія» — это тоже фактъ несомнѣнный, только чаще всего кровавое сказаніе замираетъ вмѣстѣ съ отреченіемъ человѣка отъ имени и отчества.

Въ острогѣ содержался «непомнящій родства»; онъ подговорилъ караульнаго солдата передать письмо женщинѣ, содержавшейся въ рабочемъ домѣ, тоже изъ бродягъ — Татьянѣ, безъ отчества. Одолѣла ли солдата ревность къ службѣ и къ неукоснительному исполненію своихъ обязанностей, или не поладилъ онъ относительно гонорара за коммиссію, только, вмѣсто передачи письма по назначенью, онъ вручилъ его «по начальству». Это было любовно-угрожающее посланіе, не чуждое нѣкоторой книжности въ оборотахъ, но весьма характерное по содержанію.

Дѣло въ томъ: «непомнящій-родства», какъ видно, коротко зналъ Татьяну-бродягу (ихъ поймали вмѣстѣ, только одна, за состоявшимся рѣшеніемъ, попала уже въ рабочій домъ, — дѣло же другого тянулось и онъ оставался въ тюремномъ замкѣ); ихъ крѣпкими узами связала общность пережитыхъ когда-то вспоминаній. Судя по содержанію письма, поводъ къ нему подала Татьяна своей измѣной и связью съ однимъ изъ сторожей рабочаго дома.

Писалъ между прочимъ «непомнящій-родства» къ Татьянѣ-бродягѣ:

«Забыла ты, знать, стерва, что невѣнчанные повѣнчались мы съ тобою подъ ракитовымъ кустомъ и что былъ у насъ единъ супротивникъ лиходѣй, супругомъ вашимъ законнымъ прозывавшійся. Не перестанешь ты у меня съ негоднымъ баловаться, такъ скажу тебѣ одно и запомни ты слово мое крѣпкое: не жалѣючи губилъ допрежь себя я, не жалѣючи и теперь сдѣйствую, только и вы ужъ, сударка моя, гнѣваться не извольте. Не надъ однимъ мной потѣшаться палачовской рукѣ, а и тебя я предамъ лютымъ казнямъ, на кобылѣ ты припомнишь, какъ любилъ тебя полюбовничекъ твой вѣрный. И не думай ты, паскудная, средствомъ какимъ отъ доли со мной единой отдѣлаться: темна была весенняя ноченька, да звѣздочка одна на небѣ свѣтила; свѣтила она и видѣла, какъ лиходѣя своего мы спать укладывали. Такой-же я и нонѣ, какой и тогда былъ, хотя и не милъ тебѣ, измѣнщица, становлюсь. Пожалѣй-же ты, Вѣрушка, допрежъ всего себя, успокой ты сердце мое тоскующее; не мало оно горестей отъ разлуки съ тобой перечувствовало; отпиши, что дурацкія слова на тебя пустые люди несутъ.»

Мы выписали только часть и то весьма незначительную письма; въ подлинникѣ оно занимало гораздо болѣе мѣста и было полно темными намеками на какое-то кровавое дѣло, въ которомъ и писавшій и долженствующій получить письмо принимали живѣйшее участіе. Ни именъ (кромѣ одного раза, когда «непомнящій родства» называетъ бродягу Вѣрушкой), ни обозначенія мѣстности, гдѣ разыгрывалась и подготовлялась совершившаяся драма, — въ письмѣ не было.

О письмѣ спросили «непомнящаго родства»; онъ, конечно далъ весьма категорическій отвѣтъ: знать ничего не знаю, вѣдать ничего не вѣдаю, писемъ никогда не писалъ, солдату ихъ не отдавалъ, а если тотъ и показываетъ что, — то или со злости, или у начальства выслужиться желаетъ. На вопросъ зналъ-ли «непомнящій родства» прежде Татьяну, полученъ былъ уже разъ данный имъ отвѣтъ: сошлись случайно, передъ самой поимкой, въ лѣсу, и держали вмѣстѣ путь до перваго только города, куда Татьяна просила указать дорогу; до сей-же поры бродяжничали врозь и любовной связи никогда между собой не имѣли.

Съ такимъ-же удовлетворительнымъ результатомъ былъ произведенъ спросъ и Татьянѣ: и тамъ и здѣсь въ итогѣ полученъ нуль.

А между тѣмъ, тѣ темные намеки на совершившуюся въ жизни безпашпортныхъ какую-то драму имѣли за собой данныя, чтобы видѣть въ нихъ больше, чѣмъ произведеніе досужей фантазіи. Уже неговоря о томъ, что «непомнящій родства» и Татьяна бродяжничали вмѣстѣ (показанію о соединеніи передъ поимкой трудно придать вѣроятность), но кромѣ того, одна изъ арестантокъ рабочаго дома показала, что Татьяна и прежде получала отъ какого то бродяги острожнаго письма; другія-же подтвердили, что между Татьяной и унтеръ-офицеромъ «замѣчали любовныя шашни, ибо на работахъ онъ старался уходить съ Татьяной далѣе отъ другихъ въ скрытыя мѣста.»

