Вступление к переводу «Короля Лира» (Дружинин) — ДО

I.

Представляя на судъ читателя переводъ знаменитой драмы Шекспира, нужнымъ считаемъ сказать нѣсколько словъ объ основаніяхъ, на которыхъ былъ задуманъ и выполненъ трудъ, нынѣ появляющійся въ печати.

Много лѣтъ тому назадъ, одинъ изъ лучшихъ нашихъ критиковъ, руководясь замѣтками, высказанными ранѣе его разными иностранными цѣнителями искусства, раздѣлилъ всѣ переводы замѣчательныхъ поэтическихъ произведеній на два отдѣла. Къ первому должны были относиться переводы буквальные, точные, подстрочно близкіе къ подлиннику, ко второму же — тѣ труды, въ которыхъ переводчикъ, по необходимости жертвуя буквально полнотою и вѣрностью, болѣе всего старается возсоздать на своемъ родномъ языкѣ ту поэзію, которая поразила его въ переводимомъ твореніи. Слить оба условія въ одномъ трудѣ, въ одно время передать и поэзію и букву подлинника, есть трудъ едва ли доступный силамъ человѣческимъ. Всякій народъ выражается по своему, всякій языкъ имѣетъ свои собственные поэтическіе идіотизмы, и разность въ духѣ каждаго языка дѣлаетъ сліяніе поэзіи съ безукоризненной точностью перевода дѣломъ рѣшительно невозможнымъ. Жуковскій, самый даровитый и точный изъ всѣхъ русскихъ переводчиковъ, понималъ вышеприведенную истину до тонкости, Въ своихъ превосходныхъ трудахъ онъ никогда не держался буквы Мура, Шиллера, Бюргера: на многихъ страницахъ онъ давалъ полную волю своему таланту и, такъ сказать, вступилъ въ бой съ переводимыми поэтами, бой — весьма часто оканчивавшійся рѣшительною побѣдою переводчика. Поэтому переводы Жуковскаго намъ кажутся образцами поэтическихъ переводовъ, — образцами не по одной прелести исполненія, но и по крайней добросовѣстности отдѣлки. Жуковскій никогда не отступалъ отъ буквы подлинника безъ крайней необходимости, никогда не жертвовалъ ею безъ основанія, но за то никогда не подчинялъ роднаго своего языка формамъ и оборотамъ ему чуждымъ. Его манера должна служить вѣчнымъ предметомъ изученія для всѣхъ переводчиковъ, каковы бы они ни были, какъ бы далеко ихъ талантъ ни разнился съ талантомъ ихъ непобѣдимаго учителя. Обдумывая нашъ переводъ «Короля Лира», мы смѣло держались методы роднаго поэта нашего. Само собой разумѣется, ни величіе оригинала, ни сознаніе нашей собственной слабости не позволяли намъ, подобно Жуковскому, помышлять о какой бы то ни было борьбѣ съ Шекспиромъ; но мы, по возможности, удаляли себя и отъ литературнаго идолопоклонства, во многомъ вреднаго переводчикамъ. Задумавъ смѣлое дѣло, мы рѣшились выполнить его со всевозможной смѣлостью. Рѣшась на поэтическій переводъ «Короля Лира», мы оставили всякое преувеличенное благоговѣніе въ буквѣ оригинала. Метафоры и обороты, несовмѣстные съ духомъ русскаго языка, мы смягчали или исключали вовсе. Къ счастію, подобныхъ оборотовъ и метафоръ отыскалось немного. Передавая вдохновенныя слова вдохновеннѣйшаго изъ поэтовъ вселенной, мы старались, чтобъ слова эти сдѣлались доступны всѣмъ русскимъ читателямъ безъ различія пола, возраста и развитія. Твердо вѣря, что поэзія Шекспира, не смотря на честный трудъ множества переводчиковъ, до сихъ поръ еще не понята у насъ какъ слѣдуетъ, мы прилагали всѣ наши силы къ разъясненію и упрощенію этой поэзіи. Мы стремились къ тому, чтобы переводъ нашъ не утомилъ самого неразвитаго читателя, не поразилъ ни одного человѣка воспитаннаго на простой русской рѣчи. Безъ страха употребляя самыя простыя русскія слова, самые вседневные обороты языка нашего, мы задумывались надъ каждой запутанной фразой, надъ каждой метафорической подробностью, хотя бы эта фраза и эта подробность составляли неотъемлемую красоту подлинника. Поступая такимъ образомъ, мы, можетъ быть, ошибались; но мы примѣняли на дѣлѣ мысли, давно уже перешедшія въ наше убѣжденіе. Часть этихъ мыслей была уже нами одинъ разъ высказана; но мы считаемъ нужнымъ повторить ихъ во всей подробности. Передавая поэтическій языкъ Шекспира на языкъ современной русской поэзіи, нельзя не имѣть въ виду великой противоположности между обоими языками. Стихъ, отъ котораго сердце современнаго англичанина волнуется поэтическимъ восторгомъ, можетъ произвести недоумѣніе и даже смѣхъ въ русскомъ человѣкѣ нашего времени. Причины тому весьма понятны: онѣ заключаются въ разности народныхъ преданій, народнаго развитія, народнаго слова и народной поэзіи. Шекспиръ писалъ въ то время, когда англійскій языкъ, еще не достигнувъ всей своей красоты и энергіи, былъ обезображенъ преднамѣренной напыщенностью и картинной метафоричностью слога. Искусственное разцвѣченіе языка было въ ходу между образованнѣйшими классами елисаветинской Англіи. Оно было заимствовано отъ итальянцевъ и называлось эвфуизмомъ. Шекспиръ не имѣлъ ни охоты, ни возможности враждовать съ эвфуистической манерой рѣчи, дававшей такія яркія краски его исполинской фантазіи. Многіе археологи увѣряютъ насъ, что древніе греческіе скульпторы красили свои мраморныя статуи не смотря на этотъ обычай, едва ли непримѣнимый въ наше время, нѣтъ сомнѣнія, что крашеныя статуи великихъ древнихъ ваятелей неизмѣримо прекраснѣе нашихъ современныхъ статуй. Шекспиръ дѣйствовалъ подобно древнимъ ваятелямъ, о которыхъ сейчасъ говорилось; но это еще не все. Гигантъ между поэтами, онъ изъ недостатковъ рѣчи умѣлъ создать прелесть и величіе. Изъ временной, преходящей моды онъ сотворилъ вѣчную красоту и передалъ ее послѣдующимъ поколѣніямъ. Онъ, такъ сказать, узаконилъ незаконное и провелъ по всей литературѣ своей родины ту метафорическую струю, которую мы и теперь подмѣчаемъ въ Байронѣ, Мурѣ, Вордсвортѣ, Тенннсонѣ, Шелли, Китсѣ, — однимъ словомъ, во всѣхъ первыхъ поэтахъ Великобританіи. То, что прежде было въ языкѣ прихотливою случайностью, само возвелось въ правило, перешло въ плоть и кровь народа, слилось со всей его поэзіею, со всѣми его поэтическими преданіями. Старый эвфуизмъ, временъ елисаветинскихъ, перешедшій чрезъ горнило шекспирова генія, живетъ въ словесности шекспировой родины, живетъ въ ней и будетъ жить полною, законною жизнію до тѣхъ поръ, пока англійскій языкъ раздается по всѣмъ частямъ земнаго шара.

