Калеб Виллиамс. Часть вторая (Годвин) — ДО

КАЛЕБЪ ВИЛЛИАМСЪ

СОЧИНЕНІЕ В. ГОДВИНА.

Amielst the woods the leopard knows his kind; The tyger preys not on the tyger brood; Man only is the common foe of man.

Въ лѣсахъ, барсъ знаетъ барса; тигръ не отнимаетъ пищи у тигра: только человѣкъ непрестанно враждуетъ съ человѣкомъ.

Перев. съ Англійскаго С. Г.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ,

въ типографіи Александра Смирдина.

1838.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ, узаконенное число экземпляровъ. С. Петербургъ, Іюня 1-го дня 1837 года.

Ценсоръ А. Никитенко.

Глава I.

Недавнее дѣло Гавкинса и непрестанно возраставшая ненависть Г. Тирреля къ Г. Фалкленду привели перваго въ бѣшенство, когда онъ узналъ, что Емилія не находилась болѣе въ его власти. Онъ былъ изумленъ неудачливымъ окончаніемъ хитрости, которой успѣхъ казался ему несомнѣннымъ. Страшась его гнѣва, Гримсъ не осмѣливался явиться къ нему съ отчетомъ въ несчастномъ своемъ посольствѣ, и поручилъ одному изъ дворовыхъ людей увѣдомить объ этомъ своего господина. Этотъ человѣкъ, едва успѣвъ исполнить свое дѣло, поспѣшилъ спастись бѣгствомъ. г. Тиррель приказалъ призвать Гримса, и когда молодой человѣкъ, полумертвый, явился, онъ приказалъ ему разсказать всѣ обстоятельства ночнаго происшествія. Кончивъ разсказъ, Гримсъ долженъ былъ бѣжать среди ругательствъ и проклятій: не потому, чтобъ Гримсъ былъ трусъ, но онъ уважалъ богатыхъ людей, такъ какъ Индѣйцы обожаютъ демона. Это еще не все: въ гнѣвѣ Г. Тирреля было нѣчто столь дикое и ужасное, что немногіе могли быть столь неустрашимы, чтобъ не трепетать, не ощутивъ въ себѣ какого-то непреодолимаго чувства своей низости. Успокоившись нѣсколько, Г. Тиррель началъ перебирать въ головѣ всѣ обстоятельства послѣдняго происшествія! Онъ горько жаловался, для спокойнаго наблюдателя, онъ показался бы вдругъ достойнымъ и жалости, по своимъ страданіямъ, и предметомъ ужаса, по глубокой злобѣ своей. Онъ припоминалъ себѣ всѣ предосторожности, имъ употребленныя; онъ ничего не оставилъ; нельзя было прибавить ничего къ его мѣрамъ, — и онъ проклиналъ эту слѣпую и злобную силу, низпровергавшую всѣ его предпріятія, самымъ лучшимъ образомъ устроенныя. Онъ всѣхъ болѣе подверженъ былъ вліянію этой ужасной силы. Къ большему огорченію, онъ имѣлъ нѣкоторую тѣнь власти, и въ то самое время, когда поднималъ руку для пораженія, она была сокрушена. Для чего же небо дало ему чувство обиды и жажду мщенія, если опредѣлено, чтобъ никто не чувствовалъ ударовъ его гнѣва? Довольно бы, кажется, быть его врагомъ, чтобъ совершенно быть безопаснымъ отъ несчастія. Какихъ насмѣшекъ, какихъ оскорбленій, столь часто повторяемыхъ, не вытерпѣлъ онъ отъ этой презрѣнной дѣвченки? и кто же теперь избавитъ ее отъ его негодованія? Тотъ самый демонъ, которому суждено быть его гонителемъ, демонъ, который встрѣчался ему во всѣхъ его намѣреніяхъ, который находилъ удовольствіе, вонзать въ его грудь стрѣлы, одну послѣ другой и забавлялся его страданіями. — Другое размышленіе увеличивало еще болѣе его мученія и заставляло его взять отчаянныя мѣры. Онъ видѣлъ, что это приключеніе нанесетъ ему послѣдній ударъ въ мнѣніи сосѣдей. Онъ думалъ, что Емилія, одинъ разъ принужденная вступить въ этотъ ненавистный бракъ, когда все рѣшится, изъ приличія увидитъ себя въ необходимости скрыть дѣйствіе насилія, которое должна была вытерпѣть. Но намѣреніе его не имѣло успѣха, и онъ былъ увѣренъ, что Г. Фалклендъ, для того, чтобы самому пріобрѣсти честь, не преминетъ разгласить о безчестіи своего соперника. Хотя въ собственномъ его мнѣніи, поступки миссъ Мельвиллъ достаточно оправдывали все, чтобы онъ ни сдѣлалъ для наказанія ея; но онъ очень чувствовалъ, что другіе станутъ смотрѣть на это дѣло съ другой стороны. Это размышленіе побуждало его къ мѣрамъ еще болѣе насильственнымъ и принудило его употребить всѣ возможныя средства, чтобы излить на какую бы ни было жертву ядъ, пожиравшій его сердце.

