Чепурин (Соколовский) — ДО

ОСТРОГЪ И ЖИЗНЬ

(ИЗЪ ЗАПИСОКЪ СЛѢДОВАТЕЛЯ)

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ КНИГОПРОДАВЦА И. Г. ОВСЯННИКОВА

1866.

ЧАПУРИНЪ.

Еще до поступленія моего въ слѣдователи я уже многое слышалъ о Чапуринѣ, и съ нетерпѣніемъ выжидалъ случая повидаться съ нимъ. Двадцати-лѣтній юноша, судящійся за убійство нѣсколькихъ человѣкъ, — согласитесь, личность такого рода, что можетъ заинтересовать собой человѣка самаго не любопытнаго.

Въ острогѣ случился какой-то незначительный скандалъ: между прочими мнѣ нужно было спросить Чапурина. Я производилъ слѣдствіе въ конторѣ тюремнаго замка; со мной былъ депутатъ съ военной стороны.

— Надо убрать вотъ эти штуки-то! сказалъ офицеръ, взявши со стола огромныя ножницы.

— А что?

— Да вѣдь вы позвали Чапурина?

— Чапурина.

— То-то! Вѣдь это я вамъ доложу звѣрь, ему ничего не стоитъ сгубить христіанскую душу.

— За что же онъ насъ съ вами сгубитъ, вѣдь онъ противъ насъ ничего не имѣетъ, слѣдствіе до него почти не касается, стало быть у него нѣтъ и причины пырнуть котораго нибудь изъ насъ.

— Какая у него причина!… Онъ отца родного ни за грошъ хватитъ.

Въ это время на дворѣ тюремнаго замка раздалось брянчаніе цѣпей; офицеръ поспѣшно сунулъ подъ кипу бумагъ ножницы, такъ что ихъ вовсе нельзя было запримѣтить и взялъ въ руки перочинный ножикъ. Въ контору съ двумя конвойными ввели Чапурина.

— Терещенко! сказъ офицеръ одному изъ конвойныхъ, оставшемуся за рѣшеткой, встань здѣсь.

Часовой вошолъ въ самую контору и неподвижно всталъ у шкапа.

Чапуринъ посмотрѣлъ въ сторону депутата; едва замѣтная улыбка показалась у него на губахъ.

Чапуринъ былъ молодой человѣкъ, бѣлокурый, съ едва замѣтной, только что начинающей прорѣзываться рѣдкой бородой. Лицо Чапурина было изъ числа тѣхъ лицъ, на которыхъ не останавливаются съ перваго раза: въ толпѣ вы не обратили бы на него вниманія, но за то разъ остановившись, вы ужь никогда не забудете его. Я много видѣлъ на своемъ вѣку антипатичныхъ физіономій, но ни одна изъ нихъ не производила на меня такого отталкивающаго впечатлѣнія. Впрочемъ Чапуринъ никакъ не походилъ на тѣхъ героевъ, которыми мы привыкли угощаться во французскихъ мелодрамахъ. Лба у Чапурина почти не было, волосы начинали рости надъ самыми бровями, губы тоже не бросались въ глаза, но за то страшное развитіе челюстей напоминало кровожаднаго звѣря. Во все время спроса я хотѣлъ вглядѣться въ цвѣтъ глазъ Чапурина, въ ихъ выраженіе, но не могъ: впадины были такъ глубоки, что скрывали почти глазное яблоко. Только потомъ, при дальнѣйшемъ знакомствѣ съ Чапуринымъ, я увидалъ, что глаза его не имѣли своего цвѣта, по-крайней-мѣрѣ, обыкновенно сѣрые, они иногда какъ то чернѣли и искрились. Какъ у всѣхъ долго сидѣвшихъ въ тюремномъ замкѣ, лицо Чапурина было зелено-грязноватое, и это еще болѣе усиливало общее впечатлѣніе, произведенное физіономіей. Но что особенно было поразительно при лицѣ Чапурина, такъ это голосъ: я никакъ неожидалъ услыхать такой мягкости, почти нѣжности въ его тонѣ. Во все время какъ этого спроса, такъ и послѣдующихъ Чапуринъ говорилъ тихо, нисколько не расчитывая на эфектъ (какъ это дѣлалъ другой мой острожный знакомый Залѣскій), улыбка никогда почти не сходила съ его широкаго рта. Невидавши лица и незная смысла кровавыхъ расказовъ, вы бы никакъ не думали, что этотъ мягкій голосъ принадлежитъ такой личности, каковъ былъ Чапуринъ; но увидавши это лицо и услыхавши этотъ голосъ, первой мыслью, промелькнувшей въ вашей головѣ, я увѣренъ было бы: «вотъ не дай богъ съ кѣмъ встрѣтиться въ темномъ лѣсу съ глазу на глазъ!» Въ самомъ дѣлѣ не дай богъ: пощады ждатъ нечего, — рука Чапурина дрогнуть не можетъ.

Я только разъ видѣлъ какъ измѣнилось лицо Чапурина (объ этомъ развѣ мы скажемъ впослѣдствіи)… признаюсь откровенно, невольная дрожь пробѣжала у меня по тѣлу, я едва не отскочилъ отъ Чапурина: такъ страшно было въ это время выраженіе его лица. Красная краска выступила пятнами у него на лицѣ, въ глубокихъ впадинахъ глазъ засвѣтился странный огонь. Я думаю, когда Чупаринъ совершалъ первыя убійства, такъ у него было такое же лицо, и такіе же глаза.

Между прочими вопросами я спросилъ Чапурина за что онъ находится подъ судомъ.

— За убивство.

— Чтоже, за одно?

— Когда за одно! лѣниво отвѣтилъ Чапуринъ: — чай вы слышали.

