Калеб Виллиамс. Часть третья (Годвин) — ДО

КАЛЕБЪ ВИЛЛИАМСЪ

СОЧИНЕНІЕ В. ГОДВИНА.

Amielst the woods the leopard knows his kind; The tyger preys not on the tyger brood; Man only is the common foe of man.

Въ лѣсахъ, барсъ знаетъ барса; тигръ не отнимаетъ пищи у тигра: только человѣкъ непрестанно враждуетъ съ человѣкомъ.

Перев. съ Англійскаго С. Г.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ,

въ типографіи Александра Смирдина.

1838.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. С. Петербургъ, Іюня 1-го дня 1837 года.

Ценсоръ А. Никитенко.

Глава I.

Черезъ три недѣли послѣ отъѣзда Г. Форестера, Г. Фалклендъ послалъ меня, по одному дѣлу, въ свое имѣніе, которымъ владѣлъ онъ въ сосѣднемъ Графствѣ, почти въ разстояніи 50 миль отъ главнаго его мѣстопребыванія. Путь мой лежалъ въ направленіи, очень дальномъ отъ жилища Г. Форестера. Возвращаясь въ домъ, я началъ перебирать въ головѣ всѣ обстоятельства настоящаго моего положенія, и погруженный въ глубокія размышленія, не замѣчалъ ничего, меня окружавшаго. Первое принятое мною рѣшеніе было избѣжать ясновидящей ревности и невыносимаго деспотизма Г. Фалкленда; второе, употребить все благоразуміе и возможную обдуманность, чтобъ оградить себя отъ опасностей, съ которыми, какъ я предвидѣлъ, было соединено мое покушеніе. Поглощенный этими мыслями, я далъ лошади полную свободу, и не прежде, какъ уже проѣхавъ нѣсколько миль, замѣтилъ, что совершенно удалился отъ своего пути. Наконецъ я пришелъ въ себя и тщательно разсматривая все, окружавшее меня, не открывалъ ни одного признака, по которому могъ бы отыскать свою дорогу. Съ трехъ сторонъ разстилалась долина на такое пространство, какое могъ обнять глазъ; съ четвертой замѣтилъ я значительный лѣсъ, въ нѣкоторомъ разстояніи. Передо мной почти не было ни одной тропинки, которая показывала бы, что въ этомъ мѣстѣ бываютъ иногда люди. Лучшимъ средствомъ представилось мнѣ ѣхать къ лѣсу. Оборотясь, я увидѣлъ себя въ концѣ долины, но тѣмъ не менѣе не зналъ, какую дорогу выбрать. Солнце не показывалось на сѣромъ облачномъ небѣ; я рѣшился держаться опушки лѣса, и съ нѣкоторой трудностью перебирался черезъ изгороды, и преодолѣвалъ другія препятствія, мнѣ встрѣчавшіяся. Я былъ печаленъ и унылъ; мрачность погоды и уединеніе, меня окружавшее, имѣли вліяніе на состояніе моей души. Я уже ѣхалъ довольно долго и начиналъ чувствовать голодъ и усталость, какъ вдругъ нашелъ дорожку, и въ нѣкоторомъ разстояніи увидѣлъ небольшую гостинницу. Я поѣхалъ къ ней и разспросивши узналъ, что нахожусь на такой дорогѣ, которая скорѣе приведетъ меня къ Г. Форестеру, нежели въ домъ. Я сошелъ съ лошади и хотѣлъ войти въ гостинницу, какъ вдругъ явился самъ Г. Форестеръ. Онъ дружески подошелъ ко мнѣ, пригласилъ войти вмѣстѣ съ нимъ въ комнату, которую онъ только лишь оставилъ, и спрашивалъ, какой случай завелъ меня въ это мѣсто. Я не могъ, между тѣмъ, не подумать о странности обстоятельствъ, сблизившихъ насъ еще разъ: эта мысль родила множество другихъ. Г. Форестеръ приказалъ подать мнѣ закуску и я сѣлъ. Въ продолженіе всего этого времени, уму моему непрестанно представлялась мысль: Г. Фалклендъ никогда не узнаетъ объ этой встрѣчѣ вотъ случай; и если я не воспользуюсь имъ, то самъ буду виною всего, чтобы со мной ни случилось. Я могу посовѣтоваться съ другомъ, и другомъ сильнымъ, не боясь, что за мной станутъ замѣчать или что меня найдутъ здѣсь." Удивительно ли, что я покусился открыться ему, не объ участи Фалкленда, но о своемъ собственномъ положеніи, и посовѣтоваться съ человѣкомъ, заслуженнымъ и опытнымъ, когда я, повидимому, имѣлъ средство сдѣлать это, не имѣя нужды входить ни въ малѣйшія подробности, оскорбительныя для моего господина.

Г. Форестеръ, съ своей стороны, не меньше желалъ узнать, отъ чего я не счастливъ и отъ чего, въ продолженіи послѣднихъ дней пребыванія его въ нашемъ домѣ, я избѣгалъ его общества съ такимъ же стараніемъ, съ какимъ прежде искалъ его. Я отвѣчалъ ему, что на это онъ можетъ ожидать отъ меня объясненія, только самаго неудовлетворительнаго, но что я готовъ высказать ему все, что въ моей власти. «Дѣло въ томъ, продолжалъ я, что по нѣкоторымъ причинамъ, я не могу имѣть ни минуты покоя, пока буду жить подъ одною кровлею съ Г. Фалклендомъ. Я разсматривалъ этотъ предметъ въ моемъ умѣ тысячу разъ, съ различныхъ сторонъ, и наконецъ убѣдился, что долженъ оставить его службу.»