Между тѣмъ, съ самой той минуты, какъ Емилія увидѣла себя въ безопасномъ мѣстѣ, хладнокровіе и твердость начали оставлять ее. До тѣхъ поръ, какъ была подвержена несправедливымъ притѣсненіямъ, она въ душѣ своей находила бодрость переносить ихъ. Видимая истина, наступившая за опасностью, была еще гибельнѣе. Она не имѣла болѣе пищи для своего мужества, силы для дѣятельности. Мысли ея обращались къ испытаніямъ, ею пройденнымъ, и душа ея упадала предъ однимъ воспоминаніемъ опасностей, которыя презирала она съ такимъ постоянствомъ. До самой той эпохи, какъ жестокая антипатія къ ней начала мучить Г. Тирреля, страхъ и безпокойства были чувства для нея чуждыя. Нисколько непріученная къ несчастію, она вдругъ сдѣлалась предметомъ самой адской злости. Когда болѣзнь схватываетъ человѣка сложенія крѣпкаго, то дѣйствіе ея бываетъ гораздо сильнѣе, нежели въ человѣкѣ нѣжномъ и хиломъ. Это самое случилось и съ миссъ Мельвилль: ночь провела она въ безсонницѣ и безпокойствѣ; а на слѣдующее утро въ ней открылась жестокая лихорадка. Болѣзнь противилась всѣмъ лѣкарствамъ, хотя можно было надѣяться, что хорошее сложеніе больной, спокойствіе, коимъ она наслаждалась, и заботливыя попеченія окружавшихъ ея наконецъ побѣдятъ болѣзнь. На другой день она была безъ памяти; въ вечеру того же дня была взята подъ стражу, по требованію Г. Тирреля, за долги, слѣдовавшіе за четырнадцатилѣтнее содержаніе ея въ его домѣ.

Читатель, можетъ быть, вспомнитъ, что въ первый разъ шло дѣло объ этомъ долгѣ въ разговорѣ Г. Тирреля и миссъ Мельвилль, когда ему заблагоразсудилось запереть ее въ ея комнатѣ. Но, вѣроятно, что тогда онъ не думалъ въ самомъ дѣлѣ исполнить свои мысли. Тогда говорилъ онъ объ этомъ только въ видѣ угрозы, или по привычкѣ перебирать въ умѣ всѣ возможныя средства, которыя могли служишь его тиранству и мщенію. Но когда нечаянное освобожденіе несчастной Емиліи привело его въ ярость, и когда онъ прибѣгнулъ ко всѣмъ дьявольскимъ изворотамъ своего ума для облегченія давившей его тяжести, ненависти и мщенія, эта мысль представилась ему съ большею силою. Рѣшеніе тотчасъ принято: призвавъ своего управителя Барнеса, онъ приказалъ ему дѣйствовать немедленно.

Барнесъ уже долгое время былъ орудіемъ несправедливостей своего господина. Привычка ожесточила его душу; онъ могъ, безъ угрызенія совѣсти, быть зрителемъ, или даже непосредственно дѣйствовать въ случаяхъ обыкновеннаго варварства. Но въ настоящемъ случаѣ, даже онъ не могъ не почувствовать состраданія. Характеръ и поступки Емиліи въ домѣ Г. Тирреля, были всегда неукоризненны. Она не имѣла ни одного врага, и нельзя было безъ живѣйшаго участія и состраданія видѣть ея юность, ея невинную живость и очаровательную простоту.

— Ваша честь мнѣ приказываетъ...... Я не понимаю васъ........ взять миссъ............ миссъ Емилію.

— Да, я тебѣ приказываю это; не понимаешь меня? Поди же сейчасъ къ Свинирду, стряпчему, и скажи ему отъ меня, чтобъ это было исполнено въ одну минуту.

«Да сохранитъ Богъ вашу честь! Но взять миссъ Емилію! за что же? Она не должна вамъ ни фартинга (farthing); она всегда жила милостями вашей чести.»

— Оселъ! я тебѣ говорю, что она мнѣ должна; да, она мнѣ должна 1100 ф. ст. Законъ на моей сторонѣ: для кого же, думаешь ты, даны законы? Я поступаю только справедливо; хочу пользоваться моимъ правомъ.

— Я никогда не противился приказаніямъ вашей чести; но, по совѣсти, я не могу молчать; я не хочу видѣть гибели бѣдной дѣвушки, равно какъ и вашей, не сказавши вамъ того, что думаю: надѣюсь, что вы меня извините. Но если она и должна намъ эту сумму, то не можетъ быть взята подъ стражу: она еще несовершеннолѣтняя.

— Кончилъ ли ты, сударь? Брось эти ежели и но. Я знаю, что подобное дѣло одинъ разъ случилось; можетъ случиться и въ другой разъ. Кто мнѣ попрепятствуетъ въ этомъ? Посмотримъ, кто? Я хочу, чтобъ это было сейчасъ же; я хочу слышать! Скажи Свинирду, что если онъ не поступитъ такъ, какъ я хочу, то поплатится жизнію! я его сожгу на маломъ огнѣ.

— Я нижайше прошу вашу честь, посудить объ этомъ еще. Клянусь душой, весь околотокъ заговоритъ противъ васъ.

— Барнесъ! что ты хочешь сказать? Я не привыкъ къ тому, чтобъ разсуждали о моемъ поведеніи и не потерплю этого. Я находилъ въ тебѣ вѣрнаго служителя во многихъ случаяхъ; но когда вижу, что и ты присоединяешься къ другимъ, чтобъ оспоривать мою власть, Богъ меня убей, если не заставлю тебя каяться во всю жизнь твою!

— Я кончилъ, и долженъ сказать вашей чести еще одно только слово. Я слышалъ, что миссъ Емилія больна въ постели. Вы рѣшились, говорите вы, посадить ее въ тюрьму; подумайте: вѣрно не захотите ее губить.

