Сумасбродка (Кованько) — ДО

СУMA3БРОДКА

(Романическій этюдъ).

I.

Покровское было одно изъ богатѣйшихъ имѣній своей губерніи и знало не мало славныхъ исторій боярскаго самовластья въ то доброе, отжившее старое время, которое воспитало молодую Русь и неизбѣжно подвело ее подъ настоящій результатъ. Въ началѣ этого столѣтія, Сергѣй Степановичъ Самодуровъ, послѣдній изъ истинныхъ бояръ, попавъ въ немилость у юнаго Государя, едва взошедшаго на престолъ, удалился отъ службы и устроилъ себѣ въ Покровскомъ нѣчто въ родѣ маленькаго двора, завелъ дворцовые чины, обстроилъ хоромы, разбилъ великолѣпный садъ и украсилъ его выписанными изъ Италіи мраморными статуями, стоившими, по малой мѣрѣ, пятьдесятъ тысячъ. Онъ умеръ, объѣвшись трюфелей, и былъ похороненъ въ своей придворной церкви съ музыкой, факелами и «слезными воплями» семи тысячъ крестьянъ своихъ, провожавшихъ до послѣдняго жилища кормильца своего и благодѣтеля, какъ гласила надъ прахомъ его надгробная рѣчь, читанная самимъ архіереемъ. Послѣ него осталась вдова и наслѣдникъ-сынъ, переѣхавшіе въ Москву, гдѣ, послѣ своего боярскаго воспитанія, молодой Самодуровъ наконецъ возросъ и возблисталъ въ обществѣ; на славу россійскаго дворянства и на трепетъ всѣхъ извѣстныхъ невѣстъ.

Покровское было богатое село; но что, однакоже, могло быть бѣдственнѣе этого вида богатыхъ крѣпостныхъ селъ, гдѣ на тысячу гнилыхъ избушекъ стоялъ одинъ боярскій дворецъ, гдѣ передъ проходящимъ властелиномъ склонялись тысячи рабовъ безъ образа человѣка, съ лицомъ похожимъ на его скотовъ, съ недовѣрчивымъ и забитымъ взглядомъ на господъ, гдѣ все — и дѣти, и матери, и здоровье, и красота, и честь, и жизнь — все принадлежало одной волѣ, все зависѣло отъ одного барскаго каприза!.. Но если только наблюдающій смотрѣлъ на чернь, какъ на природныхъ ломовыхъ скотовъ, какъ смотрятъ на нее и нынѣ очень многіе изъ насъ, тогда картина этого роскошно раскинутаго по обрыву села, съ живописнымъ зданіемъ боярскаго дома, съ пестрѣющимъ населеніемъ раболѣпнаго люда, безъ сомнѣнія привела бы его въ самый артистическій экстазъ. Покровскій домъ былъ цѣлый дворецъ съ куполами, съ террасами, съ великолѣпно разбитымъ садомъ, спускавшимся тѣнистыми аллеями внизъ. Особенно эфектенъ онъ казался съ низовья села, съ моста, по которому пролегала дорога въ господскій дворъ, обсаженная деревьями и огибавшая село и двѣ его златоверхія церкви. Этимъ эфектнымъ видомъ до умиленія могли бы любоваться теперь ѣдущія по мосту въ линейкѣ барыни, и кучеръ ихъ, и лакей; но какого умиленія красотами природы искать на старенькихъ, полинялыхъ лицахъ дворовой прислуги, закорѣвшей на службѣ въ безнадежномъ равнодушіи не только во всякимъ видамъ природы, а будто даже и къ самимъ себѣ! Откуда взяться умиленію природой на лицѣ какой бы то ни было барыни, когда возлѣ нея нѣтъ близко кавалера, и она охраняетъ отъ пыли и тряски экипажа свои юбки, оборки и рукава?! Это было, конечно, семейство какой нибудь мелкопомѣстной дворянки, отправлявшейся въ своей приданой временъ очаковскихъ линейкѣ. съ параднымъ визитомъ или на пирогъ; только у помѣщицъ блаженной памяти крѣпостного времени бывали такія объѣвшіяся выраженія лицъ, какъ у барыни представляющейся намъ, только у барышень временъ Черной Шали и Талисмана бывали лица въ тридцать лѣтъ такія захудалыя отъ сердечнаго поста) и въ семнадцать — такія розовыя отъ утренняго аппетита, какъ у двухъ дочерей помѣщицы, сидѣвшихъ въ экипажѣ по обѣимъ ея сторонамъ.

— Леля! подбери платье! опять смолой замажешь! замѣчала помѣщица своей молоденькой дочери, какъ только та перегибалась, выглядывая на дворецъ.

— И надо же было тащиться на поклоненье! съ досадой воскликнула барышня, ну, ѣхали бы сами! а то весь комплектъ забирать!

— Полно! надо помнить свое положеніе, замѣтила мать внушительно, я у нихъ такъ принята была въ домѣ, что не годится ни мнѣ, ни вамъ это забывать.

— А главное — вотъ тебѣ случай увидать порядочныхъ людей, прибавила старая дѣвица.

— Какже! случай! подтвердила Леля насмѣшливо. — Воображаю, какой долженъ быть очаровательный теперь этотъ Степанъ Сергѣевичъ! Я помню, какъ я ему глаза пескомъ засыпала за то, что у него такая отвратительная физіономія, когда мнѣ было еще только пять лѣтъ и они тутъ жили.