Я присовокупилъ, что опасаюсь этою полудовѣренностію скорѣе навлечь его нерасположеніе, нежели найти въ немъ помощь, но объявилъ ему, что я убѣжденъ, что если бы ему возможно было знать все дѣло, то не смотря на всю видимую странность моего поведенія, онъ одобрилъ бы мою осторожность.

Казалось, что онъ размышлялъ съ минуту о томъ, что я сказалъ, и потомъ спросилъ, какую я имѣлъ причину жаловаться на Г. Фалкленда? Я отвѣчалъ, что питаю глубочайшее почтеніе къ моему господину, удивляюсь его рѣдкимъ, превосходнымъ качествамъ, считаю его рожденнымъ для счастія человѣчества, что я былъ бы въ собственныхъ глазахъ послѣднимъ изъ людей, если бы позволилъ себѣ одно слово противъ него; но что все это ничего не значитъ, мы не можемъ жить вмѣстѣ: можетъ быть я не стою его; словомъ, чтобы кто ни говорилъ, я увѣренъ, что буду всегда несчастнымъ, доколѣ останусь въ его домѣ.

Я замѣтилъ, что Г. Форестеръ смотрѣлъ на меня съ большимъ любопытствомъ и удивленіемъ, но это обстоятельство не остановило меня. Пришедши въ себя, онъ спросилъ, почему я не оставляю его службы въ этихъ обстоятельствахъ? Я отвѣчалъ, что онъ коснулся того, что всего болѣе дѣлало меня несчастнымъ, что Г. Фалклендъ не знаетъ, сколь непріятно мнѣ настоящее мое положеніе: можетъ быть, я кажусь ему безразсуднымъ, несправедливымъ, но онъ никогда не согласится отпустить меня.

Г. Форестеръ прервалъ меня при этомъ и сказалъ, улыбаясь, что я создалъ себѣ фантомы и увеличиваю ихъ важность, прибавляя, что онъ беретъ на себя облегчить трудность и доставить мнѣ мѣсто, болѣе пріятное. Предложеніе его привело меня въ замѣшательство. Я отвѣчалъ, что умоляю его, ни за что въ мірѣ не открывать этого Г. Фалкленду. Я прибавилъ, что, можетъ быть, обнаруживаю этимъ свою слабость, но въ самомъ дѣлѣ, не зная людей и не привыкши къ дѣламъ, не смотря на все отвращеніе мое къ настоящему своему мѣсту, боюсь умышленно подвергнуться гнѣву человѣка, столь сильнаго какъ Г. Фалклендъ; и что я у него, Г. Форестера, не смѣю просить ничего болѣе, какъ только совѣта или покровительства, въ случаѣ какого нибудь непредвидѣннаго происшествія; съ этимъ ободреніемъ я могу съ большею увѣренностію осмѣлиться слѣдовать своимъ склонностямъ, и самъ стараться о возвращеніи себѣ спокойствія.

Послѣ того какъ я открылся такимъ образомъ своему благородному другу, сколько могъ это сдѣлать, сообразно съ обстоятельствами и не подвергая себя опасности, онъ нѣсколько минутъ молчалъ и казался погруженнымъ въ глубокое размышленіе. Наконецъ, обращаясь ко мнѣ съ необыкновенною въ немъ суровостію, сказалъ: "Молодой человѣкъ, я думаю, ты не довольно разсуждалъ о томъ, что сказалъ мнѣ. Въ твоихъ словахъ есть тайна: есть нѣчто такое, что ты не можешь открыть мнѣ; тайна всегда, тѣмъ или другимъ образомъ, предполагаетъ большую вину. Что я долженъ думать о тебѣ? Чувствуешь ли, какое ты производишь противъ себя предубѣжденіе въ началѣ своего поприща! "

Я отвѣчалъ, что каково бы ни было это предубѣжденіе, я принужденъ ему подвергнуться; но что правота его сердца позволяетъ мнѣ надѣяться, что онъ не станетъ толковать въ худую сторону необходимой осторожности.

Г. Форестеръ продолжалъ: «Хорошо, очень хорошо; пусть будетъ такъ, какъ ты хочешь. Я необходимо долженъ былъ высказать тебѣ это. Объявляю тебѣ, что я отнюдь не одобряю этого поведенія и что никакое объясненіе не можетъ его оправдать. Какую можешь ты представить причину твоего упрямства? Повѣрь, что я могу судить объ этомъ лучше тебя, и совѣтую тебѣ поступать иначе». — Государь мой, отвѣчалъ я, я долго размышлялъ объ этомъ прежде, нежели сталъ говорить съ вами. Я вамъ открылъ свое рѣшеніе, и каковы бы ни были слѣдствія, я не долженъ отъ него отказаться. Если въ моемъ несчастій, вы отказываете мнѣ въ помощи, все кончено, это открытіе, съ моей стороны, послужитъ только къ тому, что навлечетъ мнѣ ваше неудовольствіе и дурное обо мнѣ мнѣніе.

