Калеб Виллиамс. Часть четвертая (Годвин) — ДО

КАЛЕБЪ ВИЛЛИАМСЪ

СОЧИНЕНІЕ В. ГОДВИНА.

Amielst the woods the leopard knows his kind; The tyger preys not on the tyger brood; Man only is the common foe of man.

Въ лѣсахъ, барсъ знаетъ барса; тигръ не отнимаетъ пищи у тигра: только человѣкъ непрестанно враждуетъ съ человѣкомъ.

Перев. съ Англійскаго С. Г.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ,

въ типографіи Александра Смирдина.

1838.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлено было въ Ценсурный Комитетъ узаконенное число экземпляровъ. С. Петербургъ, Іюня 1-го дня 1837 года.

Ценсоръ А. Никитенко.

Глава I.

При проходѣ чрезъ лѣсъ я принялъ себѣ правиломъ слѣдовать непрестанно по направленію, противоположному той сторонѣ, въ которой находилась моя прежняя тюрьма. Почти чрезъ два часа пути я достигъ границъ этого лѣснаго кантона, и прибылъ въ обработанную часть той страны. Я сѣлъ на берегу ручья, и, вынувъ изъ кармана кусокъ хлѣба, отдохнулъ нѣсколько и подкрѣпилъ себя пищею. Въ этомъ мѣстѣ я пробылъ нѣсколько минутъ для размышленія, куда итти, и нашелъ въ себѣ, какъ и прежде, почти въ подобномъ положеніи, желаніе итти въ столицу, которая, сверхъ другихъ выгодъ, представляла мнѣ вѣрнѣйшее средство къ укрытію, нежели всякое другое мѣсто. Размышляя объ этомъ, я увидѣлъ двухъ крестьянъ, идущихъ въ нѣкоторомъ отъ меня разстояніи; я спросилъ у нихъ о дорогѣ въ Лондонъ. Изъ ихъ объясненій я понялъ, что самая короткая дорога была чрезъ лѣсъ, и потому долженъ былъ приблизиться гораздо болѣе, нежели сколько позволяло мнѣ мое положеніе, къ главному городу Графства. Я не счелъ этого обстоятельства очень важнымъ. Переодѣванье мое казалось мнѣ достаточнымъ предохранительнымъ средствомъ противъ минутной опасности; вслѣдствіе этого, вмѣсто того, чтобъ итти прямою дорогою, я пошелъ но тропинкѣ, которая вела къ назначенному мѣсту.

Нѣкоторыя обстоятельства этого дня заслуживаютъ быть описанными. Въ то время, какъ я шелъ большой дорогой, по которой мнѣ должно было пройти нѣсколько миль, я замѣтилъ карету, ѣхавшую мнѣ навстрѣчу. Я подумалъ, пройти ли мнѣ ее, не говоря ничего, или сдѣлать опытъ въ своемъ новомъ ремеслѣ, голосомъ или жестомъ. Но моя нерѣшимость тотчасъ прошла, когда я узналъ карету Г. Фалкленда. Эта нечаянная встрѣча поразила меня ужасомъ, хотя, размысливъ нѣсколько хладнокровнѣе, трудно было видѣть въ ней большую опасность. Я скрылся за плетнемъ, стоявшимъ подлѣ дороги, пока карета совершенно проѣхала. Впечатлѣніе, произведенное на меня этимъ случаемъ, было столь сильно, что я не осмѣлился разсматривать — находился въ каретѣ, или нѣтъ, страшный врагъ моего спокойствія? Я увѣрялъ себя, что онъ дѣйствительно былъ въ ней. Глаза мои слѣдовали за каретою, и я вскричалъ: «Вотъ какъ пышность и удобства жизни сопутствуютъ преступленію, бѣдность и нищета составляютъ удѣлъ невинности.» Я бы не правъ былъ, воображая, что этотъ случай имѣлъ для меня въ моемъ тогдашнемъ состояніи особенную важность. Я разсказываю это обстоятельство только для того, чтобъ показать, какъ самыя малости дѣлаютъ для несчастныхъ чашу ихъ бѣдствія еще болѣе горькою. Между тѣмъ, эта мысль заняла меня только на короткое время. Несчастія мои научили меня не слишкомъ предаваться печальному удовольствію, какое находитъ человѣкъ въ жалобахъ. Когда умъ мой успокоился, я началъ размышлять о случившейся встрѣчѣ и разсматривать, могъ ли этотъ случай имѣть какое нибудь отношеніе ко мнѣ. Но сколько я ни думалъ объ немъ, не могъ открытъ ничего, что могло бы подать поводъ къ малѣйшей догадкѣ.

Ночь наступила, и я вошелъ въ хижину, находившуюся на краю деревни. Сѣвши въ углу, я попросилъ себѣ нѣсколько хлѣба и сыра. Между тѣмъ, какъ я сидѣлъ за этимъ бѣднымъ ужиномъ, вошли три или четыре крестьянина, также чтобы покушать послѣ дневныхъ трудовъ. Идея о неравенствѣ состояній есть во всѣхъ классахъ общества; и какъ моя наружность была гораздо бѣднѣе ихъ, то я счелъ за лучшее уступить мѣсто этому кабачному дворянству и удалиться въ темнѣйшій уголъ. Каково же было мое изумленіе и страхъ, когда они почти въ ту же минуту завели разговоръ обо мнѣ и когда я услышалъ, что меня, съ нѣкоторымъ легкимъ измѣненіемъ обстоятельствъ, называютъ именемъ славнаго разбойника Китъ-Вилліама. «Къ чорту этого мошенника, сказалъ одинъ изъ нихъ, кромѣ его нѣтъ другаго предмета для разговора. Клянусь душой, мнѣ кажется, что онъ заставилъ говорить о себѣ все Графство.»