Подобно тому, какъ мѣткіе обороты чисто-народной рѣчи безвредно переходятъ отъ поколѣнія къ поколѣнію, изъ столѣтія въ столѣтіе, всѣ великіе стихи Шекспира прошли, одинъ за другимъ, всѣ поколѣнія англичанъ, отъ временъ Елисаветы до нашего времени. Самаго развитаго англичанина не поразитъ ни «пуховой сонъ» въ «Макбетѣ», ни слѣпой Глостеръ «съ кровавыми кольцами безъ драгоцѣнныхъ камней», ни «море, стремящееся затопить небесныя пространства», ни другія выраженія, еще болѣе странныя для русскаго. Эти фразы, эти метафоры составляютъ часть жизни и часть преданій для англичанина. Онѣ неразлучны съ именемъ пѣвца, котораго Карлейль называетъ вѣковѣчнымъ властителемъ англосаксонскаго племени. Эти неестественныя метафоры англичанинъ слышалъ ребенкомъ, въ часы семейнаго чтенія, изъ устъ своего отца; книга, въ которой онѣ были напечатаны, стояла въ отцовскомъ кабинетѣ на одной полкѣ съ библіей. Ихъ онъ въ первый разъ прочелъ самъ въ первой книгѣ, которую ему прочитать позволили. Ихъ онъ услыхалъ въ школѣ, отъ профессоровъ и товарищей; ихъ онъ опять услышалъ въ театрѣ, посреди общаго благоговѣйнаго молчанія тысячи зрителей. Ихъ онъ повторялъ на годовщинѣ Шекспира, ихъ онъ говорилъ про себя со слезами на глазахъ, вступая въ маленькій домикъ города Стратфорда, — домикъ, прославленный человѣкомъ въ немъ родившимся. Смѣяться надъ этимъ уваженіемъ такъ же безумно, какъ, напримѣръ, смѣяться надъ цвѣтистой манерой въ языкѣ восточныхъ народовъ. Но копировать и заимствовать это уваженіе, навязывать его вкусу русскихъ читателей, наперекоръ условіямъ собственнаго языка нашего, было бы такъ же странно, какъ, напримѣръ, вводить въ свой слогъ кудрявые обороты восточныхъ поэтовъ и мыслителей.

Обсудивъ мысли, нами сейчасъ высказанныя, читатель легко пойметъ основанія, руководившія насъ при трудѣ, нами предпринятомъ. Мы имѣли въ виду дать русской публикѣ поэтическій переводъ «Короля Лира». Поставивъ себя въ независимое положеніе относительно буквы шекспирова текста, мы, однако же, не дали себѣ воли распоряжаться съ нею по одной прихоти нашей. Твердо рѣшась не искажать шекспирова слова ни для звучности стиха, ни для щегольства языкомъ, ни для картинности слога нашего, мы тѣмъ съ большей смѣлостью поступали тамъ, гдѣ буква подлинника никакъ не могла сойтись съ буквой русскаго перевода. Тамъ, гдѣ отъ рабской подстрочной вѣрности могла страдать поэтическая сторона нашего дѣла, мы забывали личныя наши симпатіи, давно укоренившіяся въ насъ, вслѣдствіе нашего долгаго знакомства съ великобританскою словесностью. Не въ одномъ мѣстѣ нашего труда мы подчинили собственную нашу симпатію къ шекспировой поэзіи — духу и потребностямъ простаго русскаго читателя. Ни разу не упускали мы изъ вида, что трудимся не для однихъ знатоковъ дѣла, не для однихъ дилеттантовъ, изучившихъ Шекспира въ совершенствѣ. Мы знали, что образованный классъ русскихъ читателей изобилуетъ людьми, жаждущими узнать Шекспира, заглянуть въ сокровищницу мудрости и генія, которая заключается въ твореніяхъ Шекспира. Такихъ людей, воспріимчивыхъ и умныхъ, но еще не подготовленныхъ къ прямому и непосредственному сближенію съ музой Шекспира, не удовлетворяютъ подстрочные переводы, тѣ переводы, надъ которыми надо сильно трудиться и много задумываться. Не всякій человѣкъ имѣетъ время и возможность на медленное чтеніе такихъ переводомъ, повѣряя свои ощущенія каждую минуту, часто становясь въ противоположность своимъ понятіямъ о поэзіи и, по мѣрѣ силъ своихъ, глядя на Шекспира глазами его современниковъ и его соотечественниковъ. Мы желали, чтобъ этотъ трудъ былъ облегченъ, по возможности. Мы имѣли намѣреніе стать посредниками между великимъ большинствомъ нашей публики и духомъ шекспировой поэзіи. Можетъ быть, претензія наша слишкомъ значительна; но насъ ободряетъ то соображеніе, что мы взялись за дѣло не безъ большихъ приготовленій, не безъ долгаго и страстнаго занятія своимъ предметомъ.