Что-же это за лиходѣй супротивникъ, помѣхой ставшій между невѣнчанно повѣнчавшимися и уложенный ими въ темную весеннюю ночь? Гдѣ росъ тотъ ракитовъ кустъ, что былъ свидѣтелемъ счастья и быть можетъ преступленія? За какую вину хотѣлъ предать «непомнящій родства» свою любовницу лютымъ казнямъ? Въ чемъ заключалась непосредственная роль главныхъ дѣйствующихъ лицъ совершившейся драмы? — Увы, эти вопросы такъ и остались безотвѣтными; по всей вѣроятности «непомнящіе родства» въ могилу унесутъ съ собой крѣпкой связью соединившую ихъ тайну. По всей землѣ русской много залегло сирыхъ костей бездомовныхъ скитальцевъ, а съ ними залегла и печальная повѣсть о кровавыхъ дѣлахъ и пережитыхъ страданьяхъ, что гнали «непомнящихъ родства» безъустанно, изъ конца въ конецъ, во всю ширь неласковой для нихъ родины…

Кстати о женщинахъ-бродягахъ, содержавшихся въ рабочемъ домѣ. Я не могу пройдти здѣсь молчаніемъ одной замѣчательной личности. Звали ее «Нѣмая»; было ей съ небольшимъ лѣтъ тридцать, изъ себя такая видная, съ строгими чертами лица. Звали ее Нѣмой потому, что со времени поимки, какъ въ рабочемъ домѣ, такъ и въ острогѣ, почти въ продолженіи цѣлаго года она ни съ кѣмъ не сказала ни слова: цѣлый день молча работаетъ, или сидитъ въ дальномъ углу наръ. Ни по одному наружному признаку нельзя было догадаться, что за существо Нѣмая, откуда явилась она, что довело ее до бродяжничества и до рабочаго дома. Съ теченіемъ времени къ поведенію Нѣмой достаточно привыкли, на нее перестали обращать вниманіе. Срокъ содержанія Нѣмой въ рабочемъ домѣ приближался къ концу, всего оставалось мѣсяца два, — но вдругъ эта непонятная личность заявила о своемъ существованіи кровавымъ происшествіемъ: огромными ножницами она наповалъ зарѣзала смотрителя, — прямо въ сердце, такъ что тотъ и не дохнулъ. Во время слѣдствія Нѣмая заговорила, — но отвѣты ея были коротки и ясны; на вопросы о прежней жизни:

— Ничего не помню.

— За что зарѣзала смотрителя?

— Стало такъ нужно было, потому и зарѣзала.

Больше ничего не могли добиться отъ Нѣмой, она снова замкнулась сама въ себѣ.

Спросъ другихъ лицъ не пролилъ свѣта на психическую сторону этого дѣла. Смотритель былъ, правда, изъ стариковъ строптивыхъ, — но не особенно-злыхъ; съ арестантами обращался, какъ обращается большинство нашихъ смотрителей — больше безалаберно, чѣмъ систематично-жестоко; видимо, враждебныхъ отношеній между нимъ и Нѣмой не существовало, — по крайней мѣрѣ такія отношенія ни разу не всплывали наружу; за безумную Нѣмую никто не считалъ, да и въ глазахъ ея свѣтилась сознательная твердость. Словомъ, никто не могъ предугадать и объяснить подготовку совершившагося.

Судъ приговорилъ Нѣмую къ тяжкому наказанію: къ плетямъ и ссылкѣ въ каторжную работу. Передъ самымъ наказаніемъ Нѣмая (снова заговорившая) изъявила одно только желаніе, чтобы ей дали новое платье и чистое бѣлье; люди, бывшіе при казни, передавали, что Нѣмая выдержала ее съ какимъ-то нечеловѣческимъ терпѣніемъ.