— Пусть умираетъ, если хочетъ; а я не дамъ ей сроку ни четверти часа. Я не позволю надъ собой ругаться. Она не имѣла ко мнѣ никакого уваженія; а я къ ней не буду имѣть никакой жалости; я рѣшился на это. Меня вызвали; меня принудили такъ дѣйствовать; пусть же почувствуютъ. Въ постелѣ или нѣтъ, днемъ или ночью, скажи Свинирду, что я не хочу слышать и о минутной милости.

Таковы были приказанія Г. Тирреля; и совершенно согласны съ ними были поступки почтеннаго члена правосудія, котораго употребилъ онъ въ этомъ случаѣ. Цѣлый день Емилія была въ бреду лихорадки; къ вечеру явился полицейскій чиновникъ. По приказанію доктора, посланнаго къ ней Г. Фалклендомъ, ей приготовили утишающее питье; и послѣ истощенія силъ, причиненнаго ей страшными грезами въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ, мучившими ея больной мозгъ, она погрузилась въ пріятный, крѣпительный сонъ. Мистресъ Гаммондъ, сестра мистресъ Джекменъ, исполненная состраданія къ горестному состоянію бѣдной больной, сидѣла у ея постели; она начинала радоваться, видя ее спокойнѣе, когда маленькая дочь ея отворила ворота для разсыльщика. Услышавъ отъ него, что онъ хочетъ говорить съ миссъ Мельвилль, она отвѣчала, что скажетъ объ этомъ матери и, говоря это, она пошла въ дверь внутренней комнаты, въ которой лежала Емилія; но только что дверь отворилась, разсыльщикъ, не ожидая отвѣта матери, вошелъ вмѣстѣ съ дѣвочкою въ комнату.

Мистресъ Гаммондъ подняла глаза.

— Ето вы? сказала она, что вамъ нужно? Тише, ради Бога, тише!

— Мнѣ нужно говорить съ миссъ Мельвилль.

— Это невозможно. Скажите, что вамъ нужно?

— Бѣдная дѣвушка бредила цѣлый день и только сейчасъ уснула. Нельзя нарушить ея покоя.

— Для меня все равно. Я долженъ исполнитъ приказанія.

— Приказанія! откуда? Что вы хотите сказать?

Въ эту минуту Емилія открыла глаза. «Что вы шумите здѣсь?» сказала она; «я надѣялась, что вы мнѣ дадите нѣсколько уснуть.»

— Миссъ, мнѣ нужно съ вами говоришь. Я долженъ исполнить приказанія суда, взять васъ подъ караулъ въ слѣдствіе просьбы г., Тирреля за 1100 ф. ст.

При этихъ словахъ, мистресъ Гаммондъ и Емилія онѣмѣли. Послѣдняя не въ состояніи была понимать того, что говорили; мистресъ Гаммондъ, хотя нѣсколько лучше поняла языкъ разсыльщика, но когда она хотѣла связать понятія, такъ сильно поразившія ее, то не лучше могла рѣшить эту загадку.

— Взять подъ караулъ! Какъ она могла задолжать Г. Тиррелю? Опредѣленіе противъ дитяти!

— Не намъ разыскивать все это. Мы дѣйствуемъ только вслѣдствіе приказаній. Вотъ наше право: посмотрите это.

— Боже всемогущій! вскричала мистресъ Гаммондъ. Что это значитъ? Не можетъ быть, чтобъ Г. Тиррель васъ послалъ.

— Сударыня, позвольте: вы умѣете читать?

— Все это плутовство! Эта бумага ложная! Это безстыдная уловка, чтобъ вырвать бѣдную дѣвушку изъ моихъ рукъ, единственнаго безопаснаго убѣжища. Государь мой, вы будете отвѣчать за послѣдствія этого дѣла.

— Не безпокойтесь; я это понимаю. Положитесь на меня, я знаю, что дѣлаю.

— Какъ! не думаете ли взять ее съ постели? Я вамъ говорю, что у ней жестокая лихорадка; она въ безпамятствѣ; взять ее отсюда значило бы ее убить, Вы агенты закона, не такъ ли? Вы не убійцы?

— Законъ ничего не говоритъ объ этомъ. Мы имѣемъ приказаніе привести ее, больную или нѣтъ. Мы не хотимъ дѣлать ей зла, мы должны только исполнить свою обязанность, вотъ и все.

— Что хотите вы съ нею дѣлать? Куда хотите отвезти ее?

— Въ тюрьму Графства… Вюллокъ! поди заказать почтовую коляску.

— Остановитесь, остановитесь же.... не посылайте.... три часа только погодите; я пошлю нарочнаго къ Г. Фалкленду и отвѣчаю, что онъ удовлетворитъ за все; вы будете безопасны, будете довольны, не имѣя нужды бросить въ тюрьму бѣдное дитя.

— Мы имѣемъ касательно этого особенныя приказанія.... Намъ не позволено давать ни минуты отсрочки.... за чѣмъ же ты не ушелъ? Скажи, чтобъ сейчасъ лошади были готовы!

Емилія слышала весь этотъ разговоръ, и онъ достаточно объяснилъ ей то, что при появленіи пристава сначала было ей непонятно. Ужасная истина тотчасъ разсѣяла мечты, занимавшія ее въ безпамятствѣ. «Любезная мистресъ Гаммондъ.» сказала она, «не употребляйте безполезныхъ усилій. Мнѣ очень прискорбно, что я причиняю вамъ печаль: но мое несчастіе неизбѣжно. Государь мой, если вамъ угодно подождать съ минуту въ боковой комнатѣ, я одѣнусь и буду готова за вами слѣдовать.»