Мы сами не съ перваго раза поняли Шекспира во всемъ его поражающемъ величіи; мы сами долго и часто задумывались надъ его текстомъ; мы сами не разъ запутывались въ нѣмецкихъ комментаріяхъ и уныло оставляли изученіе дивнаго поэта, говоря сами себѣ: «мы еще слишкомъ молоды, намъ еще рано понимать Шекспира!» Еслибъ въ этомъ періодѣ раздумья и безсилія нашелся человѣкъ, сердцемъ обожающій тотъ предметъ, который намъ не давался, еслибъ онъ рядомъ легкихъ и поэтическихъ уроковъ разъяснилъ намъ наши сомнѣнія и медленно, легко, осмотрительно ввелъ насъ во храмъ, у порога котораго мы стояли въ бездѣйствіи, сколько трудовъ было бы у насъ сохранено, сколькимъ усиліямъ мы бы не подвергнулись! Но во всемъ есть своя полезная сторона. Наше долгое непониманіе Шекспира, наше раздумье передъ его поэзіей принесли свою пользу. На себѣ мы испытали всѣ трудности, неразлучныя съ изученіемъ шекспировыхъ твореній для русскаго читателя; а испытавъ ихъ, можемъ здраво судить какъ о значеніи этихъ трудностей, такъ и о лучшей методѣ для борьбы съ ними.

«Мы всѣ учились понемногу», сказалъ о насъ Пушкинъ. Рѣдкіе изъ насъ въ учѳническіе свои годы прошли ту спасительную эпоху строгаго, желѣзнаго, классическаго воспитанія, которая сообщаетъ устойчивость мыслямъ человѣка и пріучаетъ его къ упорству въ каждомъ трудѣ, большомъ или маломъ. Рѣдкіе изъ русскихъ людей, молодыхъ и старыхъ, умѣютъ читать усердно и строго, учиться до конца своей жизни и къ міровымъ поэтамъ обращаться какъ къ учителямъ, въ полномъ, благоговѣйномъ настроеніи всего своего вниманія. Это не вѣтренность, а необходимый плодъ развитія нашего, результатъ нашей молодости и нашего недавняго, хотя быстро двигающагося просвѣщенія. Потому-то на указанную особенность русскаго читателя не дозволяется глядѣть съ величавымъ неодобреніемъ педанта. Напротивъ того, на нее надо разсчитывать, съ ней надо соображаться всякому писателю, желающему добра своей публикѣ. Разсѣянность читателя не помѣшала ему оцѣнить Пушкина, Карамзина, Гоголя; она не помѣшаетъ ему усвоить себѣ геній Шекспира въ его глубочайшихъ проявленіяхъ. Надо только стараться, чтобъ уроки были не тяжелы и, по возможности, увлекательны. Современный германецъ совершенно доволенъ подстрочнымъ переводомъ Шекспира; молодой русскій человѣкъ едва ли можетъ имъ удовольствоваться.

Въ простотѣ русской рѣчи (и вседневной и поэтической русской рѣчи), — въ той простотѣ, которая навсегда укоренилась въ литературѣ нашей, таится еще одна причина, по которой изученіе Шекспира для насъ трудно. По національному развитію своему, по своей врожденной зоркости и насмѣшливости, можетъ быть, по отсутствію южной пылкости въ характерѣ, всякій русскій человѣкъ есть врагъ фразы, метафоры, напыщенности и цвѣтистаго слова. Литературная реакція, навѣки убившая въ нашей поэзіи псевдоклассицизмъ и реторику, именно оттого побѣдила, что за нее стояли всѣ мыслящіе русскіе люди. Высокопарность и даже напряженность рѣчи у насъ всегда были недостатками временными, прививными, повсюду возбуждавшими смѣхъ и сопротивленіе. Первые русскіе писатели были сатириками и представителями простоты слога. Ни одинъ видъ литературной высокопарности не проходилъ безъ пародій и скрытыхъ насмѣшекъ. Сумароковъ, едва сдѣлавшись отцомъ русскаго театра, увидѣлъ всѣ свои трагедіи передѣланными для посмѣянія публики. Участь Сумарокова была участью всѣхъ писателей реторической школы. Въ наше время всякая цвѣтистость, кудреватость и метафоричность слога есть смертный приговоръ для писателя.

