Г-жа Крюднер (Пыпин) — ДО

СТАТЬЯ ПЕРВАЯ.

Имя баронессы Крюднеръ довольно извѣстно всѣмъ, кто знакомъ съ исторіей царствованія императора Александра. Эта давность играетъ характеристическую роль именно въ тотъ критическій періодъ времени, когда въ идеяхъ императора, а затѣю и въ характерѣ его дѣятельности и правленія совершился переломъ, довольно рѣзво раздѣлившій двѣ половины царствовавъ двумя различными направленіями. Именно въ это время баронесса Крюднеръ пользовалась вниманіемъ императора, и оказала на него извѣстное вліяніе, любопытное въ историческомъ смыслѣ. Мы не хотимъ преувеличивать этого вліянія, — хотя одно время оно выражалось очень рельефно и рѣзко, — мы склонна скорѣе считать явленіе г-жи Крюднеръ случайностью, которая могла бы отсутствовать, не измѣнивъ хода вещей, могла бы быть замѣнена чѣмъ-нибудь другимъ подобнымъ; но во всякомъ случаѣ, въ этой личности и въ ея отношеніи въ событіямъ весьма ясно сказался историческій духъ времени, такъ что въ ней мы имѣемъ наглядный образчикъ мистическихъ тенденцій эпоха.

Несмотря на этотъ интересъ исторіи г-жи Крюднеръ, No русской литературѣ до сихъ поръ очень мало извѣстны подробности ея біографіи; мы желали бы въ настоящемъ случаѣ восполнить этотъ недостатокъ по тѣмъ матеріаламъ, какихъ значительное количество уже извѣстно въ литературѣ иностранной. Книга Эйнара представляетъ наиболѣе біографическихъ сидѣній о г-жѣ Крюднеръ, и несмотря на свою тенденцію, можетъ служить важнымъ источникомъ. Предположивъ написать біографію г-жи Крюднеръ, Эйнаръ старательно собиралъ свѣдѣнія въ книгахъ, журналахъ, вступалъ въ сношенія съ лицами, которыя знали г-жу Крюднеръ и были ея друзьями, собиралъ ея переписку и т. д., и благодаря этому могъ во многихъ случаяхъ указывать неточности или положительныя ошибки прежнихъ ея біографовъ. Для исторіи религіознаго развитія г-жи Крюднеръ, составляющаго для насъ главный интересъ ея біографіи, книга Эйнара даетъ тѣмъ болѣе любопытныя данныя, что самъ авторъ вполнѣ сочувствуетъ идеямъ своей героини, и хотя иногда указываетъ въ ея дѣяніяхъ нѣкоторыя ошибки, но вообще является самымъ ревностнымъ ея апологистомъ. Такимъ образомъ, мы можемъ вполнѣ найти здѣсь одну сторону дѣла — изображеніе и защиту г-жи Крюднеръ въ смыслѣ ея поклонниковъ. Если мы прибавимъ, что книга Эйнара посвящена г-дамъ де-Фаллу (извѣстному другу г-жи Свѣчиной, и благочестивому католическому писателю) и Рессетъе, это еще объяснитъ точку зрѣнія Эйнара. — Но отдѣливъ это исключительное освѣщеніе, мы встрѣтимъ въ книгѣ Эйнара много любопытныхъ данныхъ: собранныя имъ черты доставятъ довольно матеріала для характеристики г-жи Крюднеръ, хотя эта характеристика въ концѣ концовъ не совсѣмъ будетъ соотвѣтствовать планамъ ея панегириста. Къ фактамъ, сообщавшемъ у Эйнара, мы присоединимъ свѣдѣнія, доставляемыя нѣкоторыми другими источниками — разсказами ея современниковъ и ея собственными писаніями.

I. Молодость г-жи Крюднеръ.

Г-жа Крюднеръ была урожденная Фитингофъ. Эта извѣстная остзейская фамилія доставила въ XIV—XV столѣтіи двухъ гросмейстеровъ тевтонскому ордену, но потомъ пришла въ упадокъ и поднялась снова уже въ XVIII столѣтіи, когда одинъ изъ ея представителей, именно отецъ г-жи Крюднеръ, человѣкъ съ большой практической энергіей, пріобрѣлъ обширное состояніе промышленными предпріятіями. Онъ имѣлъ домъ въ Петербургѣ, богатый домъ въ Ригѣ, гдѣ у него былъ свой театръ, который онъ продалъ потомъ городу, и много земель въ Лифляндіи; подъ конецъ онъ былъ тайнымъ совѣтникомъ и вендоромъ. Фитингофъ женился на послѣдней дочери фельдмаршала Миниха; у нихъ было нѣсколько дѣтей; изъ двухъ сыновей одинъ умеръ въ дѣтствѣ, другой былъ Борисъ Ив. Фитингофъ, впослѣдствіи одинъ изъ усердныхъ членовъ Библейскаго Общества.