Мистресъ Гаммондъ также начинала видѣть, что ея просьбы ни къ чему не послужатъ: но ей невозможно было имѣть столько терпѣнія. То бранила она звѣрское варварство Г. Тирреля, котораго называла воплощеннымъ дьяволомъ, а не человѣкомъ; то изливала горькіе упреки жестокому приставу и убѣждала его быть умѣреннѣе и человѣколюбивѣе къ пополненію своей должности; но онъ былъ непоколебимъ. Между тѣмъ Емилія, съ самою кроткою покорностію, подвергалась неизбѣжному несчастію. Мистресъ Гаммондъ требовала, чтобъ ей, по крайней мѣрѣ, было позволено сопутствовать больной въ почтовой коляскѣ, и хотя приставъ имѣлъ довольно ясныя приказанія для того, чтобъ не смѣть брать на себя ничего при исполненіи опредѣленія; однако жъ онъ началъ бояться опасныхъ послѣдствій и готовъ былъ позволить всѣ предосторожности, ясно непротиворѣчашія его долгу. Что касалось до прочаго, то онъ былъ того мнѣнія, что было совсѣмъ не у мѣста считать болѣзнь или какое нибудь другое, подобное, препятствіе достаточною причиною не выполнить закона, а что слѣдственно, ко всѣхъ сомнительныхъ случаяхъ, напр. если бъ случилось и убійство, то правосудіе, обыкновенно весьма премудрое, должно поддерживать своихъ исполнителей. Съ этимъ общимъ правиломъ соединялось еще вліяніе самыхъ точныхъ приказаній Свинирда, увѣрившаго его въ безопасности во всякомъ случаѣ, равно какъ и дѣйствіе общаго страха, соединеннаго съ именемъ Г. Тирреля на нѣсколько миль въ окружности. Прежде отъѣзда, мистресъ Гаммондъ отправила нарочнаго къ Г. Фалкленду съ письмомъ въ трехъ строкахъ, чтобъ увѣдомить его объ этомъ странномъ происшествіи. Посланный не нашелъ Г. Фалкленда въ домѣ, и онъ не могъ возвратиться прежде двухъ дней; это, казалось, благопріятствовало мщенію Г. Тирреля; въ бѣшеной ярости своей, онъ не преминулъ употребишь въ свою пользу и этого обстоятельства.

Легко вообразить себѣ отчаянное положеніе двухъ пріятельницъ, увлеченныхъ, одна силою, другая усердіемъ, въ мѣсто столь неприличное для нихъ, какова публичная тюрьма. Однако жъ мистресъ Гаммондъ имѣла столько твердости души и ревностой дѣятельности, сколько нужно было въ обстоятельствѣ столь трудномъ. Ея спокойный и твердый характеръ, способный чувствовать и презирать несправедливость безъ страданія, дѣлалъ ее способною выполнить все, что могло внушить благоразуміе и размышленіе. Здоровье миссъ Мельвилль было въ значительной опасности, какъ, и можно было ожидать отъ испытаннаго его душевнаго потрясенія и перемѣщенія въ ту самую минуту, когда покой былъ ей всего нужнѣе. Лихорадка сдѣлалась сильнѣе нежели прежде; безпамятство увеличилось и обстоятельства, прервавшія сонъ ея, увеличивали мученія ея разстроеннаго воображенія. Почти не было надежды на выздоровленіе.

Въ тѣ минуты, когда она лишалась разсудка, имя Фалкленда непрестанно было въ ея устахъ. "Г. Фалклендъ, " говорила она, «былъ ея первою любовью, ея единственной любовью; нѣкогда онъ будетъ ея мужемъ.» Спустя минуту, она съ горестію упрекала его въ излишнемъ уваженіи къ свѣтскимъ предразсудкамъ. «Для нея ужасна его гордость: онъ сказалъ, что никогда не согласится жениться на бѣдной сиротѣ; но если онъ столько гордъ, то и она рѣшилась быть такою же. Она покажетъ ему своими поступками, что она не слаба, не легкомысленна, и ежели онъ презираетъ ее, то она умѣетъ перенести свое несчастіе съ твердостію.» Въ другой разъ, она видѣла Г. Тирреля и его сообщника Гримса съ окровавленными руками, въ окровавленныхъ одеждахъ и произносила столь сильные упреки, что самое жестокое сердце не могло бы не тронуться. Потомъ опять Фалклендъ представлялся ея больному воображенію; она видѣла его покрытымъ безчисленными ранами и смертною блѣдностію; у ней вырывались пронзительные, горестные крики; она упрекала весь міръ въ безчувственности, въ непрерывныхъ мукахъ, постоянно видя гонителей и убійцъ.