Нельзя сказать, чтобъ подобное воззрѣніе было единственнымъ правдивымъ и здравымъ воззрѣніемъ въ цѣломъ свѣтѣ; но оно наше, оно выходитъ изъ нашего характера, въ немъ плоть и кровь русской поэзіи. Оттого мы не можемъ сѣтовать на русскаго человѣка, еслибъ онъ, по своей антипатіи ко всему, что отклоняется отъ простоты общепонятнаго языка, иногда заходилъ слишкомъ далеко. Мы знаемъ очень хорошо, что всякая поэтическая рѣчь имѣетъ свои законныя особенности. Мы вполнѣ понимаемъ различіе между смѣлой, разительной метафорой и безплодной напыщенностью слога. Мы знаемъ, что весьма часто нѣкоторая напряженность слога ведетъ къ его сжатости, картинности и энергіи. И несмотря на то, мы не рѣшаемся гнаться за буквою поэтическаго языка временъ Елисаветы и Іакова. При всѣхъ усиліяхъ нашихъ, мы сами не помиримся никогда съ языкомъ и манерой Форда, Марстона, Марлова, Вебстера. Шекспиръ неизмѣримо выше этихъ драматурговъ; но у Шекспира есть фразы, обороты, сравненія, способные возмутить современнаго русскаго человѣка. Со сказанной стороной шекспирова генія намъ предстоитъ быть въ постоянномъ антогонизмѣ. А между тѣмъ, нашъ переводъ долженъ быть какъ нельзя вѣрнѣе и ближе къ подлиннику. Вотъ противорѣчіе, котораго мы никогда не упускали изъ вида во все время труда нашего, помня какъ нельзя лучше, что для читателя, особенно молодаго и воспріимчиваго читателя, одно натянутое выраженіе, одна фраза, отзывающаяся высокопарностью, одна метафора, противная духу языка русскаго, будетъ темнымъ пятномъ, порчею всего дѣла и, наконецъ, поводомъ къ насмѣшкѣ, вещи столь разрушительной въ настоящемъ случаѣ. Итакъ, послѣ всего, что мы сейчасъ высказали, публикѣ сдѣлаются понятны воззрѣнія, руководившія насъ во время труда нашего. Задача наша состояла изъ трехъ отдѣльныхъ задачъ, или, говоря опредѣлительнѣе, наше отношеніе къ «Королю Ліру», какъ предмету для поэтическаго перевода, выказывалось троякимъ образомъ. Во-первыхъ, мы должны были помочь читателю уразумѣть и оцѣнить все великое произведеніе нами избранное, въ его общей драматической сложности. Во вторыхъ, мы должны были рѣшиться: какимъ образомъ поступать съ тѣми частностями драмы, которыя или безъ нужды замедляли ея теченіе, или, по своей рѣзкости, не годились для читателя нашихъ понятій? И въ третьихъ, наконецъ, намъ предстояла самая важная трудность, а именно; установленіе отношеній нашихъ къ языку оригинала въ тѣхъ отрывкахъ и оборотахъ, которые, по чрезмѣрной своей цвѣтистости или метафоричности, не ладили съ духомъ языка русскаго.

Вся вторая половина вступительнаго этюда нашего занята выполненіемъ первой задачи. Избѣгая общихъ хвалебныхъ фразъ и туманныхъ выводовъ о значеніи «Короля Лира», какъ одного изъ высочайшихь твореній, когда либо являвшихся на языкѣ человѣка, мы выбрали методу, какъ намъ кажется, и простую и заманчивую. Не мудрствуя лукаво, мы рѣшились подготовить читателя къ занятію ему предстоящему, и провести передъ его поэтическимъ окомъ весь рядъ отдѣльныхъ личностей, составляющихъ, такъ сказать, всю человѣческую сущность шекспирова творенія. Мы анализировали, какъ умѣли, художественные образы всѣхъ лицъ драмы, начиная Лиромъ и кончая герцогомъ Корнвалльскимъ, постоянно стараясь, въ продолженіе нашихъ очерковъ, передавать разныя положенія пьесы со взглядомъ на ихъ происхожденіе, цѣль и поэтическія совершенства. За эрудиціей характеристикъ мы не гнались: въ наше время подобная эрудиція дается дешево и дивитъ собою только людей очень неразвитыхъ. Если читатель получитъ безпредѣльное обожаніе къ шекспирову «Королю Лиру», онъ съумѣетъ отыскать то, что было писано объ этой пьесѣ въ археологическомъ, историко-литературномъ и философскомъ отношеніяхъ. Мы стремились только къ тому, чтобъ онъ полюбилъ твореніе Шекспира, и потому старались въ нашихъ характеристикахъ перелить хоть часть той безпредѣльной и восторженной любви, какой мы исполнены къ героямъ великаго творенія, надъ которымъ мы трудились столько времени.

Въ отношеніи второй задачи, то есть поведенія нашего въ виду слишкомъ длинныхъ, рѣзкихъ или непристойныхъ частностей драмы, трудъ нашъ не былъ большимъ трудомъ. Выполнять его было можно на основаніи примѣра, поданнаго иностранными и русскими переводчиками. Изъ послѣднихъ мы долгомъ считаемъ назвать г. Якимова, котораго честный и полезный трудъ (переводъ «Короля Лира», С.-Петербургъ, 1833 года) былъ для насъ лучшимъ руководствомъ и пособіемъ. Въ подробностяхъ, затѣмъ остававшихся сомнительными, стоило только справляться со здравымъ смысломъ и литературнымъ тактомъ, безъ которыхъ невозможенъ никакой переводъ Шекспира, ни подстрочный, ни поэтическій. Здравый смыслъ говорилъ намъ очень ясно, что такая-то неблагопристойная шутка или пѣсня должны быть выпущены изъ уваженія къ публикѣ нашего времени; литературный тактъ указывалъ намъ, что такая-то незначительная реплика, безъ нужды замедлявшая дѣйствіе, могла остаться непереведенною безъ ущерба красотамъ подлинника. Другихъ, болѣе важныхъ сомнѣній намъ не встрѣтилось. Ни до одной сколько нибудь важной подробности мы не коснулись, вѣря, что времена Дюси прошли, и что наша публика не нуждается въ смягченіи «варварскихъ красотъ великобританскаго дикаря». Изъ этого не слѣдуетъ, чтобы мы не уважали дѣятельности Дюси, какъ популяризатора шекспировскихъ твореній: зоркій французъ сдѣлалъ много полезнаго дѣла, какъ ни ненавистенъ онъ нѣмецкимъ комментаторамъ. Но, повторяемъ еще разъ, Шекспиръ уже не варваръ для русской публики, и дюсисовскія времена для нея прошли окончательно.