Варвара-Юлія Фитингофъ, впослѣдствіи баронесса Крюднеръ, родилась 21-го ноября 1764. По обычаю, она воспитана была на свѣтскій манеръ, съ дѣтства владѣла французскимъ языкомъ, но вообще ея образованіе было очень небрежное. Въ 1777 Фитингофы отправились за границу; они прожили нѣсколько времени на водахъ въ Спа, гдѣ былъ тогда модный сборный пунктъ европейской аристократіи; молодая Фитингофъ — не очень красивая, но съ выразительной физіономіей, — тогда уже обращала на себя вниманіе какъ богатая наслѣдница. Изъ Спа на вину Фитингофы отправились въ Парижъ. «Ливонская аристократія вообще мало интересовалась литературными талантами», замѣчаетъ біографъ г-жи Крюднеръ, и отвергаетъ извѣстіе, будто бы молодая дѣвушка уже въ это время видѣла въ домѣ отца тогдашнія французскія знаменитости, напр. Бюффона, д’Аламбера, Дидро, Гримма и испытывала ихъ вліяніе; быть можетъ, говоритъ Эдгаръ, когда-нибудь они и были приглашены, въ подражаніе модѣ салоновъ, но дѣвица Фитингофъ не извлекла отсюда ничего для своего развитія. Единственнымъ учителемъ ея былъ здѣсь знаменитый танцоръ Вестрисъ; притомъ она была еще ребенокъ. Общество Фитингофовъ состояло исключительно изъ придворной свѣтской аристократіи. Весной слѣдующаго года Фитингофы отправились въ Англію, и прожита тамъ нѣсколько времени у своихъ знакомыхъ, пріобрѣтенныхъ въ Спа, вернулись въ Ригу. Образованіе дѣвушки осталось на рукахъ обыкновенной француженки-гувернантки, которая учила ее хорошимъ манерамъ.

Восьмнадцати лѣтъ она вышла замужъ за барона Крюднера. Онъ былъ старше ея двадцатью годами. Получивъ прочное образованіе въ Лейпцигскомъ университетѣ, онъ вступилъ на дипломатическое поприще, и состоялъ при Штакельбергѣ, сначала въ Испаніи, потомъ въ Варшавѣ. Проживъ нѣсколько времени въ Парижѣ, онъ завязалъ дружескія отношеніе съ Руссо; теперь онъ былъ русскимъ министромъ въ Курляндіи, имѣя деликатную миссію приготовить сліяніе ея съ имперіей. Онъ уже былъ женатъ, но развелся съ первой женой, отъ которой у него осталась дочь.

Молодая Фитингофъ, кажется, вступила въ бракъ безъ особенно пылкаго чувства къ барону, но ей нравилась, конечно, перспектива блестящаго положенія въ обществѣ и жизни, обѣщавшей длинный рядъ разнообразныхъ удовольствій. Баронъ Крюднеръ скоро увидѣлъ недостатки ея образованія и старался по возможности восполнить его прорѣхи — давая ей читать «избранные романы»; у нихъ устроивался домашній театръ и т. п. Первое время они жили, кажется, благополучно въ средѣ своей родни; въ началѣ 1784 у нихъ родился сынъ. Вскорѣ баронъ Крюднеръ назначенъ былъ посланникомъ, въ Венецію. Жизнь въ Венеціи была опять рядомъ забавъ и удовольствій; г-жа Крюднеръ сохраняла привязанность къ мужу, достоинства котораго повидимому очень цѣнила; тѣмъ не менѣе, уже въ это время, послѣ трехъ-четырехъ лѣтъ замужества, отношенія стали измѣняться. Въ ней стала обнаруживаться сильнѣе страстная натура; ея безпокойные сантиментальные порывы мало встрѣчали отвѣта въ серьезности барона Крюднера, слишкомъ занятаго заботами своего дипломатическаго положенія. Разница лѣтъ начала сказываться, и г-жа Крюднеръ охладѣвала къ мужу. Еще въ Венеціи, въ ихъ, домѣ былъ дружески принятъ одинъ молодой человѣкъ, секретарь посольства; уваженіе и любовь въ барону Крюднеру сблизили его съ г-жей Крюднеръ, еще сохранявшей къ мужу нѣжную привязанность, но потомъ къ этому дружескому присоединилось болѣе нѣжное чувство со стороны молодого человѣка, который однако скрывалъ свою страсть; наконецъ когда это стало превышать его силы, онъ добровольно удалился. Мы упоминаемъ объ этомъ эпизодѣ потому, что на немъ основанъ романъ г-жи Крюднеръ «Валерія», о которомъ мы упомянемъ дальше.