«Нѣтъ, нѣтъ, возразилъ онъ, этимъ еще не все кончено. Ты имѣешь очень глупую голову, и я долженъ смотрѣть за тобой! Я не могу имѣть къ тебѣ столько довѣренности, сколько имѣлъ до сихъ поръ; но все-таки не оставлю тебя. Перевѣсъ все еще склоняется на твою сторону. Какъ долго это будетъ, не могу сказать; я не обязываюсь ни къ чему; но у меня правило: дѣйствовать такъ, какъ я чувствую. И такъ я на первый разъ сдѣлаю то, чего ты отъ меня хочешь! Дай Богъ чтобъ это было къ лучшему для тебя. Теперь, или въ другое время, я приму тебя въ свой домъ, вѣря, что не буду въ этомъ раскаяваться, и что все объяснится столъ хорошо, какъ только можетъ желать человѣкъ, самый усердный къ твоему благополучію.»

Мы занимались такимъ образомъ этимъ предметомъ, столь важнымъ для моего спокойствія, со всѣмъ участіемъ, какого заслуживалъ онъ, какъ вдругъ прервало насъ происшествіе, самое ужасное, какого только я могъ опасаться. Не предувѣдомивши насъ, какъ громомъ брошенный, Г. Фалклендъ явился въ нашей комнатѣ. Послѣ я узналъ, что Г. Форестеръ остановился въ этомъ мѣстѣ, ѣхавши на встрѣчу Г. Фалкленду, съ которымъ у нихъ назначено было свиданіе на ближайшей почтовой станціи, Г. Форестеръ задержанъ былъ въ трактирѣ, въ которомъ мы находились, нашимъ разговоромъ, заставившимъ его позабыть объ условномъ свиданіи, между тѣмъ какъ Г. Фалклендъ, не нашедъ его въ назначенномъ мѣстѣ, не останавливаясь поѣхалъ по дорогѣ къ дому своего брата. Но для меня эта встрѣча была въ то время дѣломъ самымъ неизвѣстнымъ. Въ минуту, я увидѣлъ напередъ ужасную цѣпъ бѣдствій, которыя должно было навлечь это происшествіе. Въ глазахъ Г. Фалкленда, свиданіе мое съ его родственникомъ должно было казаться не дѣломъ случая, а слѣдствіемъ предварительнаго условія. Я совершенно удалился отъ пути, по которому долженъ былъ ѣхать, и былъ на дорогѣ, которая вела къ дому Г. Форестера. Что онъ долженъ былъ подумать объ этомъ? Какую онъ могъ предположить причину того, что здѣсь видѣлъ меня? Сказавъ истину, то есть, что я былъ здѣсь безъ намѣренія, просто потому, что заблудился, я показался бы самымъ безстыднымъ лжецомъ. И такъ, я найденъ на единѣ съ человѣкомъ, съ которымъ столь строго запрещено мнѣ было имѣть сношенія. По обстоятельствамъ, настоящее свиданіе наше было далеко различно отъ тѣхъ сношеній, которыя уже безпокоили столько Г. Фалкленда. Тогда онѣ происходили открыто, безъ тайны, по этому можно было думать, что онѣ предметомъ своимъ не имѣли ничего, требующаго скрытности. Но свиданіе настоящее, если предположить его условленнымъ, не только имѣло всѣ признаки скрытности, но должно было вдвойнѣ дѣлать меня виновнымъ передъ моимъ господиномъ. Сношеніе съ господиномъ Форестеромъ запрещено мнѣ было съ самыми ужасными угрозами; и Г. Фалклендъ не могъ не знать, какое глубокое впечатлѣніе произвели онѣ на мое воображеніе; слѣдовательно такая встрѣча не могла быть условлена для какого нибудь обыкновеннаго предмета. Таково было мое преступленіе: такое страшное безпокойство должно было произвести мое присутствіе въ этомъ мѣстѣ; я могъ надѣяться, что и наказаніе, какое понесу за него, будетъ соразмѣрно съ нимъ. Угрозы Г. Фалкленда еще отзывались въ моихъ ушахъ, и я былъ совершенно безъ ума отъ страха.

Поведеніе одного и того же человѣка иногда можетъ бытъ столько различно въ нѣкоторыхъ обстоятельствахъ, что его невозможно изъяснить. Казалось, что страсти Г. Фалкленда были совершенно спокойны при этомъ случаѣ, столь ужасномъ для него. Съ минуту онъ былъ нѣмъ отъ удивленія; глаза его, казалось, помрачились; но спустя минуту онъ совершенно былъ спокоенъ и владѣлъ собою. Если бы не такъ, то не сомнѣваюсь, что я рѣшился бы на объясненіе, и соединилъ бы въ немъ столько искренности и убѣдительности, что она могла бы произвести дѣйствіе, для меня выгодное. Но въ этомъ случаѣ я оставался совершенно покорнымъ; и теперь, какъ прежде, я уступилъ оглушительному дѣйствію изумленія. Я едва смѣлъ дышать и смотрѣлъ на все взоромъ безпокойнымъ, безсмысленнымъ. Г. Фалклендъ спокойно приказалъ мнѣ возвратиться въ домъ и взять съ собою слугу, пріѣхавшаго съ нимъ. Я повиновался, не сказавъ ни слова.

Въ послѣдствіи времени я узналъ, что онъ разспрашивалъ Г. Форестера о малѣйшихъ обстоятельствахъ нашей встрѣчи и что послѣдній, видя, что дѣло открыто, и слѣдуя своему чистосердечію, разсказалъ Г. Фалкленду все происходившее, не умолчавъ и замѣчаній, которыя заставила его сдѣлать моя довѣренность. Г. Фалклендъ отвѣчалъ ему на это выученнымъ, двусмысленнымъ молчаніемъ, дѣйствіе котораго вовсе не было для меня выгодно въ предубѣжденномъ уже умѣ Г. Форестера. Это молчаніе, частію было слѣдствіемъ неизвѣстности и затрудненія, въ которыхъ онъ находился, а можетъ быть оно было и намѣренное, чтобы произвести то дѣйствіе, какого должно было непремѣнно ожидать отъ него. Г. Фалклендъ отнюдь не былъ далекъ отъ того, чтобъ утверждать предубѣжденіе противъ добраго имени такого человѣка, который могъ когда нибудь обезславить его собственное.