Сцена вообще имѣетъ свои условія, не всегда совпадающія съ условіями, необходимыми для печатной книги. Сценическій переводъ «Короля Лира» долженъ разниться отъ перевода поэтическаго, и мы сами не могли бы отдать на сцену нашего труда въ его настоящемъ видѣ. Сцена, въ которой Регана и Корнвалль своими руками вырываютъ глаза у Глостера, не можетъ итти на театрѣ по своей возмутительности: но мы не видимъ причины, почему бы ей не явиться въ печати, при всей своей чудовищной наготѣ, такъ оправдываемой старыми нравами и исторіей стараго времени. Въ великихъ историкахъ мы всякій день читаемъ описанія преступленій, еще болѣе потрясающихъ, нежели преступленіе, о которомъ здѣсь говорится. Англійская исторія въ особенности, за года гораздо позднѣйшія, чѣмъ время Шекспира, изобилуетъ подобными эпизодами: для чего же мы будемъ отдаваться чрезмѣрной щепетильности, и въ средневѣковой, полуязыческой легендѣ охуждать то, что читаемъ и обдумываемъ ежедневно? Съ другой стороны, сцена иногда съ выгодой допускаетъ подробности, безполезныя и утомительныя во время чтенія пьесы. То, что живить и разнообразитъ драму на сценѣ, вредитъ той же драмѣ въ поэтическомъ переводѣ. Два лица въ «Королѣ Лирѣ»: шутъ и Эдгарь (во время сумасшедствія) своими репликами чрезвычайно облегчаютъ дѣйствіе, даютъ отдыхъ главному актеру, отвлекаютъ вниманіе публики, тягостно сосредоточенное на потрясающихъ душу страданіяхъ короля Лира. Для читателя часть этихъ репликъ замедляетъ дѣйствіе, и безъ нужды склоняя его къ разсужденію о томъ, что въ пьесѣ высказывается запутаннымъ, непонятнымъ образомъ, не награждаетъ его за эти неудобства никакимъ наслажденіемъ. Мы сперва перевели роли Эдгара и шута безъ всякихъ сокращеній, будто для сцены, но во время труда убѣдились, какъ мало даютъ читателю нѣкоторыя реплики сказанныхъ ролей. Значительная часть безсмысленныхъ рѣчей бѣднаго Тома не могла произвести ничего, кромѣ удлинненія пьесы. Нѣкоторыя шутки и пѣсни шута, запутанныя и нисколько не поэтическія, представляли тоже неудобство. Имѣя въ виду, что въ русской литературѣ уже есть полнѣйшій и подробнѣйшій переводъ «Короля Лира», въ книгѣ г. Якимова, мы безъ долгаго колебанія пожертвовали нѣсколькими частностями въ двухъ роляхъ, о которыхъ сейчасъ говорилось.

Съ третьей и послѣдней задачею намъ было всего болѣе труда, потому что на ней должно было основываться главное дѣло въ переводѣ, то есть его языкъ и, съ языкомъ, все его значеніе. При началѣ вступленія мы высказали нашъ взглядъ на отношеніи шекспирова языка къ поэтическому языку современной русской словесности. Взглядъ этотъ давно уже былъ нами выработанъ; но съ первой строкою перевода приходилось примѣнить его на дѣлѣ, во всей его строгости. Мы не имѣли намѣренія передавать «Короля Лира» своими словами, но не хотѣли и ломать своего роднаго языка на образецъ ему чуждый. Мы знали, что слишкомъ безцеремонное обращеніе съ буквой подлинника повело бы къ ущербу той поэзіи, которую мы взялись передать русскому читателю; но въ то же самое время намъ было ясно, какой ущербъ можетъ произойти отъ цвѣтистости языка въ переводѣ. Двигаясь между Сциллой и Харибдой, мы увидѣли себя въ необходимости дѣлать каждый шагъ съ крайней осторожностью, глядѣть въ одно время и на англійскій оригиналъ, и на законы русскаго языка, и на вѣчнаго Шекспира, и на преходящую массу русскихъ читателей. На сказанной дорогѣ надо было двигаться, разсчитывая лишь на собственныя силы да на совѣты друзей, знатоковъ дѣла. Впрочемъ, къ нашему счастію, въ дѣльныхъ и примѣнимыхъ совѣтахъ недостатка не было. Почти каждый изъ литераторовъ, и преимущественно поэтовъ, пользующихся заслуженною славою въ современной русской словесности, оказалъ намъ въ этомъ отношеніи самое радушное содѣйствіе. Сцена за сценой была нами читана въ обществахъ лицъ, имѣющихъ почетный голосъ во всякомъ литературномъ дѣлѣ; каждый сомнительный оборотъ обсуживался тщательно; стихи невѣрные или неудачные измѣнялись общими силами; на многіе меткіе и поэтическіе обороты перевода можно указать, какъ на свѣтлыя мѣста труда, принадлежащія не намъ, а лицамъ, болѣе насъ свѣдущимъ въ дѣлѣ русской поэзіи. Съ такой помощью всякое предпріятіе имѣетъ отрадную сторону, хотя бы оно и не сопровождалось даже тѣмъ наслажденіемъ, котораго невозможно не испытать, передавая на русскій языкъ произведенія, подобныя «Королю Лиру».