— Нѣтъ ничего не слыхалъ, да и притомъ еслибы я и слышалъ, такъ отъ постороннихъ, а мнѣ нужно это отъ тебя слышать, чтобы записать.

— Коли нужно, такъ извольте: за убивство трехъ человѣкъ на чувашинскомъ затонѣ, за солдата, за бабу…

Чапуринъ остановился какъ бы припоминая.

— Ну.

— Дальше забылъ, ваше благородіе, съ улыбкой отвѣчалъ Чапуринъ.

— Развѣ можно забывать такія вещи?

— Видно можно, коли забылъ.

— Давно ли ты содержишься въ тюремномъ замкѣ?

— Да вотъ ужь съ Покрова четвертый годъ пошолъ.

Замѣтьте, что Чапуринъ сидитъ въ осторгѣ четвертый годъ: стало быть всѣ убійства совершены имъ двадцати-одного года.

— Что же, ты двадцати лѣтъ такъ накуралѣсилъ?

— Должно полагать что такъ.

— А что, скучно сидѣть въ осторгѣ?

— Оченно скучно, непріятностей много. Все лучше, какъ рѣшенье выдетъ.

— Ну, не больно будетъ весело, какъ и выдетъ.

— Извѣстно дѣло не весело какъ Иванъ Захарычъ (имя палача) въ гости позоветъ, а все лучше, покрайности рѣшенье есть. Отваляли значитъ на оба бока, сколько душѣ ихъ угодно, да и въ сторону… съ прежней улыбкой, своимъ ровнымъ голосомъ говорилъ Чапуринъ.

Чапуринъ былъ сынъ очень зажиточнаго верховаго крестьянина-лѣсопромышленника. Незадолго передъ моимъ спросомъ отецъ Чапурина нарочно пріѣзжалъ въ нашъ городъ и видѣлся съ сыномъ. Старикъ заливался слезами; сынъ оставался все тѣмъ же тихимъ, ровнымъ, улыбка не сходила съ его губъ.

— У тебя отецъ былъ недавно? спросилъ я Чапурина…

— Прѣзжалъ старикъ, калачей мнѣ привезъ.

— Жалко тебѣ чай старика-то было?

— Чего мнѣ его жалѣть-то, не въ каменномъ мѣшкѣ сидитъ, — по своей волѣ гуляетъ.

— Да, онъ, говорятъ все плакалъ, какъ съ тобой свидѣлся!

— А низамай его плачетъ, коли охота на то пришла. Нестоль бы заплакалъ, колибъ вотъ въ эвдакихъ чертогахъ побывалъ.

— Ну а мать у тебя есть?

— Коли не бывать. У всякаго почитай мать есть, улыбаясь острился Чапуринъ. И у меня была — да сплыла.

— Какъ сплыла?

— На мазарки значитъ стащили.

Спросъ Чапурина былъ на этотъ разъ незначительный. По обыкновенію всѣхъ арестантовъ, искусившихся въ практикѣ жизни, Чапуринъ на все отвѣчалъ уклончиво, избѣгая прямыхъ, положительныхъ отвѣтовъ.

— Кто же за тебя руку-то приложитъ? спросилъ я у Чапурина.

Военный депутатъ, погруженный во все время моихъ опросовъ въ душеспасительное чтеніе какого-то московскаго романа, очнулся отъ своего занятія.

— Какъ приложитъ? Да вѣдь ты Чапуринъ грамотѣ учился?

— Учусь-то учусь! Да какіе мы грамотные.

— Ну все же подписать хоть кое-какъ свою фамилію умѣешь? спросилъ я.

— Кое-какъ-то пожалуй что и съумѣемъ. Да все же мы какіе грамотные.

— Ну если умѣешь кое-какъ, такъ кое-какъ и подписывай.

— По мнѣ пожалуй, отчего не подписать, сказалъ Чапуринъ, взявъ отъ меня перо и очень бойко подписывая свою фамилію.

— Гдѣ это ты такъ навострился?

— Здѣсь, ваше, благородіе. Въ острогѣ скучно ужь значитъ очинно, вотъ и ходишь учиться…

Спросъ Чапурина кончился, его увели обратно внутрь острога. Чапурина замѣнилъ мѣстный мѣщанинъ, извѣстный конокрадъ. Покуда письмоводитель писалъ заголовку новаго протокола, я обратился къ военному депутату.

— Вы здѣсь бываете въ караулѣ?

— Какъ не назначали въ депутаты, такъ каждую недѣлю по два раза бывалъ.

— Скажите пожалуста, чѣмъ занимается Чапуринъ?

— Чѣмъ ему заниматься Дмитрій Иванычъ, вмѣшался въ нашъ разговоръ вновь приведенный мѣщанинъ. Пѣсни все поетъ къ арестантамъ лѣзетъ. А то голубей ловитъ, да дворянамъ продаетъ.

— Неужели его прошедшее никогда не мучаетъ?

— Что ему мучиться, — кабы у него семья была, другое дѣло, а то онъ одиношный… Смѣется все, «надо бы, баитъ, десятокъ спустить.»

Конокрадъ, какъ видно, тоже имѣлъ довольно своеобразный взглядъ на совѣсть.

— Развѣ Чапуринъ сидитъ въ общей камерѣ?

— А гдѣ ему сидѣть-то? Знамо что въ общей, съ другимъ вмѣстѣ, съ шляхтой.

— Кто это шляхта?

— Залѣскій.