— Ты ему, пожалуй, и теперь готова засыпать, замѣтила старшая сестра.

— Если стоитъ, такъ засыплю! Ничего не вижу для себя опаснаго. А вотъ, посмотримъ, можетъ быть, такую ободраную линейку они и на дворъ свой не велятъ пускать.

— Вотъ вздоръ! съ неудовольствіемъ сказала помѣщица, меня Прасковья Гавриловна очень рада будетъ видѣть.

— Какъ вы ея дьяконшу.

— Ты, Леля, вѣчно чтобъ переговорить! и всегда не кстати! Лучше стряхни съ себя пыль и оправься, потому что мы въѣзжаемъ во дворъ.

Помѣщица придала своей фигурѣ важную осанку, а барышни принялись откидывать съ колѣнъ завернутые отъ пыли подолы. Прогремѣвъ своими дряхлыми колесами по мощеному двору, линейка остановилась у перистиля съ позолоченой рѣшеткой и гигантскимъ лѣпнымъ гербомъ, занимавшимъ собою весь фронтонъ. Ливрейный лакей выступилъ на порогъ и, довольно нахально оглядывая престарѣлый экипажъ, пропустилъ проѣзжую компанію въ наполовину раскрытую дверь. Дамы еще разъ отряхнулись въ передней и чинно вошли въ двусвѣтную залу съ колоннами, съ хорами во всю стѣну: между ними царствовало полное молчаніе, въ лицѣ торжественность ожиданія и замирающій духъ: одна Леля, ступая по пятамъ своихъ старшихъ спутницъ, видала бойкіе взгляды но сторонамъ.

— Леля, поправь рукавчикъ! полушопотомъ сказала почтенная помѣщица, дойдя до вызолоченыхъ бѣлыхъ дверей и оглядывая еще разъ своихъ дѣвицъ, — да не смѣйся!

— Вотъ еще, какъ въ церковь! не утерпѣла, чтобъ не возразить, строптивая Леля.

Бѣлыя двери между тѣмъ распахнулись подъ рукой старой дамы и великолѣпная гостиная открылась съ своимъ куполомъ и позлащеними арабесками на карнизѣ и стѣнахъ.

— Ахъ, сколько лѣтъ и сколько зимъ! запѣла пріѣзжая помѣщица, выступая по ковру въ какому-то комочку вылинявшаго атласа, выглядывавшему на диванѣ изъ цѣлаго вороха кружевъ и лентъ.

Комокъ атласнаго отрепья, шурша, зашевелился.

— Не узнаете? такъ же сладко продолжала пріѣзжая, — а я вѣдь Дарья Григорьевна Сарматова, сосѣдка ваша, въ молодости бывало.!.

— Дарья Григорьевна! каково! поднялось дряблое журчанье изъ отрепавшихся складокъ атласнаго комка, — вотъ бы и не узнала! очень, очень мило съ вашей стороны! а это съ вами что за красавицы?

— Мои дочери, Прасковья Гавриловна! старшую въ честь вашу назвала Полиной, а вотъ это младшая, Валеріана. Онѣ васъ, Прасковья Гавриловна, просто горѣли узрѣть! вашихъ ласкъ никакъ не могли забыть!

Атласный комокъ шевелилъ своими старыми складками и издавалъ отъ нихъ какое-то глухое шуршанье, очень ласкавшее слухъ пріѣхавшихъ гостей.

Помѣщица и ея старшая дочь обсѣли атласную тряпицу и предались воспоминаньямъ о старыхъ дняхъ, которыя вызывали изъ тряпицы умилявшіе ихъ глухіе звуки и вздохи; но Леля, какъ неучъ въ общественной жизни, отошла въ сторону и расхаживала по гостиной, безъ всякой скромности оглядывая картины, украшенія и, наконецъ, сѣла у окна, привлекшись попугаемъ, качавшимся на кольцѣ, точно нашла его занимательнѣе знаменитаго рода Самодуровыхъ.

— На долго въ наши мѣста? сладко вопрошала Дарья Григорьевна.

— Да вотъ, черезъ недѣлю хотимъ и въ Москву, отвѣчала атласная тряпица.

— Ахъ, какъ жаль! вздохнули и Полина, и матушка ея. — Что дѣлать тутъ?! панихиды юбилейныя отслужили, слышалось изъ тряпицы, — Степаша, правда, увлекся охотою, но и охота можетъ надоѣсть.

Леля, между тѣмъ, занималась знакомствомъ съ попугаемъ. За открытымъ окномъ раскидывалась большая терраса, на окнѣ стоялъ цвѣтущій геліотропъ; золотые кружечки бѣгали по подоконнику, попугай кричалъ дурака, и все его располагало къ блаженнѣйшему состоянію духа. Но вдругъ за геліотропомъ раздались приближающіеся шаги и голоса.

— Степанъ Сергѣевичъ… вѣдь у васъ дамы! какъ можно въ грязныхъ охотничьихъ сапогахъ.

— Вотъ чортъ принесъ!.. какія дамы! Сарматовы лучшаго и не видали.

Леля вмигъ оставила стулъ, отошла отъ попугая и съ вспыхнувшимъ выше ушей личикомъ приблизилась въ общему столу. Въ двери изъ террасы входилъ щеголеватый старичокъ, домашній докторъ — нѣмецъ, и рядомъ съ нимъ высокій молодой человѣкъ съ широкимъ и несовсѣмъ правильнымъ лицомъ, съ твердымъ и властнымъ взглядомъ, одѣтый въ охотничью блузу и съ панталонами въ сапогахъ.