— Это правда, возразилъ другой. Сегодня я былъ въ городѣ для покупки овса господину; полицейскіе служители такъ и метаются; нѣкоторые думали, что онъ пойманъ; да нѣтъ, ничего не бывало.

«Сто гиней славная вещь, сказалъ первый; я бы не бросилъ ихъ, нашедши на дорогѣ.

— Что касается до этого, отвѣчалъ тотъ, который былъ въ городѣ, — сто гиней и для меня годились бы, какъ и для всякаго другаго; однако жъ я не скажу, такъ какъ ты. Мнѣ кажется, что деньги, которыя получилъ бы я, пославши бѣднаго христіанина на висѣлицу, не пошли бы мнѣ въ пользу.

«Ба! бабушкины сказки! нужно нѣкоторымъ быть и повѣшеннымъ для того, чтобъ другіе могли жить спокойно. Сверхъ того, я простилъ бы этому бездѣльнику всѣ его мошенничества, кромѣ того, что онъ осмѣлился наконецъ обокрасть домъ своего господина. Это уже слишкомъ дурно!

— Боже мой, Боже мой! возразилъ другой, я вижу, что ты ничего не знаешь объ этомъ дѣлѣ. Я разскажу вамъ объ этомъ, какъ слышалъ въ городѣ. Сомнѣваюсь только, чтобъ онъ укралъ что нибудь у своего господина. Но слушайте. Напередъ вамъ нужно знать, что Сквайръ Фалклендъ былъ нѣкогда судимъ за убійство.

«Ну, да; мы знаемъ это.

— Хорошо же; онъ былъ невиненъ въ этомъ убійствѣ, какъ новорожденное дитя. Но кажется, что отъ этого онъ нѣсколько помѣшался, или нѣчто подобное, видите ли. Вотъ какъ Китъ-Вилліамъ...... Этотъ Китъ демонъ по хитрости и злости, какъ можете заключить изъ того, что онъ разломалъ двери своей тюрьмы не менѣе пяти разъ.... Вотъ, какъ я сказалъ, когда онъ началъ грозить своему господину, что опять отдастъ его подъ судъ по тому же дѣлу, то столько напугалъ того, что нѣсколько разъ получалъ отъ него большія суммы денегъ. Это было до тѣхъ поръ, пока наконецъ Сквайръ Форестеръ, родственникъ Фалкленда, узналъ все. Онъ, посредствомъ какой-то адской выдумки, скоро отправилъ Кита въ тюрьму. Я думаю, что онъ довелъ бы его и до висѣлицы; ибо когда два Сквайра сойдутся вмѣстѣ толковать о дѣлѣ, то ихъ не много остановитъ, какъ вы знаете то, что говоритъ законъ; или они сумѣютъ перевернутъ самый законъ по своей прихоти; я не скажу точно, какъ это бываетъ; но что до того, когда бѣдному дьяволу надѣнутъ веревку на шею "

Хотя исторія была разсказана такимъ образомъ очень положительно и обстоятельно, однако жъ она не осталась безъ возраженій. Каждая сторона поддерживала свое мнѣніе, и споръ продолжался съ упорствомъ. Наконецъ удалились всѣ вмѣстѣ, историки и комментаторы. Страхъ, объявшій меня при началѣ этого разговора, былъ чрезвычайный. Я скрытно взглядывалъ, чтобы замѣчать, не обращаетъ ли кто нибудь вниманія на меня. Я дрожалъ какъ въ судорогахъ, и сначала чуть не покусился оставить свое мѣсто и бѣжать со всѣхъ ногъ. Я жался въ свой уголъ, склонивъ голову, и по временамъ мнѣ казалось, что во всемъ составѣ моемъ происходитъ переворотъ.

Наконецъ однако же мысли мои приняли другое направленіе. Когда я увидѣлъ, что эти люди не обращали на меня ни малѣйшаго вниманія, то мысль о моемъ переодѣваніи и безопасности, которую оно доставляло мнѣ, овладѣла мною со всею силою, и я почувствовалъ родъ тайной радости, хотя еще все не смѣлъ отважиться подвергнуть себя наблюденію. Не чувствительно я дошелъ даже до того, что сталъ забавляться ихъ разсказами и увѣренностію, съ которою они были предлагаемы. Душа моя, казалось, развертывалась; я внутренно гордился хладнокровіемъ своимъ при этой сценѣ, и рѣшился продолжить и даже простертъ далѣе этотъ родъ наслажденія. Въ слѣдствіе этого, какъ только они вышли, я обратился къ своей хозяйкѣ. Это была толстая, веселая вдова, очень развязная, и спросилъ у нее: что за человѣкъ этотъ Китъ-Вилліамсъ? Она отвѣчала, что судя по тому, что она слышала объ немъ, это прекраснѣйшій молодой человѣкъ въ четырехъ Графствахъ въ окружности, и что она любитъ его отъ всего сердца за ловкость, съ какою онъ проводитъ своихъ тюремщиковъ и уходитъ сквозь каменную стѣну, какъ будто сквозь соломенную кровлю. Я замѣтилъ, что во всей этой сторонѣ ищутъ его съ такою дѣятельностію, что кажется невозможнымъ, чтобъ онъ могъ избѣгнуть отъ поисковъ. Эта мысль разсердила ее; она сказала, что теперь онъ долженъ-быть уже такъ далеко, что можетъ смѣяться надъ поисками; а если не такъ, то она отъ всего сердца желала бы, чтобы проклятіе Божіе пало на тѣхъ, которые бы измѣнили столь прекрасному молодцу и сдѣлались причиною его несчастія.