На другой день вечеромъ пріѣхалъ Г. Фалклендъ съ докторомъ Вильсономъ, который уже пользовалъ ее. Представившаяся ему сцена была тягостна для человѣка, подобно ему, чувствительнаго. Извѣстіе о заключеніи Емиліи въ тюрьму поразило его ужасно, эта неслыханная злоба вывела его изъ себя: но когда онъ увидѣлъ страшное лицо миссъ Мельвилль; когда онъ прочелъ смертный приговоръ, написанный во всѣхъ чертахъ этой несчастной жертвы адской ревности, онъ не могъ вынести этого зрѣлища. Въ ту минуту, какъ онъ вошелъ, она была въ безпамятствѣ; ей казалось еще, что она видитъ приближеніе убійцъ. Она спрашивала у нихъ, что они сдѣлали съ ея Фалклендомъ, ея единственнымъ благомъ, ея жизнію, ея супругомъ. Она умоляла ихъ отдать ей остатки его окровавленнаго трупа, чтобъ еще сжать ихъ въ своихъ умирающихъ объятіяхъ, испустить послѣдній вздохъ на его устахъ и быть погребенною въ одномъ съ нимъ гробѣ. Она укоряла въ низости тѣхъ, которые рѣшились служить орудіемъ варварству ея подлаго родственника, который лишилъ ее ума, и не можетъ удовлетвориться, доколѣ не убьетъ ее. Г. Фалклендъ тотчасъ вырвался изъ этого мѣста горести, и, оставляя при больной доктора, просилъ прійти къ себѣ на квартиру, отдавши приказанія, что нужно дѣлать.

Непрестанное безпокойство, въ которомъ была миссъ Мельвилль, въ теченіи нѣсколькихъ дней, совершенно истощило ея силы. Спустя часъ, послѣ посѣщенія Г. Фалкленда, безпамятство прошло и оставило ее столь слабою, что трудно было примѣтить въ ней признаки жизни. Докторъ, который вышелъ, чтобы успокоить нетерпѣніе и опасенія Г. Фалкленда, былъ снова позванъ послѣ этой перемѣны и провелъ остатокъ ночи у постели больной. Состояніе послѣдней было таково, что нужно было каждую минуту опасаться ея смерти. Между тѣмъ, какъ миссъ Мельвилль находилась въ этомъ состояніи слабости и истощенія, мистресъ Гаммондъ обнаруживала знаки живѣйшаго безпокойствія. Она была отъ природы крайне чувствительна, и добродѣтели Емиліи привлекли всю ея нѣжность. Она любила ее какъ мать. Каждое движеніе, каждый звукъ приводилъ ее въ трепетъ. Докторъ, видя ея усталость, привелъ другую смотрительницу и употреблялъ всѣ силы, чтобъ заставить ее оставить комнату больной: но ее нельзя было убѣдить никакимъ образомъ.

Къ утру, состояніе больной, казалось, сдѣлалось лучшимъ. Она проспала почти два часа, и по пробужденіи, была совершенно спокойна и въ памяти. Услышавъ, что Г. Фалклендъ привезъ ей врача и самъ здѣсь же, она изъявила желаніе видѣть его. Въ это самое время, поручившись за долгъ Емиліи, Г. Фалклендъ вошелъ въ тюрьму, чтобъ узнать, можно ли, безъ опасности, перенести больную изъ этого печальнаго жилища въ удобнѣйшую и съ лучшимъ воздухомъ комнату. Когда онъ вошелъ, то видъ его, хотя не ясно, напомнилъ Емиліи грезы ея въ продолженіи безпамятства. Она закрыла съ стыдливостію лицо рукою и между тѣмъ благодарила его, съ свойственною ей простотою, за безпокойства, которымъ подвергался онъ для нея. Она надѣялась болѣе не безпокоить его, думала, что ей легче.

— Право, было бы стыдно, говорила она, если бы во всей силѣ юности, я не могла перенести легкихъ непріятностей, мною испытанныхъ.

Но и говоря это, она была въ крайней слабости.

Она старалась принять видъ веселый и довольный: но это напряженіе было выше ея силъ. Г. Фалклендъ и докторъ, вмѣстѣ просили ее быть спокойною.

Ободренная этимъ мистресъ Гаммондъ осмѣлилась теперь выйти вмѣстѣ съ ними изъ комнаты, чтобъ узнать отъ доктора, какъ далеко были его надежды. Докторъ признался, что сначала онъ нашелъ больную въ крайней опасности, но объявилъ, что признаки дѣлались лучше и что онъ не отчаявается спасти ее. Однако жъ, онъ прибавилъ, что еще не можетъ отвѣчать ни за что, что слѣдующіе двѣнадцать часовъ должны быть самые опасные, но ежели въ слѣдующее утро болѣзнь не усилится, то онъ ручается за излѣченіе. Радость мистресъ Гаммондъ, которая доселѣ ничего не надѣялась, была невыразима. Она проливала слезы и благословляла доктора въ самыхъ живыхъ выраженіяхъ. Г. Вильсонъ воспользовался этою минутою, чтобъ заставить ее нѣсколько успокоиться. Она согласилась на это, выбравъ комнату подлѣ комнаты больной и приказавъ надзирательницъ увѣдомлять ее при малѣйшей перемѣнѣ въ состояніи Емиліи.