Что касается до меня, я поѣхалъ въ домъ, потому что противиться было невозможно. Г. Фалклендъ съ намѣреніемъ, которому онъ умѣлъ дать просто видъ случая, позаботился послать со мною караульнаго. Мнѣ казалось, что я былъ заведенъ въ одну изъ тѣхъ славныхъ въ исторіи деспотизма темницъ, въ которыхъ упасть несчастной жертвы оставалась навсегда неизвѣстною. Я видѣлъ себя преданнымъ волѣ человѣка, жестокость котораго довела до высшей степени мое неповиновеніе. Случались минуты, въ которыя я забавлялъ себя самыми блестящими химерами; я мечталъ объ удовольствіяхъ знатности, почестяхъ, окружающихъ меня на моемъ поприщѣ. И съ кѣмъ не бывало этого? особенно, кто родился съ воображеніемъ столь живымъ и душою столь пламенною, какъ моя? Эти веселыя перспективы закрылись навсегда, я упалъ, при вступленіи на путь, на которомъ столь долгое время воображеніе представляло мнѣ невыразимыя радости; моя смерть, можетъ быть, отсрочена была только на нѣсколько часовъ, я сдѣлался жертвою, принесенною виновной совѣсти; я могъ быть изглаженъ изъ списка живыхъ, и участь моя осталась бы покрытою вѣчною тайной; человѣкъ, который готовъ былъ присоединить мое убійство къ прежнимъ своимъ преступленіямъ, на другой бы день явился въ общество, и встрѣтилъ бы еще рукоплесканія и удивленіе людей.

Среди всѣхъ этихъ страшныхъ образовъ, одна мысль облегчала нѣсколько мои страданія: это воспоминаніе страннаго и неизъяснимаго спокойствія, показаннаго Г. Фалклендомъ въ ту минуту, когда онъ нашелъ меня наединѣ съ Г. Форестеромъ. Я обманывалъ себя: я очень хорошо зналъ, что это спокойствіе скоро пройдетъ и что за нимъ послѣдуетъ страшная буря. Но человѣкъ, подобно мнѣ, преслѣдуемый страхомъ, цѣпляется за малѣйшій прутикъ. Я говорилъ себѣ: чѣмъ менѣе должно продолжаться это спокойствіе, тѣмъ скорѣе должно имъ воспользоваться. Я не могъ переносить мысль, что страхъ мой оправдается, можетъ быть, по недостатку съ моей стороны дѣятельности и смѣлости. Однимъ словомъ, потому самому, что я боялся мщенія Г-на Фалкленда, я рѣшился на то, что могло сдѣлать его еще неумолимѣе, и однимъ разомъ выйти изъ ужасной неизвѣстности. Прибавьте къ этому, что я уже сообщилъ о своемъ положеніи господину Форестеру и что онъ далъ мнѣ положительное обѣщаніе покровительства. Мысль эта легко мнѣ представлялась и я почерпалъ въ ней ободреніе и утѣшеніе въ своемъ отчаянномъ положеніи. Побужденный этими размышленіями, я рѣшился написать къ Г. Фалкленду письмо, не разсудивъ, что, если онъ замышляетъ противъ меня кровавое мщеніе, то письмо мое еще болѣе понудитъ его къ нему.

Милостивѣйшій Государѣ!

«Я рѣшился оставить вашу службу: мы оба должны желать этой мѣры. Я сдѣлаюсь, какъ и справедливость требуетъ, господиномъ своихъ дѣйствій, а вы освободитесь отъ присутствія человѣка, на котораго не можете смотрѣть безъ отвращенія!!

«За что вы хотите подвергнутъ меня вѣчному наказанію? За что хотите погасить страданіями и отчаяніемъ всѣ надежды моей юности? Посовѣтуйтесь съ человѣколюбивыми правилами, которыя видны во всѣхъ вашихъ дѣйствіяхъ, не дѣлайте меня, умоляю васъ, предметомъ безполезной жестокости. Сердце мое проникнуто къ вамъ благодарностію за всѣ ваши милости. Простите моему искреннему раскаянію ошибки въ моихъ поступкахъ. Жизнь мою въ вашемъ домѣ я считаю счастливѣйшимъ временемъ, по вашей благотворительности и великодушію. Никогда не забуду, чѣмъ вамъ обязанъ и никогда не буду неблагодарнымъ.

Остаюсь вашъ,

Милостивый государь, Признательнѣйшій, уважающій васъ и вамъ преданный слуга Калебъ Вилліамсъ.»