Хотя она была далека отъ подозрѣнія, что тотъ, съ которымъ говорила, былъ близъ ея; но этотъ свободный и великодушный жаръ, съ какимъ защищала она мое дѣло, причинялъ мнѣ чрезвычайное удовольствіе. Я удалился въ кухню съ этимъ чувствомъ довольства, облегчавшаго для меня труды дня и бѣдствіе моего положенія, потомъ ушелъ въ ближній сарай и, легши на солому, погрузился тотчасъ въ глубокій сонъ.

Въ полдень слѣдующаго дня, продолжая свой путь, я встрѣтилъ двухъ всадниковъ; они остановили меня, что бы разспросить объ одномъ человѣкѣ, который, по ихъ мнѣнію, непремѣнно долженъ былъ итти этою самою дорогою. По мѣрѣ того, какъ они вычисляли его признаки, я увидѣлъ съ ужасомъ, что предметомъ ихъ вопросовъ былъ я самъ. Они вошли въ точное и обстоятельное описаніе признаковъ, по которымъ можно было меня узнать. Они прибавили, что имѣютъ сильныя причины думать, что меня видѣли вчера еще въ одномъ мѣстѣ этого Графства. Между тѣмъ, какъ они говорили, третій товарищъ ихъ, остававшійся позади, соединился съ ними, и страхъ мой до высочайшей степени увеличился, когда я узналъ въ немъ того самаго слугу Г. Форестера, который посѣщалъ меня въ тюрьмѣ за пятнадцать дней до моего побѣга. Въ эту рѣшительную минуту, я не могъ ничего лучше сдѣлать, какъ быть спокойнымъ и равнодушнымъ. По счастью, переодѣванье мое было такъ хорошо, что даже глазъ Г. Фалкленда съ трудомъ бы узналъ меня подъ нимъ. я съ давняго времени предвидѣлъ, что это средство будетъ для меня необходимо, и заранѣе старался приготовиться къ нему. Съ самой ранней юности, я имѣлъ чрезвычайную способность къ подражанію; оставивъ убѣжище Г. Раймонда, въ одеждѣ нищаго, я сталъ употреблять еще неправильный, деревенскій языкъ, къ которому прибѣгалъ тотчасъ, какъ только боялся быть замѣченнымъ, равно какъ выговоръ Ирландскій, которому имѣлъ случай научиться въ тюрьмѣ. Вотъ жалкія средства, вотъ хитрость и притворство, къ которымъ человѣкъ (заслуживающій это имя только своею гордостію и независимостію) долженъ прибѣгать иногда, чтобы избѣжать безжалостной злобы и варварскаго тиранства себѣ подобныхъ. Я употреблялъ этотъ простонародный языкъ, разговаривая въ корчмѣ, хотя и не счелъ нужнымъ упомянуть объ этомъ. Слуга Г. Форестера увидѣвъ, что его товарищи разговаривали со мною и догадываясь о чемъ, спросилъ, что они узнали. Къ тому, что я слышалъ отъ нихъ, онъ прибавилъ еще, что рѣшились не щадить ни старанія, ни издержекъ, чтобъ отыскать меня и повѣсить, и, если только я нахожусь въ какомъ нибудь углѣ Королевства, то мнѣ невозможно ускользнуть.

Такимъ образомъ, каждый новый случай болѣе и болѣе открывалъ опасность, меня окружавшую. Я почти могъ воображать, что одинъ былъ предметомъ общаго вниманія, и что всѣ вооружились для истребленія меня. Всѣ фибры мои дрожали отъ горести и ужаса. Но мысль эта, сколь ни ужасною представлялась она моему воображенію, дала только мнѣ еще болѣе энергіи для того, чтобы поступать по моему плану; я чувствовалъ въ себѣ болѣе, нежели когда нибудь, рѣшимости не оставлять добровольно поля битвы, то есть, другими словами, не отдавать своей шеи въ петлю палача, не смотря на безмѣрное превосходство надо мною враговъ. То, что случилось со мною, не перемѣнило нисколько моего намѣренія; напротивъ, я съ большимъ вниманіемъ взвѣшивалъ находившіяся въ моей власти средства къ выполненію его. Въ слѣдствіе этого я рѣшился направить свой путь къ ближайшему морскому порту, на западномъ берегу Англіи, чтобы перебраться въ Ирландію. Теперь я не могу сказать, что заставляло меня предпочесть этотъ планъ тому, который принялъ я въ началѣ. Можетъ быть мнѣ казалось, что послѣдній легче отгадать, по тому самому, что онъ долго занималъ мое воображеніе, и что принимая вмѣсто его другой, я встрѣчу болѣе запутанности въ мѣрахъ, которыя умъ мой будетъ умѣть распутать. Безъ всякаго препятствія достигнулъ я порта, въ которомъ рѣшился взойти на корабль, и, нашедъ его готовымъ поднять якорь чрезъ нѣсколько часовъ, спросилъ капитана и условился съ нимъ о моемъ проѣздѣ. Ирландія была для меня тѣмъ невыгодна, что принадлежала къ владѣніямъ Британскимъ, и слѣдственно доставляла менѣе безопасности, нежели другія земли, отдѣленныя отъ Англіи океаномъ. Судя по дѣятельности, съ какою былъ я преслѣдуемъ въ этомъ Королевствѣ, можно было думать, что остервененіе моихъ гонителей станетъ искать меня и по другую сторону канала. Не смотря на то, мнѣ отрадно было думать, что я могу хоть на шагъ удалиться болѣе отъ ужасныхъ опасностей, представленіе которыхъ мучило меня непрестанно.