Мнѣ приходилось имѣть дѣло чуть ли не каждый день съ арестантами и нерѣдко съ самымъ Чапуринымъ; до послѣдняго нашего столкновенія, Чапуринъ былъ со мной довольно откровененъ: онъ не рисовался своими подвигами, но онъ и не молчалъ объ нихъ, покрайней мѣрѣ не молчалъ объ тѣхъ, которые были открыты предъидущими слѣдствіями. Изъ этихъ-то расказовъ самаго Чапурина и другихъ арестантовъ, и также изъ слѣдственнаго объ немъ дѣла (которое все цѣликомъ было въ моихъ рукахъ) и изъ свѣдѣній, собранныхъ мною отъ слѣдователей я постараюсь познакомить васъ по-крайней-мѣрѣ съ крупными чертами, которыми бы могла характеризоваться рельефная личность Чапурина.

I. РОДНАЯ СЕМЬЯ.

Чапуринъ, какъ я уже сказалъ, былъ сынъ верховаго крестьянина. Въ довольно зажиточномъ домѣ семьи Чапуриныхъ властелиномъ былъ восьмидесятилѣтній дѣдъ, старикъ суровый, державшій всѣхъ въ ежовыхъ рукавицахъ. Отецъ Чапурина, которому самому стукнуло за шестьдесятъ, и тотъ не смѣлъ сказать лишняго слова предъ домашнимъ патріархомъ, и тотъ только молча исполнялъ его приказанія. Родъ Чапуриныхъ жилъ въ одномъ домѣ; суровый дѣдъ и слышать не хотѣлъ объ выдѣлѣ котораго нибудь изъ внуковъ: около него групировалась семья, простиравшаяся чуть ли не до сорока человѣкъ. Село, гдѣ жили Чапурины, лежало на сплавной рѣкѣ, и большая часть жителей его, или въ качествѣ хозяевъ, или въ качествѣ работниковъ занималась гонкой лѣса и лѣсныхъ произведеній въ низовыя губерніи. Максимъ Чапуринъ (герой моего расказа) съ семнадцати лѣтъ началъ знакомство съ привольной бурлацкой жизнью. То какъ работникъ на отцовскомъ суднѣ, то какъ бурлакъ на чужихъ разшивахъ онъ видѣлъ и Самару, и Саратовъ, и Астрахань, и Казань. Вездѣ въ ватагѣ другихъ бурлаковъ (особливо, когда плылъ на чужихъ разшивахъ) Максимъ ставилъ ребромъ потомъ и кровью нажитой бурлацкій грошъ; набережные кабаки нерѣдко слышали въ своихъ стѣнахъ его бурлацкія пѣсни, дешовыя красавицы нерѣдко заставляли раскошеливать его убогую казну. Тяжела была для Максима бурлацкая жизнь, какъ приходилось супротивъ вѣтра по острымъ камнямъ тянуть лямку на нѣсколько верстъ, но зато разгульна была она на иномъ привалѣ. Тяжелѣй бурлачества было Максиму, окончивъ путину, возвращаться въ родное село: съ первымъ же расчетомъ, начинали тамъ дѣдовскій посохъ, да отцовскій кулакъ учить уму-разуму молодаго дурня. Что сурова была школа, въ которой приходилось брать первые уроки Максиму, то подтвердили односельцы Чапурина, когда онъ сталъ уже главнымъ героемъ кровавыхъ драмъ: «Точно, говорили односельцы подъ присягой, отецъ Максима, Кузьма, да дѣдъ Андрей подвергали его жестокимъ наказаніямъ, но не для чего иного, а для исправленія Максима, чтобъ онъ былъ хорошимъ человѣкомъ».

Но какъ видно тяжолая школа выправки вовсе не имѣетъ за собой столько данностей для исправленія, сколько думали найти въ ней Андрей и Кузьма. Бурлацкія замашки не оставляли Максима на родинѣ. Да и трудно впрочемъ было отстать отъ нихъ: село, гдѣ жилъ Чапуринъ, было богатое; народъ все проходимецъ, какъ и Максимъ, видавшій много видовъ на своемъ вѣку; дѣвки все податливыя, были бы только платки да кольца. Правда, въ деревнѣ, да еще подъ зоркимъ наблюденіемъ отца и дѣда, нелегко было Максиму честнымъ образомъ сколотить деньгу на гульбу, но и Максимъ не принадлежавъ къ числу людей останавливающихся на средствахъ. Долго быть-можетъ неизвѣстны были бы намъ первыя похожденія Максима и способы, которыми онъ добывалъ себѣ деньги, еслибы не случилось слѣдующаго произшествія: Чапурина по окружности всѣ знали какъ за сына зажиточнаго крестьянина. Разъ Максиму крѣпко захотѣлось гульнуть. Не думая долго, онъ отправился въ ближайшее село.

— Робя! старики возчиковъ послали меня искать.

— Чаво вести-то?

— Кульё.

— До кѣхъ мѣстъ?

— До Царева.

Робя по обыкновенію отвѣчали небольшой паузой и чесаніемъ въ затылкахъ.

— Можно!..

— По жеребью чтоли ходите?

— Зпамо по жеребью… Лохматый! кличь робятъ на кругъ жеребья бросать.

Собрались остальные ребята, подрядились въ цѣнѣ на шесть подводъ, бросили жеребій. Максимъ собралъ задатки съ крестьянъ, которымъ выпалъ жребій, у одного, вмѣсто нехватившихъ денегъ, взялъ кафтанъ, сказалъ, чтобы къ завтрашнему дню всѣ были готовы, а самъ отправился въ ближайшій уѣздный городъ. Подряжонные ребята напрасно ждали Максима три дня: Максимъ не являлся, объ кульяхъ и слуху не было. Увидавъ, что дѣло выходитъ не совсѣмъ чистое, возчики отправились по указанію Максима въ уѣздный городъ, гдѣ и получили свѣдѣнія, что Максимъ точно былъ въ городѣ, пьянствовалъ два дня, и потомъ ушолъ изъ города неизвѣстно куда. Обманутые возчики пришли съ жалобой къ отцу Максима.