— Степаша, ты не узнаешь? обратилось къ нему гнилое, еле дребезжавшее атласное существо и указало на Сарнатову; послѣдовало привѣтствіе, стукъ каблука, послѣ котораго молодой Самодуровъ поклонился и дѣвицамъ; но Леля при этомъ вдругъ повернулась къ стѣнѣ и какъ будто принялась разсматривать картину, висѣвшую надъ головой сестры.

— Леля! тебѣ кланяются! въ переполохѣ обозвала ее Полина.

— Вотъ еще! брякнула Леля, не оборачиваясь, — да не дергай же платья понапрасну! не обернусь, да и только.

Полина готова была упасть въ обморокъ отъ поношенія своей фамиліи, когда, на ея счастье, въ это самое время поднесли огромный подносъ съ дессертомъ, поставили на столъ, и голосъ Лели на половину заглушенъ былъ торопливымъ шорохомъ лакейскихъ шаговъ.

Лакомымъ взорамъ молоденькой дѣвочки открылся въ сакомъ привлекательномъ видѣ богатый дессертъ; она подошла къ нему довольно бойко и, не церемонясь, начала отбирать фрукты для себя. Возлѣ самаго стола сидѣлъ Самодуровъ, откинувшись на спинку кресла, съ ногами вытянутыми и перекрещенными на коврѣ; его барская рука лежала на скатерти, возлѣ подноса. Накладывая варенья на блюдечко, Леля пошатнула ложку и капнула вареньемъ какъ разъ на эту барскую руку, потомъ она отошла съ самой дерзкой небрежностью въ лицѣ, какъ будто и не замѣтивъ ничего. Самодуровъ оглянулся и въ первый разъ, можетъ быть, увидѣлъ граціозную талію и бѣлый локоть дѣвушки.

Съ дессертомъ подали на террасу чай, и общество перешло изъ гостиной къ; мраморному столу подъ открытымъ небомъ; Дарья Григорьевна таяла отъ несравненнаго удовольствія пить чай изъ китайской чашки, кресло съ кресломъ знатной генеральши, а захудалые пальцы Полины дрожали, размѣшивая сахаръ въ чаѣ, потому что молодой Самодуровъ вступилъ съ нею въ разговоръ. Отказавшись отъ чая, Леля подошла въ балюстрадѣ террасы и залюбовалась на спускавшійся по горѣ садъ; ее очень заняли бѣлыя статуи, выглядывавшія изъ кущей зелени, бассейны съ бьющей водой и волшебно спрятанный въ зелени мраморный гротъ; она уже думала, не заботясь о мнѣніи маменьки, спуститься къ этимъ заманчивымъ предметамъ, когда въ ней приблизился Самодуровъ, какъ вѣжливый хозяинъ, занимавшій по очереди дѣвицъ.

— Вы, кажется, первый разъ въ этомъ домѣ послѣ его передѣлки, началъ онъ, становясь рядомъ съ нею, какъ вамъ нравится теперь этотъ домъ.

— Гадкій! отвѣчала Леля.

— Какъ? отчего же онъ вамъ не нравится?

— Такъ! грубый вкусъ и украшенія безъ толку. Позолота, напримѣръ! куда ни глянь, вездѣ наляпана позолота.

— Вы должно быть очень разборчивы.

— А вы думаете, что для оцѣнки вашего вкуса, нужно быть очень разборчивымъ?

Молодой Самодуровъ смѣшался.

Леля въ это время столкнула нечаянно, свою перчатку съ перилъ и перчатка полетѣла внизъ, прямо въ воду большаго бассейна; она въ ту же минуту бросила и другую свою перчатку вслѣдъ за первой.

— Это что значитъ?

— Ничего не значитъ; нравится.

На балюстрадѣ лежала сигара Самодурова; Леля вдругъ швырнула и ее въ воду.

— Что это вамъ нравится все топить?

— Нравится. Если бы я могла, я-бы и этотъ домъ провалила въ воду.

— И сами бы провалились!

— Нѣтъ, я бы такъ сдѣлала, что сама осталась; а домъ бы провалился, и вы бы провалились!

— Да только не по силамъ вамъ!

Личико Лели сдѣлалось крайне задорнымъ; она схватила за край шляпу Самодурова, лежавшую на перилахъ, и мигомъ перекинула ее за балюстраду.

— Вотъ вы безъ шляпы и безъ сигары! сказала она побѣдоносно.

— Превосходно! какая отвага! и какое великодушіе! произнесъ Самодуровъ критикующимъ тономъ.

Она посмотрѣла еще разъ на плывущую шляпу, не удостоила его ни взглядомъ, ни словомъ, и пошла къ матери и сестрѣ, которыя уже поднимались со стульевъ и собирались уѣзжать. Она присѣла передъ атласной тряпицей рядомъ съ сестрою и потомъ отправилась въ переднюю и на лѣстницу, не обращая никакого вниманія на Самодурова, который ихъ провожалъ.

Но когда линейка отъѣхала отъ перистиля и послѣдніе каменные столбы дворовой ограды исчезли за угломъ, пришла и расплата за проказы; соединенными силами своихъ разгнѣванныхъ языковъ, и мать, и сестра напали на Лелю за ея дерзкое невѣжество съ молодымъ. Самодуровымъ, за ея неуважительность къ старой госпожѣ, которую она должна богопочитать; а за шляпу и сигару просто рвали на себѣ волосы.