Можно ли было бояться какой нибудь опасности въ краткое время, которое должно было пройти до той минуты, какъ корабль снимется съ якоря и оставитъ берега Англіи? Кажется, ни какой. Прошло еще очень не много времени между моимъ рѣшеніемъ взойти на корабль и приходомъ въ портъ, и, если гонители мои могли получить какое нибудь новое обо мнѣ извѣстіе, то не иначе, какъ за нѣсколько передъ тѣмъ дней отъ старухи. Я могъ вполнѣ надѣяться, что предупредилъ ихъ, Однако жъ, чтобы не пренебречь ни одной предосторожности, я тотчасъ взошелъ на корабль, рѣшившись не подвергаться безъ пользы какой нибудь опасной встрѣчѣ, показываясь на городскихъ улицахъ. Въ первый разъ прощался я съ родной стороной.

Глава II.

Назначенное для отплытія время наступило, и я съ минуты на минуту ожидалъ приказанія поднять якорь, какъ вдругъ мы были окликаны съ лодки, ѣхавшей отъ берега, въ которой, кромѣ гребцовъ, находилось еще двое людей. Они тотчасъ взошли на корабль. Это были служители полицейскіе. Пассажирамъ, которыхъ было шесть человѣкъ, считая и меня, приказано было вытти на палубу для осмотра. Этотъ случай невыразимо обезпокоилъ меня: я считалъ несомнѣннымъ, что именно я былъ предметомъ этого обыска. Не могло ли быть, что по какому нибудь неизъяснимому случаю узнали о моемъ переодѣваньи. Для меня гораздо опаснѣе было явиться предъ ними на сценѣ столь тѣсной, и гдѣ я прямо былъ цѣлью ихъ наблюденій, нежели являться подъ наружностію человѣка равнодушнаго къ тѣмъ, кои преслѣдовали меня, какъ это было прежде. Однако жъ присутствіе духа, не оставило меня. Мой костюмъ и Ирландскій выговоръ много обнадеживали меня, мнѣ казалось, что при помощи ихъ я могу отъ всего избавиться.

Едва вышли мы на палубу, къ величайшему моему замѣшательству, я легко могъ замѣтить, что вниманіе новыхъ пришельцовъ обращалось преимущественно на меня. Они сдѣлали нѣсколько пустыхъ вопросовъ ближайшимъ къ нимъ пассажирамъ, и потомъ, подходя ко мнѣ, спросили о моемъ имени, кто я, откуда и за чѣмъ здѣсь? Едва открылъ я ротъ для отвѣта, они оба схватили меня, говоря, что я ихъ арестантъ и увѣряя, что довольно было одного звука и признаковъ, чтобъ осудить меня предъ всѣми судилищами Англіи. Я былъ сведенъ съ корабля и брошенъ въ лодку, въ которой они приплыли, гдѣ они посадили меня между собою, какъ будто для того, чтобъ воспрепятствовать мнѣ прыгнуть въ море.

Теперь я не сомнѣвался, что нахожусь опять во власти Г. Фалкленда, и мысль эта была для меня самая горестная, какую только можно представить. Избѣжать его преслѣдованій, избавиться отъ его тиранства — къ этому стремились всѣ силы моего ума; неужели это было выше усилій человѣческихъ? Неужели могущество врага моего наполняло все пространство, и взоръ его могъ проникать сквозь всѣ переодѣванья? Неужели онъ похожъ на то таинственное существо, отъ мести котораго не скроютъ насъ упавшія на насъ горы? Ни что болѣе этой мысли не можетъ повергнуть душу въ отчаяніе. Но здѣсь дѣло шло не о томъ, чтобъ умствовать, или разбирать какой нибудь членъ вѣры; я не могъ найти облегченія, ни явно отказавшись вѣритъ ему, ни теряясь тайно въ непостижимости самой мысли объ немъ. Это была вещь ощутительная для чувствъ; я чувствовалъ, что когти тигра вонзены были въ мое сердце.

Но хотя это впечатлѣніе было сначала слишкомъ сильно и вело съ собою обыкновенныхъ спутниковъ своихъ страхъ и малодушіе; умъ мой, однако жъ, какъ будто по машинальному движенію началъ разсчитывать разстояніе между пристанью и городомъ, въ которомъ находилась моя тюрьма, равно какъ и различные случаи къ побѣгу, которые могло мнѣ доставить столь большое пространство. Первая моя забота была остерегаться, чтобы не открыть кто я былъ въ самомъ дѣлѣ. Могло быть, что я схваченъ по какимъ нибудь маловажнымъ признакамъ, и что по своей правотѣ столько же легко буду освобожденъ, какъ и взятъ. Могло даже быть, что я арестованъ по ошибкѣ, и что этотъ случай не имѣлъ ни малѣйшаго отношенія къ преслѣдованію со стороны Г. Фалкленда. Во всякомъ случаѣ, я долженъ былъ ожидать объясненій, а не объясняться самъ.