Такъ провелъ я вечеръ этого незабвеннаго въ моей жизни дня. Какъ Г. Фалклендъ еще не возвращался, хотя его ожидали ежеминутно, то я вздумалъ сказаться утомленнымъ, чтобъ избѣжать свиданія съ нимъ. Я легъ въ постель. Утромъ въ слѣдующій день, я узналъ, что онъ возвратился уже очень поздно, спрашивалъ обо мнѣ и, узнавъ, что я уже въ постели, не говорилъ болѣе ничего. Довольный этимъ извѣстіемъ, я сошелъ въ залу для завтрака, и въ ожиданіи Г. Фалкленда занимался приведеніемъ въ порядокъ книгъ. Спустя нѣсколько времени, послышались въ коридорѣ его шаги, которые я умѣлъ тотчасъ у знавать. Вдругъ онъ остановился, и я услышалъ, что онъ съ кѣмъ-то говорилъ, тономъ довольно твердымъ, хотя понизивъ нѣсколько голосъ; но частое повтореніе моего имени дало мнѣ знать, что онъ говоритъ обо мнѣ. Тогда, сообразно съ принятымъ мною планомъ, я положилъ письмо свое на столѣ, на томъ мѣстѣ, у котораго обыкновенно онъ садился, и вышелъ изъ залы въ то самое время, когда онъ входилъ въ нее другою дверью. Въ ожиданіи слѣдствій, я удалился въ маленькій кабинетъ, подлѣ библіотеки.

Не болѣе, какъ черезъ три минуты я услышалъ голосъ Г. Фалкленда; онъ звалъ меня. Я вошелъ въ библіотеку, въ которой онъ находился. "Вотъ твое письмо, « сказалъ онъ, бросая его передо мною. Онъ имѣлъ видъ человѣка, замышляющаго что-то ужасное и между тѣмъ старающагося принять видъ хладнокровія и безчувственности. Я не могу представить себѣ вида, болѣе способнаго внушить ужасъ или безпокойства въ того, кто смотрѣлъ на него.

„Мальчишка, продолжалъ онъ, я думаю, ты показалъ уже мнѣ всѣ свои штуки и комедія должна кончиться. Ты однако жъ научилъ меня кое-чему своею глупостію; вмѣсто того, чтобы болѣе мучить себя, я раздавлю тебя; какъ сдѣлалъ бы это со всякимъ негоднымъ насѣкомымъ, возмутившимъ мое спокойствіе.

Кажется, ты самъ рѣшилъ свою участь. Я почти увѣренъ, что ты не будешь доволенъ тѣмъ, что не довелъ меня до крайнихъ мѣръ. Впрочемъ можешь попытаться. Тебѣ остается только съ терпѣніемъ переносить то, что тебя ожидаетъ. Я теперь совершенно равнодушенъ ко всему, что бы ни пришлось тебѣ терпѣть; но я не нахожу удовольствія въ твоихъ страданіяхъ. Если будетъ возможно, я тебя оставлю. Я не знаю причины вчерашняго свиданія твоего съ Г. Форестеромъ, можетъ быть, оно было случайное; но, какъ бы ни было, я никогда его не забуду. Ты здѣсь пишешь мнѣ, что хочешь оставить мою службу. Мой отвѣтъ: ты оставишь ее развѣ съ жизнію. Если ты сдѣлаешь покушеніе на это, то оно будетъ такая глупость, которую ты будешь проклинать вовсю свою жизнь. Такова моя воля; противишься ей не-возможно. Минута, въ которую ты ослушается меня въ этомъ отношеніи, прекратитъ твое сумазбродство. Можетъ быть положеніе твое очень жалко; но это твое дѣло. Я знаю только, что отъ тебя зависитъ попрепятствовать ему быть еще хуже: ни время, ни обстоятельства не могутъ сдѣлать его лучшимъ. Не думай, чтобы я боялся тебя. Я подъ такой броней, противъ которой всѣ твои стрѣлы безсильны. Я ископалъ пропасть подъ твоими ногами, и куда бы ты ни подался, впередъ или назадъ, вправо или влѣво, она вездѣ готова поглотишь тебя. Упавши въ нее одинъ разъ, сколько бы ты ни просилъ помощи, ни одинъ человѣкъ на землѣ не услышитъ тебя; составь какую хочешь вѣроятную исторію, даже разскажи истинную, если угодно, весь міръ обнаружитъ къ тебѣ омерзеніе, какъ къ самому низкому лжецу. Невинность твоя не послужитъ тебѣ ни къ чему; я смѣюсь надъ такой слабой защитой. Я тебѣ говорю это: можешь мнѣ повѣрить. Ужели ты не знаешь, несчастный, прибавилъ онъ, вдругъ перемѣнивъ тонъ и ударивъ ногою въ землю, что я поклялся, за какую бы ни было цѣну, сохранить свое доброе имя, которое для меня дороже вселенной и всѣхъ ея обитателей, вмѣстѣ взятыхъ. И ты вообразилъ, что можно коснуться его! Послушай, злое пресмыкающееся, оставь борьбу съ силою непреодолимою.“ Объ этомъ мѣстѣ моей исторіи болѣе всего я не могу вспомнить безъ досады. Какъ это случилось, что я еще разъ былъ совершенно покоренъ властительнымъ тономъ Г. Фалкленда и не имѣлъ силы произнести ни одного слова?

Читатель будетъ имѣть случай впослѣдствіи видѣть, во многихъ обстоятельствахъ, что я не имѣлъ недостатка ни въ способности придумывать средства, ни въ смѣлости оправдать себя. Преслѣдованіе дало наконецъ душѣ моей твердость и научило меня быть человѣкомъ. Но въ настоящемъ случаѣ, я былъ оглушенъ, смѣшанъ, нѣмъ отъ ужаса и нерѣшимости.