По мѣрѣ того, какъ мы освоивались съ нашимъ дѣломъ, многія трудности, о которыхъ не разъ приходилось намъ думать съ замѣшательствомъ, являлись въ видѣ далеко не такъ страшномъ, какъ прежде. Изучивъ каждую сцену и каждую строку оригинала, мы начали убѣждаться въ томъ, что манера Шекспира, даже въ самыхъ метафорическихъ ея особенностяхъ, не стоитъ въ непримиримомъ антагонизмѣ съ духомъ простой русской рѣчи. Правда, въ «Королѣ Лирѣ» встрѣтили мы не мало страшно цвѣтистыхъ мѣстъ, которыхъ наше перо не рѣшилось бы передать на родной языкъ во всей точности, но большую ихъ часть можно было смягчать и упрощать, не уничтожая черезъ то ихъ поэзіи. Задача упрощенія не могла назваться легкою, но тамъ, гдѣ необходимость дѣла ясна, само дѣло производится съ горячностью. По нашимъ понятіямъ, мы не могли сравнивать выколотые глаза Глостера съ окровавленными кольцами, изъ которыхъ вынуты драгоцѣнные каменья (!) Мы не могли допустить въ русскій языкъ прилагательнаго собачесердый, не имѣли возможности уподоблять плачущіе глаза лейкамъ для поливанія цвѣтовъ. Сказать, что самоубійство есть расхищеніе жизненной сокровищницы, что мечъ не долженъ обладать чувствительностію сердца, что человѣкъ отъ слезъ дѣлается соленымъ человѣкомъ, что людская пышность должна принимать лекарство, по нашимъ убѣжденіямъ значило вводить въ русскую поэзію чуждый намъ эвфуизмъ, результатомъ котораго читатель получитъ недоумѣніе и, что еще хуже, — нѣкоторое неуваженіе къ Шекспиру. Но смягчить всѣ эти странные обороты, приладить ихъ, по возможности, къ простотѣ русской рѣчи мы могли и имѣли право. Мы имѣли право, подходя къ фразамъ вышеприведеннымъ, передать ихъ такъ, какъ, по нашему мнѣнію, могъ бы сказать ихъ русскій современный поэтъ, поставленный въ необходимость выразить на своемъ языкѣ то, что говорятъ на своемъ шекспировы герои. Русскій поэтъ, сколько бы онъ ни проливалъ слезъ въ самомъ дѣлѣ, не имѣетъ никакого права насиловать роднаго языка, называя себя соленымъ человѣкомъ; но онъ можетъ придумать какое нибудь выраженіе, передающее подобную же мысль сообразно съ требованіями языка русскаго. Русскій поэтъ не посовѣтуетъ пышности принимать лекарство; но ежели у него есть слогъ и фантазія, онъ съумѣетъ высказать ту же мысль, не оскорбляя инстинктовъ своего читателя. Такъ глядѣли мы на наше дѣло во многихъ мѣстахъ «Лира», ставившихъ насъ въ прямую необходимость разлада съ подлинникомъ. Не мѣшаетъ замѣтить, что подобныхъ мѣстъ оказалось гораздо менѣе, нежели мы сами о томъ думали. При большей части затрудненій средство къ ихъ сглаживанію сказывалось само собою. Богатство русскаго языка по истинѣ безпредѣльно. Не одно англійское слово, слишкомъ яркое и цвѣтистое по своему значенію, могло передаваться нѣсколькими русскими словами по выбору: стоило только выбирать изъ нихъ то, которое ближе подходило къ простотѣ и ненатянутой картинности. То же и съ фразами, тоже и съ цѣлыми репликами. Обиліе комбинацій само говорило о необходимости выбора, и чуть выборъ производился осмотрительно, плодомъ его выходила обычная простота рѣчи, вовсе не противорѣчившая смыслу подлинника.

Такимъ образомъ былъ выполненъ нами трудъ, который теперь представляется вниманію читателя и суду знатоковъ дѣла. Какъ ни важенъ для насъ приговоръ литературныхъ цѣнителей и любителей великобританской словесности, мы должны сказать однако же, что главная награда труду нашему, главная ваша цѣль — цѣль, повидимому, странная — есть одобреніе той части публики, которая по своимъ занятіямъ, по своему возрасту и развитію, еще до сихъ поръ не находитъ особеннаго наслажденія въ чтеніи шекспировыхъ произведеній. Пусть переводъ нашъ будетъ признанъ слабымъ и недостаточнымъ; какъ ни непріятенъ будетъ такой приговоръ, съ нимъ мы можемъ помириться. Всегда найдутся люди, которые искуснѣе примѣнятъ нашу систему перевода или, составивъ свою собственную, подарятъ современемъ публикѣ истинно поэтическій переводъ «Короля Лира». Но грустно, и очень грустно, было бы намъ убѣдиться, что вторая цѣль перевода нашего не достигнута, что надъ нашими страницами не задумывались люди, жаждущіе шекспировой поэзіи, но не имѣющіе возможности угадать ее въ вѣрномъ подстрочномъ переводѣ. Для такихъ людей мы трудились съ усердіемъ и горячностью. Передавая каждую сцену «Короля Лира» русскимъ стихомъ, мы постоянно имѣли въ виду ту часть публики, для которой Горацій такъ любилъ трудиться, по своему собственному признанію. Мы трудились для юношей и для дѣвушекъ, для того поколѣнія, которое теперь учится и размышляетъ, которое еще не вполнѣ знакомо съ чудесами міровой поэзіи, которое знаетъ Шекспира лишь по наслышкѣ, которое еще не живетъ и не дѣйствуетъ, а будетъ жить и дѣйствовать тогда, какъ мы состарѣемся и сойдемъ со сцены. Сверхъ того, мы имѣли въ виду людей простыхъ и малоразвитыхъ, читателей, озабоченныхъ практической дѣятельностью и рѣдко порывающихся въ міръ поэзіи. Если такая публика будетъ довольна нашимъ дѣломъ, мы сочтемъ себя вполнѣ награжденными за годъ честнаго труда и за долгія минуты раздумья надъ страницами великаго произведенія. Если она прочитаетъ нашъ переводъ безъ напряженія и сердцемъ своимъ почтитъ дивное величіе поэта, предлагаемаго ей въ слабомъ снимкѣ, трудъ нашъ не напрасенъ и цѣль нашего посредничества совершенно выполнена.