Я скоро ощутилъ выгоды этого рѣшенія. Въ продолженіе пути отъ корабля до города я не произнесъ ни слова. Спутники мои дѣлали свои замѣчанія на мою упрямую молчаливость, говоря, что она ни къ чему не послужитъ; что я непремѣнно буду повѣшенъ, потому что никогда не видано, чтобы воръ, ограбившій курьера Его Величества, могъ отъ этого избавиться. Легко можно представить, какое облегченіе доставили мнѣ эти слова, однако жъ я по прежнему хранилъ молчаніе. Изъ дальнѣйшихъ разговоровъ ихъ узналъ я, что, дней за десять, два Ирландца украли чемоданъ у курьера, ѣхавшаго изъ Едимбурга въ Лондонъ; что одинъ изъ нихъ уже пойманъ, а я схваченъ по подозрѣнію. Они стали описывать послѣдняго, и хотя онъ во многомъ существенно отличался отъ меня, какъ я послѣ узналъ, но они находили между нами совершенное сходство. Извѣстность, что я схваченъ по ошибкѣ, избавила меня отъ страшной тяжести. Я былъ увѣренъ, что могу доказать свою невинность предъ всякимъ судомъ въ Королевствѣ; и непріятность видѣть низпровергнутыми свои предпріятія и быть принужденнымъ отказаться отъ намѣренія оставить Англію, въ сравненіи съ обстоятельствами, какихъ я могъ опасаться, было несчастіе довольно еще сносное.

Тотчасъ по выходѣ на берегъ, меня отвели къ мирному судьѣ. Онъ былъ нѣкогда капитаномъ Карбоньерскаго судна; но будучи несчастливъ въ своихъ дѣлахъ, онъ оставилъ эту странническую жизнь, и нѣсколько лѣтъ уже пользовался честію быть однимъ изъ представителей особы Его Величества. Насъ заставили нѣсколько времени подождать въ чемъ-то, похожемъ на переднюю, пока его знатности будетъ досужно дать намъ аудіенцію. Люди, меня приведшіе, были совершенно свѣдущи въ своемъ ремеслѣ и всѣми силами старались воспользоваться этимъ промежуткомъ времени, чтобы обыскать меня, въ присутствіи двухъ слугъ его милости. Они нашли у меня пятнадцать гиней и еще нѣсколько мелкихъ денегъ, и требовали, чтобы я совершенно раздѣлся, дабы осмотрѣть, не скрыто ли у меня гдѣ банковыхъ билетовъ. Бѣдныя рубища, составлявшія мою одежду, они перебирали одно по другомъ, по мѣрѣ того, какъ я ихъ скидывалъ, и ощупывали ихъ, чтобъ увѣриться, не зашиты ли у меня гдѣ нибудь вещи, которыхъ они искали. Я подвергнулся всему безъ ропота. Вѣроятно, слѣдствія были бы тѣ же самыя и въ противномъ случаѣ; между тѣмъ эта краткая форма судебная была очень согласна съ моими видами, такъ какъ главнымъ моимъ желаніемъ было, сколько можно, скорѣе вырваться изъ когтей почтенныхъ особъ, подъ надзоромъ которыхъ я находился.

Едва эта операція кончилась, какъ мы были позваны въ комнату его знатности — судьи. Обвинители мои сказали: что они получили приказаніе отправиться въ городъ ***, по извѣстію, что одинъ изъ воровъ Единбургскаго чемодана тамъ, и схватили меня на кораблѣ, готовомъ отправиться въ Ирландію.

«Очень хорошо, сказалъ мирный судья, вы такъ говорите; посмотримъ теперь, что скажетъ этотъ молодчикъ о своей особѣ. Ну, молодецъ, какъ тебя зовутъ? и откуда ты, — угодно сказать?»

Отвѣтъ на этотъ вопросъ былъ уже у меня готовъ; съ той самой минуты, какъ только узналъ я, въ чемъ обвиняютъ меня, я рѣшился, по крайней мѣрѣ на время, оставитъ Ирландскій выговоръ и говорить своимъ языкомъ, Я уже сдѣлалъ это въ нѣсколькихъ словахъ, сказанныхъ мною проводникамъ моимъ въ прихожей; это нечаянное превращеніе привело ихъ въ замѣшательство; но они зашли уже слишкомъ далеко, для того, чтобъ воротиться назадъ съ местію. И такъ я отвѣчалъ судьѣ, что я не Ирландецъ и даже никогда не бывалъ въ этой землѣ, что я природный Англичанинъ. Этотъ отвѣтъ заставилъ справиться съ объявленіемъ, въ которомъ описаны были мои признаки и которымъ руководствовались схватившіе меня. Объявленіе прямо говорило, что виновный долженъ быть Ирландецъ. Замѣчая, что судья въ недоумѣніи, я счелъ, что этою минутою должно было воспользоваться, для дальнѣйшаго оправданія при помощи того же средства. Я сослался на самую бумагу и далъ ему замѣтить, что объявленіе не можетъ относишься ко мнѣ, ни касательно роста, ни другихъ обстоятельствъ. Но увы! лѣта и цвѣтъ волосъ были означены совершенно мои; притомъ судьи не имѣютъ привычки, какъ я узналъ отъ его милости, затрудняться подобными бездѣлицами и позволять мошеннику избѣжать веревки, по маловажной ошибкѣ въ нѣсколькихъ дюймахъ его роста. Если человѣкъ слишкомъ малъ, то нѣтъ лучше этого средства вытянуть его, говорилъ онъ. Правда, по отношенію ко мнѣ недочетъ былъ въ обратномъ смыслѣ; но его честь не хотѣлъ упустить случая сказать острое словцо. Однако жъ онъ былъ въ замѣшательствѣ, какъ поступить.