Послѣдняя продѣлка Максима вывела стариковъ изъ себя. Увидавъ что домашними расправами, потасовками и кулаками исправленія не достигнешь, старики думали испробовать еще мѣру: въ мѣстное сельское управленіе отъ имени отца Максима подается объявленіе такого рода:

«Родной сынъ мой Максимъ Чапуринъ, постоянно занимаясь распутствомъ и пьянствомъ, въ разное время учинилъ разныя кражи, а именно: у родной матери Аграфены Кондратьевой холста укралъ на двадцать рублей, у дѣда своего Андрея Александрова небѣленаго холста двѣсти-десять аршинъ, мелкіе гири, кадку меду, поясья, платки; у проходящаго нищаго муки на семдесятъ-пять копѣекъ серебромъ; у сестры Прасковьи два сарафана и т. д. (мы не высчитываемъ всѣхъ мелкихъ кражъ) да кромѣ того безъ позволенья моего нанялъ возчиковъ подъ кулье до Царева и взялъ съ нихъ задатку девять рублей серебромъ, кои и прогулялъ неизвѣстно гдѣ, а потому прошу роднаго сына моего Максима за распутство, неповиновеніе и разныя кражи заключить подъ стражу и наказать».

Это было первое дѣло о Чапуринѣ; при разслѣдованіи его всѣ показали согласно объявленію отцовскому, только мать Максима отвѣчала, «что она претензіи на сына не имѣетъ и оную оставляетъ»; самъ же Максимъ въ кражахъ не сознавался, исключая только материнскихъ холстовъ, а про возчиковъ говорилъ, что нанималъ по отцовскому приказанію. Кромѣ того при опросахъ, Максимъ показывалъ, «что отецъ его Кузьма Андреевъ и дѣдъ Андрей Александровъ обращаются съ нимъ жестоко, причиняютъ ему побои чѣмъ ни попало, и изъ нихъ первый даже прошибъ ему голову, отчего и имѣется у него знакъ.»

Максимъ впрочемъ не дождался окончанія перваго дѣла: онъ «учинилъ побѣгъ». И съ этихъ поръ начинается длинный перечень кровавыхъ похожденій этого страшнаго звѣря.

Какъ и слѣдовало ждать, Максимъ бѣжалъ на тѣ привольныя мѣста, гдѣ нынѣ все рѣже и рѣже начинаетъ раздаваться «стонъ безконечный» бурлацкая пѣсня, — на Волгу. На ней совершилъ Максимъ свои первые подвиги.

II. ДОЩЕНИКЪ.

Въ городъ С. присталъ въ послѣднихъ числахъ іюля 18.. года дощеникъ (т. е. небольшое судно), нагружонный глиняной посудой. Изъ накладной видно было, что хозяиномъ дощеника состоялъ вятской губерніи крестьянинъ Зиновій Чубовъ. На дощеникѣ кромѣ хозяина находились внукъ его, четырнадцати лѣтній мальчикъ и работникъ, ихъ односелецъ, тоже несовершеннолѣтній Александръ Забиринъ. Кромѣ глиняной посуды и необходимой рухляди, въ углу кладнушки стоялъ небольшой сундукъ, деревянный, обитый желѣзными полосами. За сильными вѣтрами и за недостаткомъ хлѣба Зиновій Чубовъ, присталъ съ своей посудой къ С., гдѣ переночевавъ и купивъ чего надо, хотѣлъ уже сниматься съ якоря, чтобы плыть дальше, какъ къ дощенику подошолъ какой-то человѣкъ въ жолтомъ кафтанѣ, въ кожаной шапкѣ и сталъ рядить Чубова свезти его до Хвалыни. Дѣло скоро уладилось за тридцать копѣекъ.

— Ты изъ кѣхъ мѣстъ-то? спросилъ только Чубовъ вновь прибывшаго.

— Изъ верховыхъ.

— Да изъ кѣхъ?

— Изъ Макарья.

— А какъ прозываешься?

— Архипъ Николаевъ.

— Въ бурлаки штоли идешь?

— Знамо въ бурлаки.

— Ладно.

Не успѣлъ отплыть дощеникъ отъ С. сорока верстъ, какъ поднялся страшный вѣтеръ съ луговой стороны. Какъ ни работалъ Чубовъ со своими мальчуганами, но дощеникъ не могъ устоять противъ вѣтра: его прибило къ чувашинской косѣ. Такъ какъ дѣлать было нечего, то Зиновій Чубовъ вмѣстѣ съ внукомъ своимъ и Архипомъ Николаевымъ вышли на берегъ, набрали сухого валежника, развели огонь и легли около него; мальчикъ оставался спящимъ на дощеникѣ.

— Вотъ я лежу около костра-то, какъ мнѣ потомъ разсказывалъ Чапуринъ, онъ же Макарьевскій бурлакъ Архипъ Николаевъ: — да все думаю: толста видно мошна у старика, вонъ какой сундучище въ углу стоитъ.

— А, у тебя были въ ту пору деньги?

— Каки у бурлака деньги! путина была малая, до Василья только, что на харчахъ проѣлъ, что съ ребятами прогулялъ.

— Какже тебя принимали на суда? Вѣдь ты былъ безпашпортный?

— Вона!.. Тамъ нашего брата судариковъ залетныхъ косыми десятками считай. — Вотъ я лежу да и думаю, какъ бы отъ старика казну получить. Какъ есть всю дорогу продумалъ, не токмо что у костра. Да какъ ее получить? трое въ шестеро глазъ на тебя смотрятъ, а ты одинъ.