Вообще «странные» люди вырабатываются нашей жизнью, до того странные, что нѣтъ возможности отвѣтить на большинство вопросовъ, неминуемо являющихся при столкновеніяхъ съ этими людьми. Предъ вами выходящій изъ уровня фактъ, совершенный однимъ изъ этихъ «странныхъ» людей; гадательно, пожалуй, вы можете придти къ извѣстнаго рода заключеніямъ, болѣе или менѣе близкимъ къ истинѣ, но только болѣе или менѣе; а за тѣмъ остается еще не разрѣшенною цѣлая серія вопросовъ, возникающихъ какъ принадлежность каждаго анализа, каждаго послѣдовательно логическаго развитія мысли. Человѣкъ сдѣлалъ то-то и то-то, его дѣятельность проявилась такимъ-то и такимъ-то путемъ — это фактъ; на основаніи извѣстнаго рода данныхъ (какихъ-бы-то ни было, это все равно) вы можете составить себѣ понятіе объ «общихъ» причинахъ происхожденія факта; но этимъ вся суть, глубина его не исчерпывается, остается еще сторона чисто индивидуальная: степень вліянія разнообразныхъ причинъ на развитіе личности въ ту или другую сторону, заставлявшихъ начала, выработанныя обществомъ въ данный моментъ, отражаться подъ угломъ гой или другой величины. Нѣмая убила смотрителя… Конечно она дѣйствовала вслѣдствіе какихъ-либо причинъ: быть можетъ притѣсненій, ревности, ненависти, религіознаго мистицизма, словомъ — пятыхъ или десятыхъ; но это не объясненіе совершившагося, это только попытка, и быть можетъ весьма неудачная, къ объясненію. Нѣмая съ какимъ-то непостижимымъ кокетствомъ встрѣчаетъ страшную казнь — казнь, приводившую въ ужасъ самые желѣзные организмы? — Было-ли это проявленіе глубочайшей ненависти, такъ глубоко пустившей корни, что человѣкъ въ состояніи заглушить въ себѣ страхъ предстоящихъ истязаній? Или, совершая убійство подъ вліяніемъ религіознаго мистицизма, Нѣмая подъ тѣмъ-же вліяніемъ хотѣла своимъ нечеловѣческимъ терпѣніемъ еще болѣе освятить, возвысить собственныя страданія? Или — если въ глазахъ убійцы убійство было только послѣдствіемъ, приговоромъ собственнаго самосуда, то хотѣла ли она терпѣніемъ закрѣпить передъ лицомъ общества свое право на этотъ приговоръ, убѣдить себя и другихъ въ его справедливости? Опять таки: то или другое, либо пятое, либо десятое… Но и за тѣмъ еще остается цѣлый рядъ темныхъ вопросовъ, приблизительно формулирующихся такъ: почему сумма внутренней жизни высказалась въ Нѣмой не въ той формѣ, въ какой высказывается она у другихъ?

Конечно, въ разрѣшеніи всѣхъ этихъ вопросовъ больше всѣхъ могла бы помочь Нѣмая, — но у ней одинъ отвѣтъ: глубокое молчаніе.

Вообще не словоохотливы люди, выбившіеся изъ обычной, предначертанной колеи. Почему это?....

Впрочемъ, и то сказать, какая польза въ откровенности? Самое большое — нѣсколько словъ участья; а что значатъ и они передъ разбившейся въ конецъ жизнью, передъ тѣмъ міромъ страданій, что переживаетъ человѣкъ?

Но возвратимся къ «непомнящимъ родства» и къ причинамъ.

Говорю, бродяга «не пужаясь» держитъ себя передъ оффиціальнымъ міромъ потому, что ему и пужаться-то особенно нечего. Что довело человѣка до бродяжничества: бѣжалъ-ли онъ отъ строгости наказанья за совершонное преступленіе, или по другимъ причинамъ, во всякомъ случаѣ мало между ними столь откровенныхъ, что рѣшаются «учинить чистосердечное признаніе» (въ послѣднее время бродяги изъ крѣпостныхъ стали чаще являться на свои мѣста, впрочемъ, и то далеко не всѣ), сами бродяги крестятъ такихъ — дурнями. Ссылка въ Сибирь не такъ страшна для бродяги, какъ можетъ казаться она для другого: во-первыхъ потому, что между скитаньемъ здѣсь, внутри Россіи, и скитаньемъ въ Сибири не заключается большой разницы: тотъ-же голодъ, тотъ-же холодъ, одни данныя умереть въ трущобѣ, тѣ же остроги, словомъ — все та-же внѣшняя обстановка, даже въ Сибири, пожалуй, еще лучшая, потому что тамъ представляется какая ни на есть, но все-же надежда снова войдти въ составъ людей, существованіе которыхъ признается закономъ, быть членомъ общества, тогда какъ этой надежды нѣтъ и не можетъ быть внутри Россіи, гдѣ у «непомнящаго родства» имѣется въ виду одинъ только пріютъ, въ которомъ, не озираясь во всѣ стороны, онъ можетъ наконецъ дать роздыхъ своимъ намозоленнымъ долгимъ путемъ ногамъ — острогъ… Правда, бывали случаи, когда воспользовавшись чужимъ паспортомъ, а съ нимъ именемъ и извѣстнымъ положеніемъ, бродяги селились въ средѣ мирныхъ гражданъ и проживали долгіе годы никѣмъ не узнаваемые, никѣмъ даже не подозрѣваемые, но эта уворованная, такъ сказать, жизнь тоже не представляетъ особенныхъ радостей: вѣчно на сторожѣ, вѣчно съ боязнью, что вотъ-вотъ все съ такими трудностями добытое сейчасъ рушится прахомъ отъ непредвидѣнно-глупаго случая; бродяга, окрестившійся чужимъ именемъ, становясь признаннымъ членомъ общества, не перестаетъ быть все тѣмъ же «непомнящимъ родства», настороживающимъ уши при каждомъ малѣйшемъ шорохѣ, приготовляющимся въ каждомъ встрѣчномъ найдти кровнаго недруга.