Спутники мои замѣтили это и начали трепетать, отчаиваясь получить награду, которую часа за два они считали столь вѣрною, какъ будто имѣли уже ее въ карманѣ. Имъ показалось надежной спекуляціей держать меня до настоящаго рѣшенія дѣла, потому что если бы наконецъ и оказалось, что они ошиблись, то нѣчего было бояться, чтобы бѣднякъ, такой оборванный какъ я, сталъ требовать удовлетворенія и вознагражденія за убытки. Въ слѣдствіе этого, они убѣждали судью помочь ихъ добрымъ намѣреніямъ. Они представили ему, что доказательства, конечно, не такъ рѣшительны, какъ бы имъ хотѣлось, но многія обстоятельства заставляютъ смотрѣть на меня, какъ на человѣка подозрительнаго; что въ ту минуту, когда я былъ выведенъ къ нимъ на палубѣ корабля, я коверкалъ слова совершенно по Ирландски, и что потомъ вдругъ оставилъ этотъ выговоръ такъ, что и слѣдовъ его не осталось въ моемъ языкѣ, что обыскивая меня, они нашли при мнѣ пятнадцать гиней; а какимъ образомъ бѣдный нищій, какимъ я казался, могъ честными средствами пріобрѣсти пятнадцать гиней; что, кромѣ того, заставляя меня раздѣваться, они видѣли, что, не смотря на мои лоскутья, кожа у меня гораздо тонше и глаже, нежели какъ обыкновенно бываетъ у людей моего класса. Наконецъ, бѣдный нищій, никогда не бывавшій въ Ирландіи, какую могъ бы имѣть нужду всходить на корабль, чтобы плыть въ эту страну? Яснѣе дня было видно, что я такой человѣкъ, котораго должно задержать. Эти заключенія, соединенныя съ миганьемъ глазъ и нѣкоторыми другими знаками, сдѣланными истцами мирному судьѣ, тотчасъ склонили послѣдняго на ихъ сторону. Онъ рѣшилъ, что я долженъ быть отправленъ въ Варвичь, гдѣ находился въ это время другой воръ подъ стражей, и поставленъ съ нимъ на очныя ставки, и что, если послѣ этого я оправдаюсь ясно и удовлетворительно, то меня освободятъ. Ничего не могло для меня быть ужаснѣе этого приговора. Мнѣ, вооружившему противъ себя всю страну, подверженному столь бѣшеному и дѣятельному гоненію, видѣть себя теперь влекомымъ въ средину Королевства, не имѣя возможности приспособиться къ обстоятельствамъ, и подъ непосредственнымъ надзоромъ двухъ служителей правосудія. Это рѣшеніе поразило меня столько же, какъ бы я выслушалъ свой смертный приговоръ. Я сильно возражалъ противъ несправедливости этого опредѣленія. Я представлялъ судьѣ очевидную невозможность того, чтобъ я былъ лице, означенное въ объявленіи. Въ немъ говорилось объ Ирландцѣ, а я не былъ Ирландецъ, оно указывало на человѣка, который ниже меня ростомъ; а изъ всѣхъ обстоятельствъ менѣе всего можно было обмануться въ этомъ. Не было никакой причины держать меня долѣе подъ стражей. Я и то имѣлъ уже несчастіе оставить свой путь и потерять деньги, заплаченныя мною за переѣздъ, по торопливости этихъ господъ схватить меня. Я представлялъ, что въ моихъ обстоятельствахъ, малѣйшее замедленіе было для меня важно, что нельзя болѣе обидѣть меня, какъ послать арестантомъ въ другой конецъ Королевства, не позволивъ продолжать моего пути.

Всѣ возраженія мои были тщетны. Судьѣ было совсѣмъ не по нраву слышать такой языкъ отъ человѣка, носящаго нищенское платье. Онъ заставилъ бы меня молчать еще среди моей рѣчи, за мою дерзость, но я говорилъ съ такою быстротою и жаромъ, которыхъ онъ не могъ остановить. И такъ должно было ожидать, пока я кончу. Тогда онъ сказалъ мнѣ, что все это болтанье ни къ чему не служитъ, и что я лучше бы сдѣлалъ, если бъ не былъ столько наглъ. Очевидно, что я бродяга, человѣкъ подозрительный. Нѣмъ болѣе обнаруживалъ я желанія уйти, тѣмъ болѣе онъ имѣлъ причинъ удерживать меня. Сверхъ того, можно было думать еще, что я дѣйствительно тотъ самый преступникъ, котораго ищутъ, а если не такъ — то онъ не сомнѣвался, что я еще хуже; какой нибудь браконеръ или, почему знать? можетъ быть и убійца. Онъ только припоминалъ, что когда-то видѣлъ уже меня въ судѣ по дѣлу этого рода. Нельзя было сомнѣваться, что я какой-нибудь злодѣй. Его волѣ предоставлено было отослать меня — или въ рабочій домъ, какъ человѣка, отказывающагося отъ признанія, или въ Варвичъ: только по естественной своей добротѣ онъ оказывалъ снисхожденіе. Я могъ быть увѣренъ, что такимъ образомъ не могу вырваться изъ его рукъ. Для службы Его Величеству, выгоднѣе было бы повѣсить такого мошенника, какого онъ подозрѣвалъ во мнѣ, нежели быть не кстати сострадательнымъ ко всѣмъ нищимъ въ Королевствѣ.