— Когда жъ онъ такой гадкій! ну вотъ просто гадкій! бойко отговорилась Леля.

Отъ этого еще пуще напала старшая сестра.

— Да можно ли молодой дѣвицѣ такъ обращаться, такъ говорить? да знаешь ли, что ты насъ всѣхъ роняешь? да знаешь ли, что это вызоветъ на тебя? да знаешь ли, что онъ можетъ отвѣтить тебѣ такой дерзостью, что ты сгоришь со стыда и всякое реноме потеряешь!…

— Ого! отвѣтила Леля, — посмотрю я, кто бы посмѣлъ мнѣ сказать дерзость и не получилъ за то памятнаго урока!

— Ее не переговоришь! сказала Дарья Григорьевна, уныло размахнувъ рукой, — ишь — вострота! наказаніе божеское, къ людямъ не покажись. А доиграешься ты, — и прикусишь, голубушка, свой длинный языкъ.

Леля вздернула плечикомъ и не удостоила отвѣчать.

II.

Вдова Сарматова, Дарья Григорьевна, принадлежала къ мелкопомѣстнымъ. Въ семи верстахъ отъ Покровскаго было у нея имѣнье во сто душъ, имѣнье, очень счастливо обстановленное, съ лѣскомъ, съ родниками, съ черноземомъ, — и жила Дарья Григорьевна безбѣдно. Домикъ у нея былъ деревянный, подъ высокой тесовой крышей, съ веселымъ и неправильно разросшимся садомъ, и въ этомъ домѣ, и въ этомъ саду выростала и слагалась Лелина внутренняя жизнь.

Дарья Григорьевна была дама съ тенденціями и тянулась всѣми силами за людьми значительными, старалась казаться вовсе не тѣмъ, чѣмъ на дѣлѣ была и могла быть; оттого на ней были порядочныя недоимки и даже кое-какіе частные должки. Старшая дочь ея, Полина, воспитывалась въ губернскомъ пансіонѣ и изъ нея вышла дѣвица приличная во всѣхъ отношеніяхъ, которая не то чтобы отставала отъ матери, а даже поддерживала ея блескъ въ уѣздномъ кругу; но зато Леля, которую отдать въ пансіонъ не было средствъ, выростала, а можетъ быть и выродилась, нестерпимо рѣзвой и непослушной. Дарья Григорьевна и старшая ея дочь, занятыя выѣздами да бонтонной жизнью, не имѣли времени, т. е. скорѣе не умѣли слѣдить за дѣвочкой внѣ гостиной, и Леля складывала свои первыя понятія и убѣжденія по волѣ вѣтра, а не людей. Когда ее сводили съ маленькими барышнями сосѣднихъ помѣщиковъ, она умѣла съ ними только ссориться и считалась въ околодкѣ «невыдержанной». Однимъ только можно было заставить присмирѣть на время Лелю и заслужить ея ласку — это повѣствованіемъ сказокъ, ея возлюбленныхъ сказокъ, которыхъ она готова была заслушиваться на цѣлыя ночи и на которыхъ, сама не сознавая, она строила какую-то свою собственную фантастическую жизнь. Посреди этихъ дѣтскихъ ссоръ, дѣтскихъ сказокъ и игръ, наполнявшихъ всю ея первую жизнь, бѣгая по солнцу на окружныхъ лугахъ, Леля сдружилась съ какимъ-то мужиченкомъ Пешкой, который приносилъ ей откуда-то чернаго хлѣба на свиданья за канавой, и казался ей этотъ черный хлѣбъ вкуснѣе всякихъ конфектъ гостиныхъ, а жизнь Пешки съ хворостиной, въ зеленомъ полѣ, съ стоическимъ равнодушіемъ къ колотушкамъ старшаго, — идеаломъ дѣтской жизни. Ее ничто такъ не привлекало, какъ зеленые луга съ бархатистыми холмами, съ орлами, дружащимися въ вышинѣ, и думала она надъ такими картинами странныя, непонятныя ей думы, съ трепетомъ туманнаго желанья въ груди; но послѣ этихъ минутъ несознаваемаго ею духовнаго сообщенія съ природой, Леля становилась даже еще строптивѣе и злѣе.

Она была еще очень маленькой дѣвочкой, когда мать возила ее съ собою въ Покровское, къ старой генеральшѣ и къ Степашѣ, у котораго игрушкамъ счета не велось; но Степаша ей казался идіотомъ и гадкимъ противъ Пешки, а блескъ и богатство Покровскаго запали между тѣмъ въ дѣтскій, впечатлительный умъ, и стала она, въ своихъ сказочныхъ мечтаньяхъ, героиней, Пешка героемъ, а Покровскій домъ ихъ домогательствомъ, который не давала имъ злая барская сила. Сдѣлать буйный набѣгъ на игрушки или сладости Степаши, разозлить его, какъ злила она дома, подъ веселый часъ, свою сестрицу и опустошала ея туалетные столы, было торжествомъ и высшимъ удовольствіемъ для капризной и неугомонной Лели.