Слышанныя мною слова были внушены истиннымъ безуміемъ и произвели во мнѣ тоже. Они рѣшили меня, сдѣлать то самое, что мнѣ запрещено было съ такими страшными угрозами и тотчасъ же бѣжать изъ дома моего господина. Я не могъ объясниться съ нимъ, но не могъ болѣе переносить постыднаго ига, которое налагалъ онъ на меня. Напрасно, разумъ говорилъ мнѣ, какъ безразсудна мѣра, принятая необдуманно, безъ приготовленія: разумъ не имѣлъ болѣе силы надъ моею душей. Мнѣ казалось, что я могу со всѣмъ хладнокровіемъ разсмотрѣть всѣ возраженія противъ моего предпріятія, видѣть, что благоразуміе, истина и здравый смыслъ были на ихъ сторонѣ, и въ заключеніе сказать: я увлекаюсь руководителемъ сильнѣйшимъ васъ.

Я не откладывалъ на долго исполненія того, на что рѣшился такъ скоро. Тотъ же самый вечеръ я назначилъ временемъ побѣга. Можетъ быть и этого краткаго времени было бы достаточно для размышленія, Но всякое размышленіе было безполезно; я рѣшился, и каждая протекавшая минута увеличивала невыразимое нетерпѣніе, быть на свободѣ. Для исполненія своего предпріятія, я выбралъ часъ утра. Я тихо вышелъ изъ моей комнаты; прошелъ небольшой переходъ до двери въ садъ; прошелъ садъ до перегородки, раздѣлявшей липовую алею и тропинку изъ дома.

Я едва могъ вѣрить своему счастію, видя, что столько успѣлъ въ исполненіи своего намѣренія, не встрѣчая никакого препятствія. Страшные образы, непрестанно являвшіеся моимъ глазамъ отъ угрозъ Г. Фалкленда, заставляли меня бояться быть открытымъ и остановленнымъ на каждомъ шагу; хотя увлекавшая меня страсть заставляла подаваться впередъ съ отчаянною рѣшимостію. Вѣроятно, онъ слишкомъ полагался на дѣйствіе угрозъ, которыя дѣлалъ онъ мнѣ тономъ столь сильнымъ, что не счелъ нужнымъ взять никакой предосторожности противъ подобнаго покушенія съ моей стороны. Что касается до меня, то восхищенный своимъ счастіемъ, я выводилъ изъ него благопріятныя предзнаменованія для совершеннаго успѣха моего предпріятія.

Глава II.

Прежде всего мнѣ пришло въ голову держаться большой дороги и взять мѣсто въ первой публичной каретѣ на пути къ Лондону. Здѣсь я считалъ себя болѣе безопаснымъ отъ поисковъ, если бы Г. Фалклендъ вздумалъ преслѣдовать меня, и не сомнѣвался, что въ скоромъ времени могу найти въ столицѣ выгодное мѣсто для себя и для своихъ талантовъ. Къ господину Форестеру я думалъ прибѣгнуть не иначе, какъ въ крайности, когда буду имѣть нужду въ прямомъ покровительствѣ противъ силы и преслѣдованія. Я не имѣлъ той опытности и знанія людей, которое одно можетъ насъ сдѣлать изобрѣтательными въ средствахъ, или, по крайней мѣрѣ, способными оцѣнивать тѣ, которыя въ нашей власти.

Устроивши свой планъ, съ сердцемъ полнымъ радости, я слѣдовалъ по излучистой тропинкѣ, на которой находился. Ночь была мрачная; падалъ мелкій дождикъ; но я едва замѣчалъ это; никогда небо не казалось мнѣ яснѣе, блистательнѣе. Я едва касался земли. „Я свободенъ, повторялъ я самъ себѣ тысячу разъ. Что мнѣ теперь до опасностей и безпокойствъ? Я чувствую, что я свободенъ, чувствую, что всегда буду свободнымъ. Есть ли такое могущество, которое бы имѣло право умертвить человѣка, когда всѣ способности существа его велятъ ему жить?“ Съ ужасомъ и негодованіемъ взиралъ я теперь на постыдное рабство, въ которомъ былъ доселѣ. Я болѣе не чувствовалъ ненависти къ виновнику моихъ несчастій. Я ощущалъ только сожалѣніе къ участи, на которую казался онъ осужденнымъ.

Въ продолженіе этой ночной экспедиціи, душа моя была объята непрестаннымъ энтузіазмомъ, полна мужества и самоувѣренности; страхъ, который чувствовалъ я въ то время, не производя во мнѣ ощущенія болѣзненнаго или скорбнаго, держалъ меня только въ пріятномъ безпокойствѣ. Чрезъ три часа, безъ всякаго приключенія, я пришелъ въ деревню, въ которой надѣялся занять мѣсто въ публичной каретѣ до столицы. Въ такую раннюю пору, все было спокойно, ни одинъ звукъ человѣческій не поражалъ моего слуха. Съ большимъ трудомъ успѣлъ я войти на дворъ гостинницы, гдѣ нашелъ мальчика, чистившаго лошадей. Я получилъ отъ него непріятную вѣсть, что такъ какъ дилижансъ ходитъ по этой дорогѣ только три раза въ недѣлю, то его можно бы ожидать не прежде, какъ въ шесть часовъ слѣдующаго утра.

Это извѣстіе нѣсколько начало умѣрять упоеніе, которому предавался я съ той минуты, какъ оставилъ домъ Г. Фалкленда. Всѣ наличныя деньги мои состояли не болѣе, какъ въ одинадцати гинеяхъ: въ наслѣдство отъ отца осталось мнѣ ихъ около пятидесяти, но эта сумма была въ такомъ мѣстѣ, изъ котораго я не могъ ее взять вдругъ, и я думалъ даже, что лучше вовсе отказаться отъ нея, нежели требуя ее назадъ, подвергаться опасности указать Г. Фалкленду свои слѣды, чего я болѣе всего долженъ былъ бояться. Ничего столько не желалъ я, какъ уничтожить всякое средство къ сношенію между нами въ будущемъ, такъ, чтобы онъ не зналъ даже о моемъ существованіи, и чтобъ я, съ своей стороны, не слышалъ даже его имени.