Видя, что нельзя ничего сдѣлать съ человѣкомъ, столь сильно занятымъ своимъ достоинствомъ и важностію, равно какъ и моимъ ничтожествомъ, я потребовалъ, по крайней мірѣ возвращенія денегъ, взятыхъ у меня. На это согласились. Можетъ быть его милость началъ подозрѣвать, что онъ зашелъ уже слишкомъ далеко въ томъ, что сдѣлалъ, и отъ этого былъ болѣе расположенъ послабить эту постороннюю формальность. Проводники мои не воспротивились этой снисходительности по причинѣ, которая видна будетъ въ послѣдствіи. Какъ бы то ни было, судья не упустилъ случая похвалиться своею милостію въ этомъ случаѣ. «Онъ не былъ увѣренъ, не преступаетъ ли предѣловъ власти своего званія, удовлетворяя моей просьбѣ. Столь большая сумма не могла притти законными путями въ мои руки; но уже таковъ его характеръ, чтобы смягчать всегда строгость закона, когда только можно это сдѣлать.»

Господа, схватившіе меня, имѣли сильныя причины удержать меня въ своихъ рукахъ и послѣ допроса, сдѣланнаго мнѣ судьею. Всякой способенъ по своему къ чувству чести. Что касается до нихъ, то они не заботились о томъ, что подвергнутся стыду, если со мною будетъ поступлено правосудно. Всякой также, болѣе или менѣе, чувствителенъ къ прелестямъ власти: имъ хотѣлось, чтобы я обязанъ былъ болѣе ихъ собственно добротѣ, нежели правотѣ своего дѣла, если бы оно счастливо для меня кончилось. Однако жъ ими управляла неложная честь или призракъ власти. Нѣтъ, ихъ виды были глубже и основательнѣе. Однимъ словомъ, хотя они рѣшились выпустить меня изъ дома мирнаго судьи въ томъ же состояніи, въ какомъ я къ нему явился, то есть, въ состояніи арестанта, но выдержанный мною допросъ, противъ воли, заставлялъ ихъ думать, что я невиненъ въ преступленіи, за которое былъ взятъ. Такимъ образомъ, понимая, что не могутъ надѣяться получить сто гиней, обѣщанныхъ въ награду за поимку вора, они рѣшились удовольствоваться малою добычей. Они привели меня въ гостинницу, и приказавъ подать почтовую повозку, отвели меня въ сторону; одинъ изъ нихъ началъ говоришь. «Видимъ, другъ мой, какой оборотъ принимаетъ дѣло; ты непремѣнно отправишься въ Варвичъ; а когда явишься туда, по чести, я не отвѣчаю за то, что можетъ случиться. Виноватъ ты или невиненъ, это не мое дѣло; но положимъ, что и невиненъ, все еще ты не столько невиненъ, чтобъ надѣяться, что дѣло твое совершенно безопасно. Дѣла, говоришь ты, зовутъ тебя въ другую сторону и тебѣ необходимо возвратиться; что касается до меня, я не имѣю желанія препятствовать выгодамъ человѣка, если могу поступить иначе. Такъ, видишь ли, если согласишься разстаться съ своими пятнадцатью гинеями, это дѣло и кончено. На что онѣ тебѣ; ты знаешь, что нищій вездѣ дома. Кромѣ того, мы могли бы удержать ихъ и по формѣ суда, какъ ты могъ видѣть это у судьи. Но я человѣкъ съ правилами; я люблю играть въ карты на столѣ; но не рѣшусь выманить и шиллинга у кого бы то ни было.»

Кто имѣетъ въ сердцѣ чувство нравственное, тотъ готовъ при случаѣ послѣдовать естественному побужденію, не думая о минутной пользѣ. Я признаюсь, что первое движеніе, произведенное во мнѣ этимъ открытіемъ, было движеніе негодованія. Чувство это съ непреодолимою силою увлекло меня и заставило на минуту позабыть совершенно о будущемъ. Я отвергъ это низкое предложеніе съ презрѣніемъ, какого оно заслуживало. Твердость моя удивила моихъ стражей, но кажется, что они считали для себя низкимъ разсуждать со мною о нравственныхъ правилахъ. Тотъ, который говорилъ прежде, удовольствовался только слѣдующимъ отвѣтомъ: Въ добрый часъ, въ добрый часъ, молодчикъ, поступай, какъ понимаешь; что мнѣ! ты будешь не первый, позволившій себя повѣсить, не захотѣвши разстаться съ нѣсколькими гинеями.