Когда подросла она и начала учиться, Дарья Григорьевна захлопотала о дешевой гувернанткѣ. Копѣечныя воспитательницы перебывали у Лели всякихъ сортовъ, и злыя, и добрыя, и грамотныя, и недоучки, но всѣ онѣ безпрестанно мѣнялись, не умѣя ужиться съ распущенной, своевольной дѣвочкой. Все это, несмотря на всю живость ея ума и способности, дѣлало ее еще своевольнѣе, еще необузданнѣй, и приводило ея сердце до какого-то анархическаго состоянія, очень опаснаго для ея нравственности и характера. Золотая головка, золотое сердце страстнаго ребенка замѣчательно портились и раздражались среди дикихъ домашнихъ сценъ, перемѣнъ воспитанія, безпрерывныхъ ссоръ, то несправедливыхъ нападеній, то несправедливыхъ льготъ. Ее волновали эти двѣ несообразности, требованья приличныхъ манеръ и дворянскаго поведенія въ гостиной, всѣ нравоученія матери, сестры и гувернантокъ, и потомъ кругъ деревенскихъ Дѣтей, свободныхъ игръ съ мужичатами и ихъ мужицкая жизнь, въ которую ее отпускали, въ которую ей позволяли уходить съ отъѣздомъ гостей, съ отходомъ гувернантки — и. не заботились о ней. Обѣ эти стороны имѣли вліяніе на нее и привлекали ее; она искренно отдавалась привольнымъ играмъ съ своими деревенскими товарищами, но въ тоже время ей нравились хорошенькіе наряды, красивая мебель, барская жизнь; она считала это своей принадлежностью, своимъ правомъ, но не подводила подъ это право никого изъ сирыхъ плебейскихъ товарищей, вольную жизнь которыхъ лишь для себя одной соединяла съ роскошью господской обстановки. Съ тѣхъ поръ, какъ исчезъ изъ ея жизни плутоватый образъ героическаго Пешки, также неизвѣстно, какъ и появился онъ передъ ней, Леля не находила между дѣтьми ничьего вліянія, которое могло бы подѣйствовать на нее; она видѣла себя нравственно и умственно выше всего этого кухоннаго сброда и, какъ неразвитой и еще слабоумный ребенокъ, она возгордилась всѣми своими жизненными преимуществами и, наконецъ, отдѣлила себя отъ черныхъ людей. Леля становилась вполнѣ помѣщичьей барышней съ прислугой, но въ семьѣ своей она попрежнему покоряться никому не хотѣла: она ссорилась съ матерью, часто имѣла стычки съ своей старшей сестрой, изъ которыхъ ни одна не умѣла подѣйствовать на нее ни силой, ни лаской, ни резономъ, — и всѣ эти противорѣчія, непосильные дѣтскому возрасту и уму, много повредили ровности ея характера, много зассорили ея внутренній міръ, а прочнаго, полезнаго, не прибавили ея разуму почти ничего и не развили правильно нравственныхъ силъ, которыми такъ счастливо былъ одаренъ этотъ страстный женскій организмъ.

Въ пятнадцать лѣтъ Леля была прелестной дѣвочкой, любила наряды и уже не безъ кокетства показывалась въ нихъ гостямъ; пара блестящихъ сережекъ, яркая лента приводили ее въ истинный восторгъ и приковывали къ зеркалу съ новымъ прибавленіемъ румянца на щекахъ; но всѣ наряды свои Леля любила готовые, а сама, какъ помѣщичья барышня крѣпостныхъ временъ, была лѣнива и презирала трудъ, какъ вещь недостойную дворянской особы. Рядомъ съ нарядами обворожала Лелю лесть; какъ ворона въ баснѣ, она не разъ уже роняла кусочки сыра подъ сладкіе языки лисицъ; слово охужденія было за то оскорбленьемъ для нея. Она никогда еще не сознавала себя ниже того общества, въ которомъ стояла, и потому относилась довольно безъ стѣсненія къ нему. Не разъ Дарья Григорьевна и Полина скорбѣли о ея неприлично-своевольной манерѣ въ свѣтѣ, тогда какъ въ домашней жизни ей не мѣшая чѣмъ угодно быть; но Леля, при своей неприличной бойкости, танцовала такъ ловко, болтала такъ живо и остроумно, что родныя даже гордились ею въ душѣ и надѣялись, что съ опытомъ и лѣтами эта дѣтская удаль пройдетъ. Въ это время сердце Лели завлекъ немножко молодой студентъ-сосѣдъ, Францъ Валуевъ; Францъ былъ веселъ, щеголь и мотоватъ; во всемъ этомъ они сошлись. У нихъ поднималась преграціозная, полудѣтская исторія съ играя въ саду, съ ссорами въ залѣ между танцевъ; но Францъ былъ вѣтренный и себялюбивый мальчикъ, ему нег нравилось ограниченіе правъ, съ которымъ шаловливая, но гордая Леля позволяя себя любить; онъ измѣнилъ ей для болѣе блестящей карьеры, въ салонѣ модной городской кузины, уѣхалъ за изящной кузиной въ Петербургъ, — и вся эта дѣтская исторія изчезла для Лели, какъ дымъ.

Въ семадцать лѣтъ она умѣла граціозно танцовать, очень мило пѣла народныя пѣсни и романсы и перечитая много французскихъ романовъ, сначала подъ руководствомъ Франца; вотъ все, чѣмъ ограничивалось образованіе Лели. Но она была очень жадна къ знанію, и будь у нея толковый руководитель, она, быть можетъ, могла бы серьезно приняться за науку и пріобрѣталя бы тогда знанія не изъ одной праздности, желанія новизны и хвастовства.