Мистресъ Гаммондъ спала уже нѣсколько часовъ, какъ вдругъ пробуждена была необыкновеннымъ движеніемъ въ сосѣдней комнатѣ. Она прислушивается нѣсколько минутъ и потомъ рѣшается итти сама посмотрѣть, что это значило. Отворивъ дверь, она встрѣтила шедшую къ ней надзирательницу, видъ ея, безъ словъ, уже довольно показывалъ, что она имѣла сказать. Мистресъ Гаммондъ летитъ къ постели Емиліи и находить ее умирающею. Хорошіе признаки продолжались недолго; утреннее спокойствіе было не что иное, какъ предтеча смерти. Въ нѣсколько часовъ состояніе больной сдѣлалось ощутительно хуже; цвѣтъ лица совершенно помертвѣлъ и поблекнулъ; дыханіе было тяжело; взоръ неподвиженъ. Вошедшій въ эту мину ту докторъ, съ перваго взгляда увидѣлъ, что произошло. Вытерпѣвъ нѣсколько конвульсій, она начала говоришь доктору тономъ спокойнымъ, но чрезвычайно слабымъ. Она благодарила его за его попеченія, изъявляла живѣйшую признательность Г. Фалкленду, простила своему брату, желая, чтобъ его не мучило слишкомъ воспоминаніе жестокости его въ отношеніи къ ней. Она желала жить долѣе; но предпочитала смерть браку съ Гримсомъ.

Въ ту минуту, какъ вошла мистресъ Гаммондъ, она обратила къ ней голову и повторяла нѣсколько разъ ея имя съ трогательнѣйшимъ выраженіемъ дружества. Это были ея послѣднія слова; менѣе, нежели чрезъ два часа, она испустила послѣдній вздохъ, въ объятіяхъ своего добраго друга.

Глава II.

Такова была участь миссъ Мельвилль. Можетъ быть, никогда тиранство не показало разительнѣйшаго опыта того, какой ужасъ должно оно вкушать. Ни одинъ изъ свидѣтелей этой горестной сцены не могъ не смотрѣть на Г. Тирреля, какъ на ненавистнѣйшаго изъ тирановъ, когда либо безчестившихъ человѣческій родъ. Это неслыханное дѣйствіе жестокости, сдѣлавшись тотчасъ извѣстнымъ во всей тюрьмѣ, бывшей театромъ его, возбудило общее изумленіе и негодованіе, даже въ самыхъ обитателяхъ этого ужаснаго мѣста. Если оно произвело такое дѣйствіе надъ людьми привыкшими быть орудіемъ несправедливости, то пусть судятъ, какъ порицало оно Г. Фалкленда, который во всю жизнь имѣлъ въ душѣ своей живѣйшее чувство добра и зла нравственнаго. Въ подобномъ случаѣ онъ былъ въ несостояніи привести въ порядокъ своихъ мыслей и принять рѣшеніе твердое и сообразное съ обстоятельствомъ. Столь запутанная ткань злодѣйства и безчувственности приводила его въ изступленіе, похожее на ярость и безуміе: онъ не могъ представить себѣ чего нибудь подобнаго, не содрагаясь отъ ужаса и отвращенія. Страданіе несчастнаго, растерзаннаго на колесѣ, не могло бы равняться съ мученіемъ, какое испыталъ Г. Фалклендъ въ этомъ обстоятельствѣ. Нѣсколько времени онъ лишенъ былъ присутствія духа, нужнаго для того, чтобы дѣйствовать благоразумно.

На доктора Вильсона возложена была вся забота разсмотрѣть и рѣшить, какъ лучше всего можно было поступить въ настоящемъ случаѣ. Докторъ былъ человѣкъ холодный и методическій. Первая представившаяся ему мысль была то, что миссъ Мельвиллъ принадлежала къ семейству Г. Тирреля: онъ не сомнѣвался, что Г. Фалклендъ готовъ принять на себя всѣ издержки, какихъ требовали еще печальные остатки этой несчастной жертвы; но онъ думалъ, что законы приличія и обыкновенія не позволяли не дать знать объ этомъ происшествіи главному въ семействѣ. Можетъ быть собственныя выгоды, какъ врача, не позволяли ему подвергаться неудовольствію такого человѣка, какъ Г. Тиррель, уважаемый во всей области. Эта слабость не препятствовала, однако жъ, въ немъ чувствамъ общимъ каждому человѣку, и ему крайне хотѣлось взять на себя увѣдомить Г.Тирреля; но онъ считалъ неприличнымъ оставить и Г.Фалкленда одного.

Только что Г. Вильсонъ высказалъ свои мысли объ этомъ предметѣ, какъ вдругъ онѣ произвели нечаянное впечатлѣніе на мистресъ Гаммондъ: она настоятельно требовала, чтобъ ей позволено было отнести эту вѣсть Г. Тиррелю. Это предложеніе было неожиданно, однако жъ докторъ не заставилъ долго требовать у себя согласія на него. Мистресъ Гаммондъ хотѣла, какъ она говорила, сама видѣть, какое впечатлѣніе произведетъ это печальное событіе на того, который былъ его виновникомъ, и обѣщала вести себя скромно и учтиво.

— Я пріѣхала, сударь, сказала она Г. Тиррелю, увѣдомить васъ, что ваша сестрица миссъ Мельвилдь умерла сегодня, послѣ полудни.

— Умерла!.......

— Такъ, государь мой, я была при ея смерти, она умерла на моихъ рукахъ.

— Умерла!.... Кто ее убилъ? … Что вы хотите сказать?

— Я!… Моя.... Нѣтъ, она не умерла. Быть не можетъ…

— Нѣтъ недѣли еще, какъ она ставила этотъ домъ.

— Вы не хотите мнѣ вѣритъ? Я вамъ говорю, что умерла.

— Сударыня, сударыня! знаете ли, что вы говорите..... Не кстати шутить здѣсь; да что ни сдѣлала она мнѣ, но я не хотѣлъ бы ни за что въ свѣтѣ вѣрить, что она умерла.