Я чувствовалъ, что въ моихъ обстоятельствахъ не должно было пренебрегать экономіей, не будучи въ состояніи предвидѣть замедленій или препятствій, которыя могли бы встрѣтиться моему намѣренію, если бы я и прибылъ въ Лондонъ. По этой и еще по другимъ причинамъ, я считалъ необходимымъ слѣдовать первому своему плану — путешествовать въ дилижансѣ; мнѣ оставалось послѣ этого только распорядишься такъ, чтобъ двадцати-четырехъ-часовая отсрочка, по какой нибудь несчастной встрѣчѣ не сдѣлалась для меня новымъ источникомъ бѣдствій. Неблагоразумно было провести все это время въ деревнѣ, въ которой я находился; я не могъ также рѣшиться итти далѣе по большой дорогѣ. Вслѣдствіе всего этого я рѣшился пойти проселочной дорогой, которая хотя сначала и удалялась, казалось, отъ предположеннаго мною пути, но выходя на другую перекрестную дорогу, давала мнѣ возможность, въ тотъ же день, къ вечеру, достигнуть одного города, въ 12 миляхъ отъ столицы.

Распорядившись такимъ образомъ на этотъ день, и будучи убѣжденъ, что планъ мой былъ самый сообразный съ обстоятельствами, я оставилъ всѣ безпокойства и позволилъ себѣ развлекаться тѣмъ, что встрѣчалось мнѣ на пути. Я то останавливался, то опять продолжалъ путь; то легши на берегу ручейка, предавался сладостнымъ мечтамъ; то разсматривалъ различные виды, представлявшіеся моимъ глазамъ одни за другими. Утренній туманъ разсѣялся и небо было чисто. Съ этою живостію воображенія, которая характеризуетъ юность, я въ минуту забылъ безпокойства, долгое время бывшія неотлучными отъ меня, и будущее раскрывалось передо мной въ тысячѣ формъ, непрестанно новыхъ. Едва ли въ продолженіе всей моей жизни, имѣлъ я день, который бы доставилъ мнѣ пріятнѣйшія и разнообразнѣйшія наслажденія. Онъ представлялъ очень замѣтный, и, можетъ быть, благодѣтельный контрастъ съ опасностями, которыя ему предшествовали и сценами, за нимъ послѣдовавшими.

Вечеромъ достигнулъ я предположеннаго мѣста и спросилъ о гостинницѣ, въ которой останавливался обыкновенно дилижансъ. Въ то время, какъ я входилъ на дворъ, ко мнѣ приблизился всадникъ, въ тоже время въѣзжавшій, и спросилъ, не я ли называюсь Вилльямсомъ.

Я вошелъ въ городъ уже ночью, но замѣтилъ еще прежде этого человѣка, онъ ѣхалъ съ противной стороны и встрѣтился со мной въ полумилѣ отъ города. Онъ разсматривалъ меня съ любопытствомъ, которое было мнѣ непріятно, и, какъ мнѣ показалось, имѣлъ дурную физіономію. Не болѣе какъ чрезъ двѣ минуты послѣ нашей встрѣчи, я послышалъ за собою медленные шаги лошади. Это обстоятельство нѣсколько обезпокоило меня. Сначала я было умѣрилъ свои шаги, но какъ это ни къ чему не послужило, то я остановился, чтобъ всадникъ проѣхалъ: онъ это и сдѣлалъ; когда я взглянулъ на него, мнѣ показалось, что это былъ тотъ самый человѣкъ, котораго я прежде замѣтилъ. Онъ поѣхалъ поскорѣе и въѣхалъ въ городъ. Продолжая итти, я увидѣлъ его подлѣ кабака, гдѣ онъ пилъ пиво; но по причинѣ темноты, замѣтилъ это не прежде, какъ совершенно приблизившись къ нему. Потомъ уже я все былъ впереди, и не видѣлъ его до того времени, какъ взошелъ на дворъ гостинницы.

Приключеніе на дорогѣ на нѣсколько минутъ родило во мнѣ печальныя мысли. Но когда я сталъ размышлять болѣе, то страхъ мой показался мнѣ неосновательнымъ. Если бы я былъ преслѣдуемъ, то не иначе, какъ людьми Г. Фалкленда, а не незнакомцемъ. Но я былъ очень увѣренъ, что не видалъ этого человѣка во всю мою жизнь. Наступившая ночь совершенно успокоила меня. Наконецъ я рѣшился итти до гостинницы, гдѣ намѣренъ былъ разспросить, о чемъ было нужно.

Едва услышалъ я, при входѣ на дворъ, шаги лошади и сдѣланный мнѣ вопросъ, страхъ опять овладѣлъ много. Все, имѣвшее какую нибудь связь съ положеніемъ, отъ котораго я бѣжалъ, могло оледенить меня ужасомъ. Первою мыслію моею было бѣжать и ввѣрить свою безопасность скорости ногъ; но этого исполнить было нельзя; я замѣтилъ, что непріятель мой одинъ, и мнѣ показалось, что я могу надѣяться какъ нибудь избавиться отъ него посредствомъ твердой рѣшимости или хитрости.