Слова эти не остались безъ дѣйствія. Они разительно шли къ моему состоянію, и рѣшили меня воспользоваться настоящимъ случаемъ.

Однако жъ господа эти были столъ горды, что теперь нельзя было вновь начать разговоръ о томъ же. Они оставили меня съ гнѣвомъ, давъ предварительно старику, отцу хозяйки гостинницы, приказаніе остаться со мною въ комнатѣ, во время ихъ отсутствія. Для большей безопасности, они приказали старику запереть дверь на замокъ и ключъ положить въ свой карманъ, между тѣмъ какъ сами выходя, позаботились увѣдомить домашнихъ о состояніи, въ которомъ меня оставили, для того, чтобъ тѣ смотрѣли, кто будетъ выходить изъ дому, и чтобъ я не убѣжалъ. Какое они имѣли намѣреніе, поступая такимъ образомъ, я не могу сказать. Вѣроятно, это было соглашеніе гордости и корыстолюбія; они хотѣли сбыть меня съ рукъ при первомъ удобномъ случаѣ, и дать мнѣ время обдумать ихъ предложеніе, ожидая слѣдствія моихъ размышленіи.

Глава III.

Тотчасъ по уходѣ ихъ, взглянувъ на старика, я нашелъ въ его физіономіи что-то чрезвычайно почтенное и привлекательное. Ростъ его былъ выше моего; видно было, что нѣкогда онъ былъ чрезвычайно силенъ, и теперь еще былъ очень крѣпокъ. Волосы его, которыхъ еще было очень много, были бѣлѣе снѣга; цвѣтъ лица былъ свѣжій и блисталъ здоровьемъ, не смотря на морщины, лежавшія на челѣ; взоръ его былъ одушевленъ и доброта видна во всѣхъ чертахъ лица. Навыкъ въ добродушіи и чувствительности замѣнялъ для него воспитаніе и въ манерахъ его истребилъ грубость, свойственную людямъ его класса.

Во мнѣ родилась тотчасъ мысль о выгодѣ, какую могъ бы я получить отъ человѣка, имѣющаго столь добрый видъ. Нельзя было надѣяться сдѣлать ни одного шага безъ его согласія; и если бы даже я успѣлъ вырваться изъ его рукъ, то ему нетрудно было бы призвать людей, которые были недалеко. Прибавьте еще, что я никакъ не могъ бы рѣшиться сдѣлать насиліе человѣку, который пріобрѣлъ мое почтеніе и любовь съ перваго взгляда. Наконецъ мои мысли приняли другой оборотъ. Я почувствовалъ пламенное желаніе назвать этого человѣка своимъ благодѣтелемъ. Гонимый непрестанными бѣдствіями, я едва считалъ себя еще принадлежащимъ къ міру. Я былъ существо одинокое, не смѣвшее ожидать нѣжности, состраданія, благосклонности отъ человѣческаго рода. Состояніе, въ которомъ находился я въ ту минуту, родило во мнѣ желаніе отрады, въ которой судьба моя хотѣла, казалось, отказать мнѣ. Я не находилъ ни какого сравненія между мыслію — быть обязаннымъ своею свободою естественной добротѣ достойнаго, отличнаго человѣка, и мыслію получить ее отъ низости и корыстолюбія презрѣннѣйшихъ членовъ общества. Такимъ образомъ, даже въ безднѣ несчастій, въ которую былъ погруженъ, я позволялъ еще себѣ разборчивость въ чувствахъ и деликатность.

Уступая этому побужденію, я просилъ его выслушать обстоятельства дѣла, повергнувшаго меня въ состояніе, въ которомъ онъ видѣлъ меня. Онъ тотчасъ согласился и сказалъ, что будетъ слушать съ удовольствіемъ все, что я сочту за нужное сообщить ему. — Я разсказалъ ему, что два человѣка, оставившіе меня подъ его надзоромъ, пришли въ городъ для того, чтобы схватить какого-то вора, обвиненнаго въ покражѣ чемодана у курьера; въ слѣдствіе этого порученія схватили меня и привели къ мирному судьѣ; здѣсь увидѣли скоро свою ошибку, поелику человѣкъ, котораго они ищутъ, Ирландецъ и во многомъ не похожъ на меня; но по соглашенію между ими и судьею, они сочли себя вправѣ удержать меня подъ арестомъ и даже отвезть въ Варвичъ, чтобы поставить на очныя ставки съ мнимымъ моимъ сообщникомъ; обыскивая меня у судьи, они нашли у меня нѣсколько денегъ. Я спрашивалъ далѣе у него, захочетъ ли онъ при этомъ положеніи вещей быть орудіемъ ихъ злодѣйства? — Я полагался на его доброту и всѣмъ священнымъ увѣрялъ его въ истинѣ своего разсказа; представлялъ ему, что если онъ согласится способствовать моему побѣгу, то изъ этого не выйдетъ ничего, кромѣ того, что корыстолюбіе этихъ безсовѣстныхъ будетъ обмануто; что я ни за что въ свѣтѣ не рѣшился бы подвергать его дѣйствительной опасности; но я не сомнѣвался, что тотъ же духъ благородства, который заставитъ его сдѣлать доброе дѣло, дастъ ему средство поддержать его, когда оно будетъ сдѣлано; что тѣ, которые держали меня, потерявъ свою добычу, увидятъ себя пристыженными и не рѣшатся вести далѣе подобнаго дѣла.