Да и гдѣ было взять другихъ вопросовъ и стремленій? — Вы знаете ли, хотя по старымъ журналамъ, это стоячее время нашихъ сороковыхъ годовъ? — Вся Россія быя Миргородомъ Гоголя, въ которомъ идеаломъ благополучія стоялъ покой Афанасія Ивановича, а тяжба Ивана Никифоровича была самой грозной невзгодой, волнующей человѣческую жизнь?…

III.

Въ одинъ день послѣ обѣда, Полина занята была въ залѣ выкраиваньемъ модной пелерины по послѣднему номеру журнала «Ваза», когда на дворѣ послышался лай собакъ, грохотъ колесъ и въ воротахъ показалась четверка вороныхъ коней въ серебряной упряжи, ввозившихъ большой, блестящій экипажъ. — Самодурова ѣдетъ! взвизгнула Полина. Дарья Григорьевна, въ торопяхъ захвативъ sous-lampe вмѣсто своего вязанья, кинулась въ спальню перемѣнять чепчикъ; Полина бѣгала за нею, роняя по слѣдамъ ножницы, свертки и клубки. Леля, читавшая на открытомъ окнѣ, съ подобранными подъ себя ногами, выскочила въ это окно и побѣгала въ садъ.

Въ залу дѣйствительно показались черезъ минуту атласная генеральша и ея сынъ. Полина ожидала ихъ въ гостиной, небрежно разлегшись на кушеткѣ, съ цвѣточкомъ резеды за ухомъ и съ французскимъ романомъ въ рукахъ; при появленіи гостей она ахнула отъ неожиданности и поспѣшила извиниться за свой домашній костюмъ. Отъ Дарьи Григорьевны вѣяло свѣтлымъ праздникомъ, когда она, въ утреннемъ чепчикѣ съ растопыренными кружевами, вошла въ гостиную, съ гордымъ сознаніемъ, что принимаетъ у себя такихъ вельможныхъ гостей. Но просидѣть подъ тесовой крышей Самодуровы удостоили очень мало, едва ли полчаса. Атласная барыня видимо морщилась отъ жестоваго дивана; но за то Полина съ глубокимъ умиленіемъ подкладывала ей скамеечку подъ ватные ноги и подпихивала подушки за пуховые бока, а Дарья Григорьевна ловила каждое ея слово, каждый звукъ, выходившій изъ пышнаго атласа. Молодому человѣку было замѣтно скучнѣе; онъ перешелъ изъ одного угла въ другой, перевернулъ тамъ какую-то книгу, стряхнулъ съ сигары пепелъ въ рабочую корзинку Полины, потомъ взялся за шляпу, рѣшивъ, что давно пора подавать лошадей. За все это время, проведенное за визитомъ въ гостиной, Самодуровъ почти ни слова не сказалъ; онъ во всякомъ обществѣ не гораздъ былъ говорить, но между старыми тряпицами уже видимо былъ самъ себѣ въ тягость. Выйдя на тесовое крылечко, онъ собирался отдать приказаніе ливрейному лакею, стоявшему почтительно одной ступенью ниже передъ нимъ, когда вдругъ увидѣлъ въ сторонѣ, черезъ рѣшетку, розовое платье Лели; ему припомнилось ея миловидное личико и задорный разговоръ; онъ махнулъ рукой ожидающему лакею, а самъ отправился къ рѣшеткѣ сада, повадившейся въ одномъ мѣстѣ и представлявшей свободной проходъ. Леля сидѣла недалеко оттуда, подъ ракитой, съ книгой на травѣ и ѣла малину съ грядокъ; завидѣвъ Самодурова, переступавшаго гнилыя бревенья повалившейся рѣшетки, она оставила малину и слѣдила за нимъ.

— Здраствуйте, сказалъ онъ, подходя и снимая шляпу.

— Здраствуйте, отвѣчала Леля, поддѣлываясь точь въ точь подъ его тонъ.

— Что это вы загулялись? Васъ все время нигдѣ не видно.

— Вы заключаете по этому, что я не знала о вашемъ пріѣздѣ? Боюсь, что ошиблись.

— А вамъ сказалъ уже разъ, что о васъ я ничего не заключаю; по этому и ошибаться не въ чемъ.

Леля вспыхнула и дерзко вскинула плечики, отворачиваясь въ сторону отъ него.

— За то о васъ всякій заключитъ съ перваго слова, сказаннаго вами, быстро отплатила она.

Онъ ничего на это не отвѣтилъ и совершенно равнодушно протянулъ руку въ книгѣ.

— Что это вы тутъ читали? сказалъ онъ, собираясь пальцемъ перевернуть корешокъ, но Леля прежде него схватила книгу и далеко забросила ее въ кусты.

— Что нибудь непозволительное! предположилъ Самодуровъ съ лукавой усмѣшкой.

— Можете что угодно предполагать! отвѣчала она, еще пуще загораясь, — хоть и Степанушку дурачка.

— Однакожъ, вы ловко умѣете пикироваться, сказалъ Самодуровъ, протягивая руку въ малинѣ; онъ находилъ, что довольно забавно подразнить этого злого щенка.

— Ступайте за своей шляпой! вонъ она, у выхода! вскричала Леля, вдругъ хватая его шляпу и бросая ее по направленію къ рѣшеткѣ.

Самодуровъ, озадаченный выходкой Лели, совершенно растерялся.

— А вотъ я не такой злой, замѣтилъ онъ, оправившись; — меня вы ни чуть не раздражили, сколько ни старались; я еще такой любезный, что завтра даже васъ на чай приглашаю.

— Дожидайтесь! шепнула она.