Мистресъ Гаммойдъ сдѣлала движеніемъ головы утвердительный знакъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, я этому не вѣрю.... не повѣрю никогда.... Нѣтъ, нѣтъ, никогда.

— Не угодно ли отправиться со мной и увѣриться въ томъ собственными глазами? Это зрѣлище достойно васъ; тамъ есть чѣмъ насладиться сердцу такому, какъ ваше.....

Говоря это, мистресъ Гаммондъ протянула къ нему руку, какъ будто для того, чтобъ его вести.

Г. Тиррель отступилъ.

— Но если она умерла, то моя ли вина? Могу ли я отвѣчать за всѣ несчастія, какія случаются въ мірѣ?..... Зачѣмъ вы пришли сюда? Съ какой стати принесли вы мнѣ эту вѣсть?

— Кому же должна я сказать ее, если не родственнику ея и......... ея убійцѣ?

— Ея убійцѣ!.... Наложилъ ли я руку на нее? нанесъ ли я ей ударъ ножемъ или изъ пистолета?… далъ ли я ей ядъ? Я не сдѣлалъ ей ничего, кромѣ того, на что законъ даетъ мнѣ право. Если она умерла, никто не можетъ меня упрекать ни въ чемъ.

— Ни въ чемъ, Г. Тиррель! Всѣ проклинаютъ васъ, и гнушаются вами. Будете ли вы столько безразсудны, чтобы повѣрить, что подобное вашему злодѣяніе найдетъ себѣ извиненіе въ уваженіи, которое питаютъ иногда къ званію и богатству? Не воображайте этого. Станутъ смѣяться надъ вашей глупостію. Послѣдній уличный нищій будетъ презирать васъ. Ахъ! вы имѣете причину стыдиться послѣ того, что сдѣлали. Я разглашу ваше безчестіе въ цѣломъ мірѣ.

— Сударыня, сударыня! прервалъ Г. Тиррель, отягченный униженіемъ. Не извольте говорить со мною въ этомъ тонѣ........ Моя Емилія не умерла, я въ этомъ увѣренъ..... я надѣюсь........ Нѣтъ, она не умерла Признайтесь мнѣ только, что вы меня обманули и я прощаю вамъ все… Я ей прощаю, забываю все.... Я буду любить ее болѣе, нежели когда нибудь. Сдѣлаю все, что вамъ угодно.... Никогда не стану ей дѣлать зла..... никогда!

— Я вамъ, говорю, сударь, что она умерла. Вы убили самое кроткое, самое тихое твореніе въ свѣтѣ. Можете ли вы возвратить ей жизнь, такъ какъ отняли? Ахъ! если бы вы могли это сдѣлать, вы бы увидѣли меня предъ собою на колѣняхъ, я бы осталась у вашихъ ногъ, доколѣ вы не отдали бы мнѣ ее.... Что вы сдѣлали, несчастный? Неужели вы думаете, что можете по своей волѣ созидать и разрушать, перемѣнять законы природы?!!

Упреки мистиресъ Гаммондъ въ первый разъ еще заставили Г. Тирреля пить горькую чашу, приготовленную ему мщеніемъ небеснымъ. Это было начало длинной цѣпи насмѣшекъ, презрѣнія, оскорбленій, которымъ опредѣлено было ему подвергнуться. Слова мистресъ Гаммондъ были пророческія. Легко можно было видѣть, что, если богатство и рожденіе служатъ мантіею для прикрытія многихъ преступленій, то есть между ними и такія, которыя столь громко вызываютъ общее негодованіе, что, подобно смерти, уравниваютъ всѣ отличія и дѣлаютъ виновнаго равнымъ послѣднему изъ подобныхъ ему. На Г. Тирреля смотрѣли, какъ на подлаго жестокаго убійцу Емиліи. Кто не смѣлъ громко выразить чувствъ своихъ, тотъ больше негодовалъ во глубинѣ души, и проклиналъ его шопотомъ; между тѣмъ какъ другіе въ голосъ изъявляли общій ужасъ и отвращеніе. Новость положенія поразила его самого изумленіемъ. Привыкши видѣть предъ собою каждаго трепещущимъ и покорнымъ, онъ воображалъ, что власть его не будетъ имѣть конца, и что всѣ возможныя съ его стороны излишества никогда не разрушатъ очарованія. Теперь онъ смотрѣлъ вокругъ себя и на каждомъ лицѣ видѣлъ, что ужасъ, внушенный имъ, готовъ выразиться вдругъ, не смотря ни на страхъ, ни на подчиненность. Все его богатство не могло ему купить ни одного знака снисходительности у сосѣдей, даже у окружныхъ крестьянъ и, почти, у домашнихъ. Покрытый общимъ негодованіемъ, онъ, казалось, со всѣхъ сторонъ былъ тѣснимъ фуріею, которой не могъ избѣгнутъ; жгучія угрызенія ни на минуту не давали ему покоя. Область, въ которой жилъ онъ, болѣе и болѣе дѣлалась для него несносною и очевидно было, что, наконецъ, онъ принужденъ будетъ оставить ее. Послѣдняя черта злодѣйства заставила каждаго вспомнить всѣ прежніе его поступки, и теперь мнѣніе о немъ состояло изъ длинной перечени притѣсненій и несправедливостей прошедшихъ, разомъ упавшихъ на главу его. Можно было сказать, что общественное негодованіе долго собирало всѣ свои силы въ молчаніи, чтобъ наконецъ поразить тирана съ большею тяжестію и жестокостію.