— Парень! говорю я старикову мальчугашкѣ: — ай да въ лѣсъ.

— Пошто?

— Ягодъ голова нонѣ баютъ много.

— Пошли мы съ парнишкомъ въ лѣсъ, а лѣсъ-то отъ косы былъ недалече. Вотъ какъ мы взошли въ чащу-то, я его по эфтому мѣсту (Чапуринъ показалъ на високъ) кулакомъ и ударилъ. Знамо, много ли нужно мальчугашкѣ, — снопомъ на землю и повалился.

— Такъ до смерти сразу и убилъ?

— Когда до-смерти. Я опосля этого по затылку его ногой два раза ударилъ, значитъ какъ показалась кровь, такъ ему тутъ и духъ вонъ. Обождавъ малое время, пошолъ я къ костру: старикъ лежитъ выпучивъ глаза.

— А гдѣ, баитъ, Сергунька? Я молъ, видно онъ заблудился, пошли въ лѣсъ вмѣстѣ, да поотсталъ онъ отъ меня, я его изъ видовъ потерялъ; пойдемъ, молъ, искать, неровенъ часъ…

— Поднялся старикъ съ мѣста; я смекаю, что съ этимъ такимъ манеромъ не управишься; далъ ему впередъ уйти, а самъ къ костру вернулся, топоръ взялъ.

— Ну!

— Что ну, нагналъ его, да по головѣ и окрестилъ, и эфтотъ видно со смѣху по сырой землѣ покатился. — Послѣ этого пошолъ я къ кладнушкѣ, застучалъ штоли, только работникъ проснулся. «Гдѣ, баитъ, хозяева?» — Знамо, говорю, гдѣ, на землѣ, у костра грѣются. Парнишка съ моихъ словъ завернулся въ полушубокъ, да опять захрапѣлъ. Ну и этому карачуна задалъ.

— Вѣдь онъ спалъ; чего ты его не пожалѣлъ?

— Чего жалѣть, крѣпче спать будетъ! улыбаясь отвѣчалъ мнѣ Чапуринъ.

«Пришла мнѣ на пути — такъ записано со словъ Чапурина у слѣдователя объ этомъ происшествіи, — въ голову мысль сдѣлать преступленіе, убить хозяина дощеника и двухъ малаго роста мужчинъ, бывшихъ съ нимъ, — эту мысль я, Чапуринъ, всѣми силами старался отклонить, но сего сдѣлать былъ не въ состояніи и рѣшился быть убійцею, да и притомъ, прибавляетъ Чапуринъ, во все сіе время я былъ въ горячности, раздраженіи и пьяномъ видѣ.»

Совершивъ преступленіе, Чапуринъ разбилъ сундукъ, взялъ имѣвшіяся въ немъ деньги, счетомъ девяносто-пять рублей асигнаціями, кафтанъ черный, фабричнаго сукна, кожаную сумку, отвязалъ отъ кладнушки лодку и, переправясь на ней черезъ Волгу, пошолъ въ близлежащее село Шамонино къ знакомому ему крестьянину.

На другой день нѣсколько крестьянъ изъ села, ближайшаго къ мѣсту совершенія преступленія, случайно пристали къ острову и открыли страшную истину. Старикъ Чубовъ и его внукъ были мертвы, малолѣтняго работника крестьяне успѣли привести въ чувство.

Началось слѣдствіе.

Чапуринъ однакожъ неудачно зашолъ къ знакомому крестьянину въ село Шамонино. Несмотря на всю боязнь суда и слѣдствія, тотъ самъ безъ вызова явился къ слѣдователямъ и далъ имъ нить, гдѣ и въ какомъ мѣстѣ искать настоящаго убійцу.

Вотъ что показалъ крестьянинъ Даниловъ (фамилія знакомаго Чапурина).

«22 іюля, бывши въ городѣ С., встрѣтился Даниловъ (на берегу Волги) съ знакомымъ по бурлачеству крестьяниномъ Максимомъ Кузьминымъ Чапуринымъ, который на спросъ, зачѣмъ онъ въ С., сказалъ, что онъ, Чапуринъ, вмѣстѣ съ двоюроднымъ братомъ ѣздилъ внизъ для продажи выдѣланныхъ лодокъ; 23-же іюля Даниловъ видѣлъ, какъ тотъ Чапуринъ садился на дощеникъ, на коемъ было три неизвѣстныхъ крестьянина, изъ коихъ, одного доподлинно призналъ за Заборина, и видалъ, какъ они поплыли внизъ по рѣкѣ Волгѣ, а 25 іюня, послѣ солнечнаго заката, Чапуринъ, подошедши къ окну моего дома, сказалъ женѣ, что онъ, Чапуринъ, оставилъ на берегу Волги лодку, которую просилъ поберечь, а если будутъ покупатели, то продать ее за одинъ рубль серебромъ, обѣщаясь за деньгами заѣхать въ будущемъ году.»

Показанная Заборину лодка была имъ признана за принадлежащую Чубову; по описанію Данилова Чапуринъ былъ совершенно схожъ съ бурлакомъ Архипомъ Николаевымъ. Слѣдъ убійцы былъ найденъ, сообщено было въ мѣсто жительства о высылкѣ Максима Чапурина за надлежащимъ конвоемъ.

III. ЛОШАДЬ.

— Зачѣмъ же ты въ жительство пришоль, когда зналъ за собой такое дѣло? Да наконецъ вѣдь ты и дома былъ подъ судомъ, ты и оттуда убѣжалъ? спросилъ однажды я у Чапурина.

— Молодо зелено значитъ было, школу не произошолъ всю, теперь знамо ефтого не сдѣлаю.