II.

Король Лиръ, главное и величественнѣйшее изъ лицъ всей драмы, есть истинный король древней Британіи, король-патріархъ, «король отъ головы до ногъ», какъ онъ говоритъ самъ про себя слѣпому Глостеру. Лиръ прожилъ на свѣтѣ болѣе восьмидесяти лѣтъ; но могучая, великанская природа стараго властителя не утратила съ годами ни силы, ни страстности, ни самовластія. Передъ кѣмъ изъ образованныхъ людей, благодаря Шекспиру, при имени короля Лира не рисуется эта почтенная, грозная фигура царственнаго старца, съ длинной сѣдой бородою, въ широкомъ королевскомъ облаченіи, съ печатью безпредѣльной власти во всякомъ движеніи, съ отраженіемъ маститой патріархальности во взглядѣ? Въ самыхъ недостаткахъ Лира все властно и царственно. Въ первыхъ сценахъ драмы, являясь разрушителемъ своего счастія, неразумнымъ гонителемъ лучшей своей дочери, несправедливымъ властелиномъ относительно преданнѣйшаго изъ слугъ своихъ, Лиръ все-таки исполненъ истиннаго величія. Онъ упоенъ своимъ могуществомъ, онъ испорченъ общимъ поклоненіемъ, онъ отвыкъ отъ правды и выраженій истинной преданности; но онъ все-таки остается первымъ между первыми, грозою своихъ недруговъ, патріархомъ своего королевства. Люди не въ силахъ бороться съ нимъ даже тогда, когда онъ самъ накликаетъ на себя бѣды, выставляетъ наружу всѣ свои слабости. Смирить его можетъ только перстъ Божій, неотразимая воля небесъ, имъ самимъ вызванная. Всѣ страданія Лира ничто иное, какъ одинъ великій урокъ, данный мудрымъ Промысломъ человѣку сильнѣйшему между всѣми смертными. Дивно прекрасенъ и божественно мудръ выходитъ этотъ урокъ, проявленіе высшаго правосудія, не только сокрушившаго всю человѣческую гордыню въ наказуемомъ, но, сверхъ того, поставившаго само наказуемое лицо посредствомъ великихъ страданій, на высшую ступень между грѣшниками, истинно просвѣтленными черезъ ихъ наказаніе.

По природѣ своей, король Лиръ полонъ любви, правосудія, мудрости; но качества эти, затемненныя его безграничной гордостью, забытыя вслѣдствіе постоянныхъ удачъ и общаго раболѣпства, могутъ только выказаться подъ тяжелымъ гнетомъ наказующаго Промысла, посреди бѣдствій нечеловѣческихъ. Бѣдствія обыкновенныя не могли бы надломить душу самовластнаго старца, пробудить все добро въ ней заключающее: для того-то жизнь его кончается посреди страданій, какъ бы размѣренныхъ по силамъ полубога, нравственнаго Алкида между смертными. Читатель Шекспира, проливая слезы надъ старымъ королемъ, проливаетъ ихъ не изъ одной жалости. Безъ ужасовъ, которымъ подвергся Лиръ отъ своей собственный семьи, Лиръ никогда не свершилъ бы всего своего назначенія, никогда не развился бы всѣми сторонами своего царственнаго духа, никогда не достигъ бы того торжественнаго просвѣтленія, о которомъ мы сейчасъ говорили. Въ ту минуту, когда старецъ король падаетъ безъ дыханія на трупъ обожаемой своей Корделіи, всякій человѣкъ, способный слушаться голоса поэтической мудрости, преисполняется возвышеннымъ пониманіемъ святости человѣческаго страданія, законности самыхъ тяжкихъ житейскихъ испытаній.

Прослѣдимъ же, придерживаясь этой послѣдней мысли, за главными дѣйствіями нашего короля патріарха. Въ первой сценѣ мы видимъ его во всемъ блескѣ величія и гордости. Нѣтъ предѣловъ силѣ и счастію Лира: — онъ почти богъ для своихъ подданныхъ, его домъ цвѣтетъ дочерьми-красавицами, двѣ дочери нашли уже себѣ мужей, благоговѣйно повинующихся старому королю, изъ-за третьей, лучшаго перла въ его вѣнцѣ, спорятъ двое могучихъ владыкъ, повелители Бургони и Франціи. Долгіе годы почета и спокойствія ожидаютъ старика впереди, ибо, не смотря на свои восемьдесятъ лѣтъ, Лиръ еще имѣетъ много жизни передъ собою. Короли, подобные Лиру, живутъ до ста лѣтъ, сохраняя свѣжесть всѣхъ своихъ способностей, можетъ быть дѣлаясь съ годами жестче и властолюбивѣе, но никакъ не кротче душою.