Наказаніе, столь ужасное, и пало на такого человѣка, который менѣе всего былъ способенъ къ перенесенію его. Хотя Г. Тиррель не имѣлъ внутренняго чувства невинности, заставляющаго насъ трепетать отъ ужаса предъ ненавистью и негодованіемъ, намъ подобныхъ, какъ предъ чудовищемъ, чуждымъ нашей природѣ, однако жъ деспотизмъ въ душѣ и постоянная привычка видѣть все изгибающимся предъ собою, заставляли его чувствовать, съ необыкновеннымъ гнѣвомъ и раздраженіемъ, всеобщее проклятіе и отвращеніе, которымъ онъ подвергся. Онъ не могъ переносить мысли, что съ нимъ, однимъ движеніемъ глазъ дѣлавшимъ всѣхъ нѣмыми, неподвижными, съ нимъ, къ которому никто не смѣлъ приближаться, когда онъ объятъ былъ гнѣвомъ, — обходились теперь съ явнымъ презрѣніемъ и обременяли укоризнами, не стараясь даже скрывать или смягчать этого! Каждую минуту его поражало общее негодованіе и при каждомъ ударѣ онъ дрожалъ отъ боли и ярости, въ бѣшеномъ гнѣвѣ, онъ старался отражать каждый ударъ съ свирѣпостію тигра, разъяреннаго собственными ранами; но чѣмъ больше употреблялъ онъ усилій, тѣмъ отчаяннѣе становилось его положеніе. Наконецъ онъ рѣшился собрать всѣ свои силы, чтобъ поразить своихъ враговъ и доказать имъ, что онъ всегда одинъ и тотъ же.

Съ этими мыслями, онъ рѣшился немедля явиться въ собраніе, о которомъ я говорилъ уже. Прошелъ мѣсяцъ послѣ смерти миссъ Мельвилль и недѣля послѣ отъѣзда Г. Фалкленда, возвращенія котораго не ожидали прежде другой недѣли. Г. Тиррель не упустилъ столь благопріятнаго случая, надѣясь, что, ежели ему одинъ разъ удастся укрѣпиться опять въ этомъ обществѣ, то легко будетъ поддержать себя въ немъ, даже предъ лицемъ страшнаго своего непріятеля. Это не значило, чтобъ въ Г. Тиррелѣ не доставало смѣлости, но предпринимаемый имъ поступокъ казался ему важною эпохою, и потому онъ не хотѣлъ сдѣлать его безъ возможной предосторожности.

При входѣ его во всемъ собраніи произошелъ шумъ; лица, составлявшія его, согласились отказать Г. Тиррелю, какъ такому человѣку, котораго не могли болѣе видѣть. Объ этомъ рѣшеніи онъ былъ увѣдомленъ распорядителемъ въ собраніи; но въ отношеніи къ человѣку, съ такими свойствами, какъ Г. Тиррель, увѣдомленіе это скорѣе было вызовъ, нежели запрещеніе являться. Распорядитель, увидѣвъ его экипажъ, вышелъ было къ нему у дверей собранія, чтобъ повторить свое увѣдомленіе; но Г. Тиррель оттолкнулъ его съ видомъ величайшаго презрѣнія и вошелъ съ важностію. Взоры всѣхъ обратились на него; съ минуту онъ былъ окруженъ всѣми, находившимися въ залѣ. Одни старались вытолкать его вонъ; другіе хотѣли войти въ объясненія. Но онъ нашелъ средство освободиться отъ однихъ, и заставить молчать другихъ. Его атлетическій видъ, очень извѣстное превосходство ума и долговременный навыкъ покоряться его власти находившихся въ залѣ, были также обстоятельства для него благопріятныя. Онъ увидѣлъ себя въ роли отчаянной и употребилъ дерзость соразмѣрно съ тѣмъ, сколько было нужно. Освободившись отъ всѣхъ сначала напавшихъ на него, онъ началъ ходить по залѣ вдоль и поперегъ съ видомъ господина, и, бросивъ во всѣ стороны мрачные, гнѣвные взоры, прервалъ молчаніе. "Если кто имѣетъ сказать мнѣ что нибудь, то я готовъ отвѣчать ему въ приличномъ мѣстѣ и въ надлежащее время. Однако жъ совѣтовалъ бы ему подумать о томъ, что хочетъ дѣлать. Если дѣло касалось лично до него, въ добрый часъ; но я надѣюсь, что ни у кого не будетъ столько нескромности и неблагоразумія, чтобъ браться за дѣла, не касающіяся до него и вмѣшиваться въ частныя семейственныя обстоятельства! "

Эти слова показались вызовомъ и нѣсколько человѣкъ выступило чтобъ отвѣчать на нихъ. Тотъ, который былъ впереди всѣхъ, началъ говорить; но Г. Тиррель выразительнымъ видомъ, рѣзкимъ тономъ, кстати сказанными словами, умѣстными остановками, съ самаго начала заставилъ его запнуться, а наконецъ и замолчать. Казалось, Г. Тиррель шелъ быстрыми шагами къ торжеству, которое онъ обѣщалъ себѣ. Все общество было въ изумленіи, чувствовало все тоже отвращеніе къ его особѣ и ужасъ къ его характеру; но нельзя было не удивляться его дерзости и средствамъ, употребленнымъ имъ въ этомъ случаѣ. Общее негодованіе, возбужденное имъ, готово было выразиться, но не было начальника.