— Ну, да теперь не придется сдѣлать! замѣтилъ смотритель острога: — въ каменныхъ палатахъ сидишь, на волю незачѣмъ идти.

— Почемъ знать, — старуха баютъ на двое ворожила: либо дождикъ либо снѣгъ, либо ведро либо нѣтъ! съ своей обыкновенной улыбкой отвѣчалъ Чапуринъ.

По совершеніи убійства Чубовыхъ, Чапуринъ отправился на родину. Въ самомъ дѣлѣ богъ вѣсть что его влекло туда. При самомъ въѣздѣ въ родное село, Чапурина встрѣтили караульщики, изъ которыхъ одного онъ послалъ за водкой и пропьянствовалъ съ ними всю ночь. Напившись пьянымъ, Чапуринъ стрѣлялъ изъ пистолета, ругался скверными словами, и похвалялся, что въ мірѣ онъ никого не испужается, а что его всякіе люди и звѣри будутъ бояться. Впрочемъ на этотъ разъ Максимъ бражничалъ недолго, дома уже ждала его бумага о заарестованіи и высылкѣ куда слѣдуетъ. Въ мѣстномъ сельскомъ управленіи Чапурина спросили только гдѣ онъ былъ и откуда взята имъ лошадь? На такіе вопросы Чапуринъ отвѣчалъ: «а изъ жительства своего я отлучился въ городъ Хвалынь безъ письменнаго вида, для бурлацкой работы; возвращаясь же оттуда, купилъ въ селѣ Уржумскѣ на заработанныя деньги у неизвѣстнаго мнѣ крестьянина означенную лошадь, гнѣдую кобылу съ роспискою, которая въ городѣ М., во время пьянства въ гостиницѣ мною затеряна.»

Но не такъ отвѣчалъ Чапуринъ, когда спрашивали его неофиціальныя лица откуда взялась у него гнѣдая кобыла. Чапуринъ любилъ остриться.

— Подъ березой, сударики, нашолъ; вижу, лошадка добрая, — сѣлъ на нее верхомъ, да и покатилъ.

— Да вѣдь ты въ телѣгѣ приѣхалъ?

— Въ телѣгѣ? ну и телѣгу нашолъ. Ужь такое видно мое счастье.

На сколько дѣйствительно помогло счастье Чапурину въ отысканіи лошади и телѣги, показываетъ слѣдующее:

Въ августѣ мѣсяцѣ, то-есть вскорѣ послѣ убійства Чубовыхъ обывателями деревни Федюлиной привезенъ былъ въ контору крестьянскій мальчикъ, — найденный ими въ лѣсу въ безчувственномъ состояніи. Прійдя ненадолго въ дознаніе этотъ мальчикъ сказалъ: что онъ крестьянскій сынъ Загуляевъ, былъ посланъ отцомъ своимъ на ихъ гнѣдой кобылѣ съ неизвѣстнымъ пасажиромъ до села Мамина, но на дорогѣ при въѣздѣ въ лѣсъ, тотъ пасажиръ, имѣя въ рукахъ пистолетъ, сталъ требовать идти съ нимъ вмѣстѣ въ лѣсъ стрѣлять птицъ. Когда же онъ не послушался, то пасажиръ потащилъ его насильно, испугавшись чего, Загуляевъ сталъ кричать, потомъ вырвавшись побѣжалъ по дорогѣ, но пасажиръ нагнавъ, ударилъ его по головѣ. Что было послѣ того Загуляевъ не помнилъ.

Но Максиму и на этотъ разъ не посчастливилось: — хотя отецъ убитаго Загуляева незналъ кто былъ пасажиръ, съ которымъ онъ отправилъ своего сына до села Мамина, точно также незналъ по имени и отечеству его односелецъ Загуляева, Губинъ, къ которому обратился сперва Максимъ за наймомъ лошади, и который привелъ его къ Загуляеву, но дѣло въ томъ, что уѣздъ, гдѣ было совершено Максимомъ послѣднее преступленіе, приходился рядомъ съ уѣздомъ роднаго села Чапурина. Въ народѣ пошла молва, что въ деревнѣ Жигуляхъ убитъ мальчикъ Загуляевъ, что у него отнята гнѣдая кобыла. Лошадь, на которой возвратился въ свое село Максимъ приводила всѣхъ въ сомнѣніе своимъ сходствомъ съ отнятой у убитаго. Молва стала прямо называть Максима убійцей Загуляева.

Къ счастью на этотъ разъ мѣстное начальство неосталось глухо къ народной молвѣ. Хотя Максимъ уже былъ препровожденъ въ то время на мѣсто убійства Чубовыхъ, но отобранная отъ него лошадь отправлена была для показанія въ деревню Загуляева. Всѣ жители подъ присягой сказали, что лошадь и сбруя принадлежатъ Загуляеву.

— Бога ты небоишься Максимъ, говорилъ потомъ отецъ убитаго Загуляева на очной ставкѣ Чапурину: — за что ты сгубилъ неповинную душу? что тебѣ сдѣлалъ мой сынишка?

— Что ты ко мнѣ лѣзешь, отвѣчалъ на это Чапуринъ: — я и тебя-то въ первый разъ вижу, не токма что твоего сына.

— Да чтоже, клевету чтоли я на тебя возвожу; тать, чтоли я церковная, что гублю тебя понапрасну?

— Извѣстное дѣло понапрасну. Ты вишь — человѣкъ въ несчастіи, беззащитный значитъ.

— А лошадь-то къ тебѣ какъ моя попала. Али не моя? Стало опять клевету наношу.