И вотъ, посреди такихъ условій, старецъ король начинаетъ ощущать потребность полнаго спокойствія. Онъ утомленъ дѣятельностью правителя, утомленъ пирами и раболѣпствомъ; онъ рѣшается «дать мѣсто юношамъ» и сложить съ себя заботы трудной власти королевской. Нѣтъ сомнѣнія въ томъ, что желаніе спокойствія, въ Лирѣ есть ничто иное, какъ капризъ, общій ему съ Карломъ V и Діоклетіаномъ; но капризъ такихъ полновластныхъ причудниковъ слишкомъ часто приводится въ исполненіе, на горе самимъ властителямъ.

Итакъ, при началѣ пьесы, открывающейся сообразно древнимъ величавымъ легендамъ, нашъ старецъ-король, при собраніи цѣлаго двора, объявляетъ о раздѣлѣ царства на три части. Лучшая изъ частей должна поступить той дочери, которая его больше любить; каждая изъ дочерей должна высказать свои родственныя чувства при всемъ многочисленномъ собраніи чиновъ королевства. Эта странная прихоть, эта величавость и торжественность семейственнаго процесса, ясно указываетъ вамъ, что Лиръ, собираясь «безъ ноши на плечахъ плестись ко гробу», не разстался ни съ одною изъ особенностей своего самовластія. На покой желаетъ онъ удалиться торжественно, сердечныя изліянія дочерей должны быть выражены пышной рѣчью. И когда, послѣ напыщенныхъ, льстивыхъ тирадъ Реганы и Гонерильи, стыдливая Корделія не находитъ въ себѣ силы на пышныя фразы, старый король, раздраженный ея прямотою, осыпаетъ укоризнами любимое свое дитя, лишаетъ наслѣдства ту дочь, которая столько лѣтъ была драгоцѣннѣйшей подпорою его старости.

Разъ показавъ въ себѣ, на зло своимъ тихимъ замысламъ, короля отъ головы до ногъ, Лиръ уже не останавливается въ своемъ гнѣвномъ неразуміи. Оскорбивъ лучшую изъ дочерей своихъ, онъ оскорбляетъ лучшаго изъ своихъ подданныхъ. Левъ, пожелавшій на минуту сдѣлаться ягненкомъ, пробудился и сталъ рыкать по львиному. Честный Кентъ изгнанъ, едва избѣгнувъ смерти за свою правдивость. Корделія опозорена, унижена передъ ея женихами; король Францускій, оставшійся вѣрнымъ бѣдной принцессѣ, осыпанъ недружескими словами. Наслѣдство меньшой дочери раздѣлено между дочерьми старшими, корона отдана зятьямъ, король самъ производитъ себя въ нахлѣбники Реганы и Гонерильи, Корделія отпущена безъ благословенія, герцоги и вельможи, собранные въ тронной залѣ, по всей вѣроятности расходятся въ большомъ ужасѣ.

Такъ кончаетъ Лиръ со своимъ золотымъ королевскимъ вѣнцомъ; но праведная судьба готовитъ для сѣдой головы его другой великій вѣнецъ — вѣнецъ страданія, вѣнецъ искупленія прежнихъ долгихъ заблужденій. Въ послѣдней сценѣ перваго дѣйствія горькій плодъ уже взросъ изъ горькихъ сѣмянъ, только что посѣянныхъ старцемъ. Старшая дочь его, Гонерилья Альбанская, видимо тяготится своимъ родителемъ. Ея недавнія льстивыя рѣчи истекали изъ злаго сердца. Она ненавидитъ Лира; ненавидитъ его самовластныя привычки, ненавидитъ его свиту, конечно, не очень привлекательную по образу ея жизни. Большое благодѣяніе забыто, — мелкія непріятности стоятъ на первомъ планѣ. Гонерилья самовольно распускаетъ половину Лировой свиты, и придравшись къ первому случаю, осмѣливается кинуть въ лицо своему отцу-благодѣтелю самые дерзкіе, самые язвительные упреки.

Нельзя не остановиться съ благоговѣніемъ надъ тѣмъ геніальномъ мастерствомъ, съ какимъ Шекспиръ развиваетъ дѣйствіе дѣтской неблагодарности на могучую душу короля Лира. Со старикомъ давно уже худо обходятся во дворцѣ Гонергльи; но онъ еще не понимаетъ этого дурного обхожденія, неспособенъ даже подумать о небрежности со стороны дочери. Въ Лирѣ много прямоты и честности; онъ способенъ понять открытую вражду, вспыльчивую ссору (подобную его ссорѣ съ Корделіею); но преднамѣренной злобы онъ не въ силахъ распознать, пока она сама не выльется передъ нимъ, во всемъ своемъ адскомъ безобразіи. Оттого его поведеніе при дерзостяхъ, наконецъ сказанныхъ ему Гонерильею, не можетъ не потрясти души читателя. Истинный актеръ долженъ думать объ этой сценѣ съ особеннымъ вниманіемъ. Вся пылкость, вся необузданная ярость, на какую только способна повелительная, страстная природа, должны вполнѣ высказаться съ той минуты, когда всѣ сомнѣнія его разсѣялись. Въ первый разъ, втеченіе всей своей жизни, король-патріархъ встрѣчаетъ открытое оскорбленіе, — и отъ кого же? Гнѣвъ его долженъ доходить до крайнихъ предѣловъ гнѣва человѣческаго: отъ проклятій его сами боги должны содрогаться! Онъ еще новъ въ страданіи, онъ еще не присмотрѣлся къ дѣтской неблагодарности. Его воспоминаніе о Корделіи (я ее обидѣлъ!), его задумчивыя слова шуту, слѣдующія за жгучими воплями уязвленнаго отцовскаго сердца, должно понимать, какъ краткіе интервалы между пароксизмами, какъ вздохи организма, замученнаго порывами безпредѣльнаго гнѣва. — Лиръ разстается съ Гонерилью и ѣдетъ къ Реганѣ.