— Совѣтую воспользоваться; чай съ музыкой и горячими кренделями, другого такого не увидите. А до того — прощайте, докончилъ онъ снисходительно, искоса оглядывая ея оживленное личико и вслѣдъ за тѣмъ протянулъ ей руку.

Леля, съ лукаво передергивающимися губками, обмакнула пальцы въ грязъ недавно политой грядки и дружелюбно протянула ихъ противнику.

— Вотъ какъ! ну хорошо же, проговорилъ онъ очень серьезно, и захватилъ ея протянутые пальцы въ свои.

Леля хотѣла отдернуть руку, но онъ и не думалъ ее отпускать; не долго соображая, она хлопнула его по рукѣ, и это дѣйствіе осталось безъ успѣха; она разсердилась, вспыхнула до бровей, быстро сломила колючую вѣтку крыжовника и заколотила ею по рукѣ Самодурова, проговоривъ сквозь закушенныя губы:

— Лакейскія шутки!

— А какъ же ваши назвать, Леля? сказалъ онъ, наклоняясь къ ея лицу, крѣпко пожавъ ея руку и выпуская ее наконецъ. Въ эту минуту, когда онъ наклонялся къ ней, держа ея руку въ своей, онъ почувствовалъ какой-то жаръ, исходившій отъ нея и охватывавшій его, что-то крайне возбудительно, отчего держать ея руку и стоять возлѣ нея показалось ему очень сладко. Онъ отвернулся и пошелъ за своей шляпой, въ выходу сада,: съ грязью на ладони, съ колючками въ пальцахъ, съ ощущеніемъ ея трепещущей ручки въ своей рукѣ и съ яснымъ сознаніемъ того, что Леля имѣла рѣдкую честь возбудить въ его груди порядочно одуряющій сердечный поворотъ.

Между тѣмъ Самодуровъ былъ такъ далекъ отъ того, чтобъ признавать достоинствомъ въ женщинѣ свободу обращенія и самостоятельность. Идеаломъ своей будущей жены онъ всегда представлялъ себѣ женщину тихонравную, податливую, стыдливую, съ глубокимъ религіознымъ направленіемъ и самоотверженнною, даже слѣпою привязанностію къ хужу. Женщинъ онъ вообще не уважалъ, и даже видимая почтительность его въ матери была только формой, завѣщаннымъ обрядомъ, а въ глубинѣ своего разума онъ очень хорошо сознавалъ, что мать его такая же скверна въ человѣчествѣ, какъ и весь слабѣйшій полъ. Въ обществѣ онъ уходилъ серьезныхъ женщинъ, женщинъ вдававшихся въ мужскіе интересы; онѣ казались ему воронами въ павлиныхъ перьяхъ, и если случалось ему присутствовать при ученыхъ спорахъ, въ которыхъ бы участвовала женщина, самъ круглый невѣжда, онъ былъ увѣренъ, что женщина, трактующая о наукѣ или о политикѣ, говоритъ, какъ попугай. Однако Самодуровъ не былъ лишенъ природнаго ума; онъ былъ одаренъ хорошимъ мозгомъ, но, безъ всякаго употребленія, мозгъ этотъ сталъ неповоротливъ для серьезнаго мышленія, облежался въ головѣ отъ бездѣйствія, и вообще Самодуровъ былъ очень извѣстный и родной намъ типъ барича, взросшаго на той увѣренности, что ему не надо ни воспитанія, ни труда, что на него есть нѣсколько тысячъ работающихъ крѣпостныхъ, а въ карманѣ неисчерпаемый капиталъ червонцевъ, слагаемыхъ тѣми же замозоленными руками крѣпостныхъ, — капиталъ, на который купишь и умъ, и любовь, и птичье молоко, и самый ученѣйшій дипломъ.

Но Леля, эта деревенская хорошенькая Леля, съ своими задорливыми глазками и такой непокорной манерой, заинтересовала его, какъ въ жизни подобныхъ ему праздныхъ господъ часто интересуетъ скаковая лошадь, новая актриса, встрѣчное препятствіе, которое занятно преодолѣть. Ея огненное личико возбудило въ немъ чувственность, а живое противорѣчіе раздражило воображеніе; богачу Самодурову женщины еще не противорѣчили безъ кокетства и разсчета, а во враждебности юной Лели онъ разсчета не видалъ. Въ желаніи его преодолѣть играющее самоволіе этой дѣвочки не было ничего нравственнаго и человѣческаго; даже, какъ животное, это было испорченное чувство; по умственному же своему развитію онъ едва ли былъ старше ея.

Таковы были эти два безразсудныя, поврежденныя, далеко недоразвитыя лица, когда вздумали вступить сначала въ игрушечный бей. На одной сторонѣ была самодурная сила и богатство капитала; на другой сторонѣ — сила юной красоты и богатство натуры, пламенно преданной свободѣ. Прелесть битвы съ жаждою побѣды увлекла обоихъ; но бой былъ далеко неравенъ.

IV.

На другое утро въ Сарматовкѣ было получено приглашеніе отъ госпожи Самодуровой на чай въ Покровскомъ, съ изъявленіемъ любезнѣйшаго желанія провести вмѣстѣ канунъ ея отъѣзда изъ этихъ мѣстъ. Дарьѣ Григорьевнѣ это было тоже, что другому Станислава на шею.