— Я ужь вотъ сказывалъ ихъ благородію, что лошадь во Уржумскѣ купилъ. Почемъ я знаю, можетъ сна и твоя, да только-что куплена она на собственныя денежки.

— Душегубецъ ты, Максимъ, отдашь отвѣтъ Богу. Максимъ улыбнулся.

— Знамо отдамъ, коли спроситъ, — все же не тебѣ.

— Эй Максимъ, покайся, уговаривалъ и слѣдователь со своей стороны: — уликъ много противъ тебя, легче будетъ какъ правду скажешь.

— Да что вы, ваше благородіе, ихъ сторону держите; я жаловаться по начальству буду, притѣсненіе чините.

Напрасны были улики матери убитаго, Губина и еще крестьянина, видѣвшаго какъ Максимъ выѣзжалъ изъ деревни съ убитымъ Загуляевымъ: Максимъ на все отвѣчалъ, что онъ знать ничего не знаетъ, вѣдать не вѣдаетъ, что онъ нетолько у Загуляевыхъ не ночевалъ, съ ихъ мальчикомъ нсотправлялся, но что онъ и въ ихъ деревнѣ отродясь небывалъ.

— Скажите пожалуста, какъ вы достигли того, что вамъ такъ откровенно сознался Чапуринъ въ убійствѣ Чубовыхъ? спросилъ я у одного изъ слѣдователей.

— Развѣ мы мало съ нимъ бились: стоитъ на одномъ, что ничего незнаетъ, на улики свидѣтелей отвѣчаетъ, что они клевету говорятъ, Данилова упрекаетъ, что онъ присягу ложно принялъ, изъ-за того что разъ въ кабакѣ съ нимъ поссорился. Къ счастію, Чапуринъ не приготовился увидать Заборина, храбрости не хватило посмотрѣть мальчику прямо въ лицо: вѣдь Максимъ думалъ, что въ живыхъ-го никого не осталось. Неповѣрите, затресся весь, какъ увидалъ Заборина. Что, говорю, Чапуринъ, твое дѣло? Виноватъ, говоритъ, ваше благородіе. Ну говори же какъ было? Такъ и такъ говоритъ.

IV. ТЕМНОЕ ДѢЛО.

Дѣла о преступленіяхъ Чапурина начинали приходить къ концу; милостиваго рѣшенія ждать конечно было нечего: плети и каторга лежали впереди. Много замышлялъ Максимъ способовъ избѣжать наказанія, но всѣ изобрѣтенные имъ способы оказывались неудачными въ приложеніи къ практикѣ; оставалось одно — надѣяться на будущее. Но какъ затянуть дѣло? Какъ отдалить время рѣшенія?

Чувствуя сердечное раскаяніе и угрызенія совѣсти въ совершенныхъ мною преступленіяхъ, я желаю быть вызваннымъ въ присутствіе уѣзднаго суда, дабы тамъ передъ зерцаломъ и праведными судьями открыть новое мое преступленіе и воспринять за оное достойное наказаніе! пишетъ между-прочимъ Максимъ въ своемъ прошеніи къ прокурору.

И вотъ Максимъ стоитъ передъ праведными судьями и приноситъ сердечное раскаяніе:

— Въ 18.. году, недѣли за четыре до праздника рождества христова, такъ кается Максимъ: — былъ я въ городѣ З. въ питейномъ домѣ съ знакомымъ государственнымъ крестьяниномъ села Сѣчиной, по имени Кириломъ, по отечеству мнѣ неизвѣстнымъ; отъ роду ему, Кирилѣ, двадцать-два года, волосы у него на головѣ и бородѣ темнорусые, росту онъ двухъ аршинъ и восьми вершковъ, особыхъ примѣтъ не имѣетъ. Во время пьянства моего съ Кириломъ, въ питейный домъ вошолъ мордвинъ Исай, про коего Кирилъ мнѣ сказывалъ, что онъ человѣкъ богатый, торгуетъ кульями, для чего часто ѣздитъ въ городъ З. Послѣ того, я Максимъ Чапуринъ, незамышляя ничего злонамѣреннаго возвратился въ свое мѣсто жительства… Недѣли черезъ полторы вышеозначенный Кирилъ, приѣхавши къ намъ въ село, и свидѣвшись со мною на берегу рѣки Имжи, передалъ мнѣ сначала, что мордвинъ Исай отправился въ городъ З. съ кульями, а потомъ сталъ прельщать и уговаривать меня ѣхать въ тотъ же городъ, чтобы на пути ограбить Исая и раздѣлить его деньги. Согласившись на такое преступное намѣреніе, отправился я съ Кириломъ на его лошади въ г. М., гдѣ и остановились у питейнаго дома. Въ кабакѣ мы застали Исая; впрочемъ при насъ пробылъ онъ тамъ недолго и, выпивъ косушку вина, отправился домой; мы же, вознамѣрившись исполнить задуманное прежде злодѣйское намѣреніе, отправились въ слѣдъ за нимъ. Отъѣхавши отъ города З. верстъ семь, нагнали мы мордвина Исая въ имжинскихъ поемныхъ лугахъ, идущаго за лошадью. Кирилъ, остановивъ Исая, силился повалить его на землю, но Исай, сбросивъ съ себя тулупъ, побѣжалъ по дорогѣ, а лошадь его ускакала впередъ. Кирилъ видя это, побѣжалъ за мордвиномъ Исаеемъ, догналъ его, схватилъ за горло и, задушивъ, положилъ лицомъ въ снѣгъ; я же Чапуринъ, слѣзши съ лошади и помогши Кирилу справиться съ Исаемъ, хотѣлъ взять имѣющіяся у него деньги; но увидавъ ѣдущихъ по дорогѣ на трехъ лошадяхъ неизвѣстныхъ крестьянъ, сѣлъ съ Кириломъ на лошадь и ускакалъ…

Открывая передъ праведными судьями свое новое преступленіе. Чапуринъ между-прочимъ прибавилъ, что если Кирилъ въ сообщничествѣ съ нимъ будетъ запираться, то онъ надѣется «уличить его и привести къ чистосердечному раскаянію.»