Съ этою мыслію, я отвѣчалъ ему громкимъ, рѣшительнымъ тономъ, что я тотъ самый, кого онъ назвалъ. Я угадываю, прибавилъ я, за чѣмъ вы прибыли, но безполезно; вамъ бы хотѣлось отвести меня въ замокъ Г. Фалкленда, но ни что въ свѣтѣ не заставитъ меня оставить мѣсто, въ которомъ мы теперь. Я рѣшился не безъ размышленія и не безъ сильныхъ причинъ; и когда я рѣшился, то цѣлый міръ не заставитъ меня перемѣнить моего намѣренія. Я Англичанинъ, а благодаря Бога, Англичанинъ имѣетъ право быть одинъ господиномъ и судьею своихъ поступковъ.»

«Э! э! потише немножко, сказалъ онъ мнѣ. Къ чему такъ торопишься угадывать мои намѣренія и разсказывать мнѣ свои? Впрочемъ ты угадалъ, и можетъ быть, еще можно порадоваться, что мнѣ не поручено ничего хуже. А то правда, что Г. Фалклендъ надѣялся, что вы возвратитесь вмѣстѣ со мной; сверхъ того, у меня есть еще письмо къ вамъ, и, можетъ быть, прочитавши его, вы не будете столько упрямиться. Если этого недовольно, увидимъ, что еще нужно будетъ дѣлать.»

Говоря это, онъ подалъ мнѣ письмо отъ Г. Форестера, котораго онъ оставилъ, по его словамъ, въ домѣ моего господина. Вотъ оно:

Вилльямсъ!

«Братъ мой, Фалклендъ, посылаетъ за тобой подателя этого письма. Онъ надѣется, что, если посланный найдетъ тебя, ты возвратишься. Я ожидаю того же. Это очень важно для твоей чести и репутаціи. Читая это, если ты низкій, презрѣнный бездѣльникъ, можетъ быть захочешь убѣжать. Но если совѣсть твоя говоритъ тебѣ, что ты невиненъ, то ты возвратишся. Открой мнѣ, былъ ли я одураченъ тобою и, вѣря твоей искренности и простотѣ, не былъ ли я оружіемъ самаго рѣшительнаго плута. Возвратившись и оправдавши себя, ручаюсь честію, ты не только будешь имѣть свободу итти, куда тебѣ угодно, но и получишь отъ меня всякую помощь, какая только зависитъ отъ меня. Берегись! Я больше ничего не обѣщаю!

Валентинъ Форестеръ.»

Съ моею душею, горѣвшею любовью къ добродѣтели, подобное письмо могло бы возвратить меня съ однаго конца земли на другой. Душа моя была полна довѣрчивости и энергіи. Я былъ увѣренъ въ своей невинности и рѣшился доказать ее. Я соглашался быть изгнанникомъ въ мірѣ, мнѣ было даже пріятно блуждать безпомощному, съ одною надеждою на свое трудолюбіе. До тѣхъ поръ я позволялъ дѣйствовать Г. Фалкленду; я предоставлялъ ему пользоваться дарами счастія. Но моя свобода, честь моя — это другое дѣло...... «Не позволю ему, говорилъ я самъ въ себѣ, запятнать мое имя.»

Я перебиралъ въ умѣ всѣ замѣчательные случаи, бывшіе со мною въ домѣ Г. Фалкленда. Исключая происшествія съ таинственнымъ ящикомъ, я не могъ вспомнить ничего, что могло бы подать малѣйшій поводъ къ уголовному обвиненію. Въ этомъ же случаѣ, поведеніе мое, безъ всякаго сомнѣнія, заслуживало укоризну, я не вспоминалъ никогда объ немъ, не дѣлая себѣ въ тоже время живѣйшихъ упрековъ. Но я не думалъ, чтобы этотъ поступокъ можно было подвергнуть суду законовъ. Тѣмъ менѣе могъ я подумать, чтобы Г. Фалклендъ, котораго одна возможность быть открытымъ, приводила въ трепетъ, и который всего долженъ былъ надѣяться отъ моей скромности, осмѣлился когда-нибудь начать дѣло, имѣвшее столъ тѣсную связь съ причиною его непрестанныхъ мученій. Однимъ словомъ, чѣмъ больше я размышлялъ о выраженіяхъ, заключающихся въ письмѣ Г. Форестера, тѣмъ менѣе могъ вообразить себѣ сцены, къ которымъ оно нѣкоторымъ образомъ было прологомъ. Какъ бы то ни было, невозможность проникнуть скрывавшуюся въ этихъ выраженіяхъ тайну, не могла уменьшить моего мужества. Характеръ мой, казалось, совершенно перемѣнился. Какъ ни страшился я, въ какомъ ни былъ безпокойствѣ, когда смотрѣлъ на Г. Фалкленда, какъ на своего тайнаго врага, но понималъ, что обстоятельства совершенно перемѣнились; невинность и преступленіе казались мнѣ вещами самыми противоположными одна другой. Я не могъ представить себѣ, чтобы послѣднее могло восторжествовать надъ первою, по крайней мѣрѣ въ такомъ случаѣ, когда невиннаго не оставитъ собственное мужество. Любимѣйшею мечтою моей юности была добродѣтель, возвышающаяся надъ клеветою, разрушающая своею простотою коварство порока и подавляющая своего врага всѣмъ стыдомъ, которымъ онъ хотѣлъ покрыть ее. Я рѣшился не искать погибели Г. Фалкленда, но не менѣе рѣшился требовать и себѣ справедливости.