А Леля? Кто знаетъ мысли молоденькой дѣвочки, безъ всякаго умственнаго развитія, когда она не разберетъ себя и своихъ требованій отъ жизни и людей? Лелѣ хотѣлось въ Покровское; она поняла, что Самодуровъ занялся ею; а когда, отъ сотворенія міра, женщина, даже въ лѣта Лели, не становилась снисходительнѣе въ человѣку, хотя и безнравственному, на вкусъ котораго она пришлась? И если мужчина даже не нравился ей, когда, однакоже, не зараждалось въ ней желаніе повернуть еще разъ въ его сердцѣ стрѣлу купидона и опять сознать свое могущество въ жизни и свою власть? Въ домѣ цѣлый день крахмалили юбки, бѣгали съ утюгами и поглядывали на часы.

А госпожа Самодурова дѣйствовала совершенно подъ вліяніемъ своего сына и господина. Ради этого драгоцѣннаго молодчика Степаши, безгласная и забитая земными поклонами голова пустилась въ изобрѣтательное устройство чая на лугу, со всѣми сельскими препаратами въ видѣ соблазнительныхъ цвѣточныхъ гирляндъ и хора крѣпостныхъ пѣсельниковъ, спрятанныхъ за кусты. Она подмѣтила вчера дорогой очень рѣдкое оживленіе въ лицѣ своего сына и, по изъявленіи сыновней воли о приглашеніи Сарматовыхъ, сразу вникнувъ, что дѣло идетъ объ интрижкѣ съ мелкопомѣстной дѣвочкой, не только рѣшила закрыть глаза, но надѣялась и поблажатъ сыночку на такое самое боярское баловство.

Когда сарматовская линейка проѣхала постъ и, по мановенію махальника, повернула вмѣсто двора къ боковому лужку подъ оградой сада, — на лужкѣ сидѣла Прасковья Гавриловна между боготворящихъ ее приживалокъ и приживаловъ, и очаровательно приняла Сарматовыхъ; нѣмецъ-докторъ шаркнулъ передъ дамами и уступилъ Полинѣ мѣсто; она это приняла за авансъ и, садясь на уступленный докторомъ стулъ, съ чистосердечнымъ кокетствомъ выставила ножку.

Когда Самодуровъ выступилъ изъ аллеи, по которой онъ приближался къ лужку изъ дома, онъ увидѣлъ Лелю прямо передъ собой; она сидѣла на краю, почти отдѣльно отъ всѣхъ, подъ сплошной стѣною кустовъ, въ бѣломъ платьѣ, въ густыхъ локонахъ, съ голубыми лентами, отъ которыхъ еще нѣжнѣе казались ея разгорѣвшіяся щечки: она была прелестна. Самодуровъ поклонился старшимъ гостьямъ и, вѣроятно, не находя достойнымъ скрывать свою настоящую цѣль, прямо подошелъ къ Лелѣ и сѣлъ возлѣ нея.

— Ваше здоровье, сказалъ онъ, протягивая руку.

Ока ничего не отвѣчала, и если украдкой замѣтила его приближеніе, то теперь совсѣмъ не смотрѣла на него; будто чуть колеблясь, она протянула только самые кончики своихъ пальцевъ; Самодуровъ пожалъ ихъ и опять почувствовалъ пріятное, горячее чувство, разлившееся отъ нихъ по всему его тѣлу.

— Вотъ вы и опять въ Покровскомъ, которому желали провалиться! сказалъ онъ обыкновеннымъ, поддразнивающимъ тономъ, наклонясь къ ней довольно близко и заглядываясь на прелестный очеркъ ея виска и щечки.

Леля чуть вздернула губой.

— Я на зло пріѣхала! крикнула она быстро и не глядя на него.

— На зло кому?

— На зло достойному украшенію этого дома! отвѣтила она, метнувъ рѣсницами нѣсколько смущенно.

— Опять-таки кому?

— Да, положимъ, что на зло здѣшнему попугаю, который такой противный, откормленный и хорохорится, когда его дразнишь. Я пріѣхала только для него.

Онъ смотрѣлъ на нее такъ близко, сидя нѣсколько за ея плечомъ, что теплота отъ ея разгоряченнаго личика достигала до него; бойкіе глазки ея, изъ подъ нѣжно-очерченныхъ вѣкъ, горѣли и блистали въ другую какую-то сторону, но этотъ жаркій блескъ проникалъ въ самое его сердце и распалялъ его. Какое-то скрытое волненіе мѣшало обоимъ продолжать разговоръ. Онъ окончательно замолчалъ, Леля по зареву щекъ открывала свое смущенье.

— Леля! Леля! Леля! раздалось на разные голоса отъ стола. Она вдругъ обернулась; госпожа Самодурова собственнымъ своимъ бурчаньемъ отозвала ее къ чаю, и такъ какъ она не дослышала, мать и сестра принялись голосить. Леля вскочила, поторопилась къ столу, еще болѣе разгорѣвшись въ лицѣ, но съ пресмѣлымъ видомъ.

— Какая невнимательность, Леля! обратились въ ней и мать, и сестра съ негодующими взглядами, — Прасковья Гавриловна два раза тебя позвала!

— Извините, пожалуйста! обернулась Леля лукаво къ генеральшѣ, — вашъ сынъ такъ кричитъ, когда разговариваетъ, что ничего не слышно.

Самодурова, будто ослышавшись, глядѣла на Лелю.

— Я, матушка, какъ разъ молчалъ! успокоилъ ее Степанъ Сергѣевичъ, подходя къ столу за Лелей и одобрительно смѣясь. Леля не удостоила обернуться и принялась за чай.