Началось новое слѣдствіе. Солоно пришлось оно сѣченцамъ, не вкуснѣе было и мордвамъ, — односельцамъ Исая. Всякій кто звался Кириломъ былъ тянутъ на становую квартиру, всѣмъ чинили допросы: и старымъ, и молодымъ, и высокимъ, и низкимъ, и блондинамъ, и брюнетамъ. Несчастные Кирилы незнали что дѣлать съ своимъ именемъ. Смятеніе по деревнѣ пошло великое; въ дремучій лѣсъ Кирилы побѣги стали чинить.

Но несмотря на всю объемистость слѣдствія, преступнаго Кирилу немогли никакъ найти: тотъ ростомъ не выходилъ, у того волосы чернѣе оказывались; тотъ старъ, тотъ малъ… Сколько ни тянуло временное отдѣленіе народу предъ свои ясныя очи, сколько ни расточалось краснорѣчія предъ Кирилами, а дѣло все впередъ неподвигалось.

А случай былъ въ самомъ дѣлѣ очень темный… Хотя въ з-скихъ присутственныхъ мѣстахъ и не было дѣла «объ убійствѣ мордвина Исая», но зато была другое къ нему подходящее: «о найденномъ въ поемныхъ лугахъ рѣки Имжи мертвомъ тѣлѣ мордвина деревни новой Тукмачи, Исая, и объ утаенныхъ при свидѣтельствѣ его деньгахъ старшиною Пахомовымъ и засѣдателемъ Дружининымъ».

Внимательно просматривая дѣло о «мертвомъ тѣлѣ Исая» вы только восклицали: «темна вода въ облацѣхъ небесныхъ!» Весь экстрактъ этого дѣла заключался вотъ въ чемъ: крестьянинъ Фадѣевъ, бывши въ поемныхъ лугахъ, усмотрѣлъ неизвѣстно кому принадлежащіе сани, въ которыхъ лежали онучи, и новые лапти, и невдалекѣ отъ нихъ шапку и тулупъ, и все это представилъ по начальству; другой крестьянинъ Пантелѣй Кобылинъ объявилъ, что имъ въ поемныхъ лугахъ найдено мертвое тѣло человѣка, лежащее внизъ лицомъ. Человѣкъ этотъ оказался вышеозначеннымъ Исаемъ, а кафтанъ и онучи ему принадлежащими. Земская полиція спросила родственниковъ Исая, спросила (по-крайней-мѣрѣ въ дѣлѣ такъ значится) односельцевъ его: — всѣ показали, что Исай ѣздилъ въ З. для продажи кулья, и возвращаясь оттуда домой вѣроятно по случаю бывшей мятели сбился съ дороги, заѣхалъ потомъ въ полынью и вылѣзши оттуда, хотя дорогу нашолъ, по выбившись изъ силъ, замерзъ. Врачъ, какъ слѣдуетъ, рѣзалъ Исая и ученымъ образомъ, съ подтвержденіемъ авторитета врачебной управы, доказалъ: «что причина смерти Исая былъ кровяной апоплектическій ударъ головнаго мозга и легкихъ, и этотъ ударъ произошолъ отъ замерзанія».

Слѣдователь по дѣлу о замерзаніи Исая, какъ видно, любилъ лаконизмъ, — что можно видѣть изъ того, что другихъ свѣдѣній кромѣ вышесказанныхъ никакихъ въ дѣлѣ не имѣется. Какъ попалъ Исай въ одну сторону, а его кафтанъ и шапка въ другую, гдѣ его лошадь, какъ она могла выйти изъ оглобель: все это покрыто мракомъ неизвѣстности.

Перебравъ всѣхъ имѣющихся на лицо Кириловъ, временное отдѣленіе осѣнилось новой мыслей: вызвать самого Чапурина на мѣсто изслѣдованія и заставить его показать, который нее изъ Кириловъ его соучастникъ въ убійствѣ Исая. Вызвали Чапурина.

Но опять, удивительное дѣло! лишь только Максимъ прибылъ на мѣсто, какъ затянулъ совсѣмъ другую пѣсню:

— Никакого Кирила изъ деревни Сѣчиной, показывалъ на этотъ разъ Чапуринъ, я незнаю, а мордвина Исая никогда и ни съ кѣмъ не душилъ и ограбить его намѣренія не имѣлъ, да и въ то время, какъ найденъ былъ Исай въ имжинскихъ поемныхъ лугахъ, я, Чапуринъ находился самъ въ разныхъ мѣстахъ въ отлучкѣ, занимаясь пьянствомъ, и только отъ неизвѣстныхъ людей слышалъ о томъ, что Исай найденъ мертвымъ; принялъ же я, Максимъ Чапуринъ на себя новое преступленіе совершенно безвинно, по совѣту одного неизвѣстнаго мнѣ арестанта, для того чтобы меня переслали въ М. тюремный замокъ, а дѣло бы мое рѣшили въ тѣхъ присутственныхъ мѣстахъ".

Тѣмъ дѣло объ Исаѣ и покончилось. Умеръ ли въ самомъ дѣлѣ Исай отъ «замерзанія», какъ значилось въ протоколѣ врача, или еще новое преступленіе лежитъ на душѣ Максима, богъ-вѣсть.

Максимъ обыкновенно только улыбался, когда впослѣдствіи я спрашивалъ его объ Исаѣ.