Черезъ полтора года (1786) баронъ Крюднеръ былъ назначенъ посланникомъ въ Копенгагенъ. Его предшественникъ Скавронскій жилъ съ большою роскошью, и Крюднеру надо было поддержать этотъ блескъ, тѣмъ болѣе еще, что когда Россія, объявила войну Швеціи, ему нужно было принимать каждодневно къ столу офицеровъ русскаго флота, сходившихъ на берегъ. Жизнь баронессы пошла какъ въ Венеціи Въ свѣтскихъ развлеченіяхъ, балахъ и домашнихъ театрахъ; не была забыта и литература: читали Мармонтедя, Бернардена де Сенъ-Пьера. Свѣтская жизнь оказывала свое дѣйствіе. «Пріобрѣтая новыя средства нравиться, — говоритъ деликатный біографъ, — увеличивая развитіемъ увлекательность своего ума, г-жа Крюднеръ нечувствительно теряла свое наивное и граціозное незнаніе (sa naive et gracieuse ignorance). Сама того не замѣчая, она жертвовала желанію быть пріятной всѣмъ, — то, что помогло ей покорить одного», etc. Самъ ея упомянутый поклонникъ находилъ, что ея кокетство и страсть къ развлеченіямъ «не отвѣчали обязанностямъ жены и матери», и въ это-то время рѣшился удалиться. Послѣ своего отъѣзда, онъ написалъ барону Крюднеру письмо, въ которомъ высказалъ причину своего удаленіи. Крюднеръ показалъ письмо женѣ: онъ думалъ, что это произведетъ на нее полезное дѣйствіе. Но онъ ошибся: она увидѣла, что потеряла въ этомъ поклонникѣ тотъ идеалъ нѣжной страсти, котораго потребность она чувствовала, и теперь стала отыскивать тотъ, же идеалъ между другими. Свѣтскій шумъ началъ утомлять ее; она скучала такъ, что это отражалось на ея здоровьѣ. Рѣшено было, что она отправится въ южную Францію.

Она отправилась въ путь; съ ней были и двое ея маленькихъ дѣтей. По дорогѣ она провела нѣсколько мѣсяцевъ въ Парижѣ. Это было именно въ 1789. Въ обществѣ носились новыя идеи, возвышенныя надежды и ожиданія, во все это кажется не произвело на г-жу Крюднеръ особеннаго впечатлѣнія.

Біографъ ея говоритъ, что парижская жизнь была новымъ фазисомъ ея развитія, что, какъ въ Венеціи заговорило ея сердце, въ Копенгагенѣ проснулось свѣтское тщеславіе, такъ теперь въ Парижѣ началъ предъявлять свои права умъ. Но предъявленіе было покамѣстъ не велико. Она должна была замѣтить, что остается чужда интересамъ общества, въ которое теперь попала, и старалась дополнить свое литературное образованіе. Она читала «Путешествіе молодого Анахарсиса», Бартелеми, тогда только что вышедшее, и свела дружбу съ Бернарденомъ де Сенъ-Пьеромъ, который «принялъ ее съ восторгомъ въ память ея дѣда». Дѣло въ томъ, что Бернарденъ де Сенъ-Пьеръ былъ въ молодости большой авантюристъ; между прочимъ, онъ искалъ счастья и въ Россіи; въ шестидесятыхъ годахъ онъ былъ въ русской службѣ инженеромъ подъ начальствомъ Миниха. Бернарденъ де Сенъ-Пьеръ привѣтствовалъ революцію съ энтузіазмомъ, который раздѣляло тогда много достойныхъ людей, настроенныхъ на идеальныя ожиданія. Мы упоминали, что въ г-жѣ Крюднеръ это не нашло отголоска; вопросы, о которыхъ шло дѣло, были слишкомъ чужды и вѣроятно даже мало понятны свѣтской женщинѣ — какъ бы она ни была умна — и у которой притомъ на первомъ планѣ стояла личная потребность въ развлеченіяхъ. Одна черта тогдашней жизни и литературы пристала въ ней, кажется, крѣпко, и въ разныхъ формахъ сохранилась потомъ на всю ея жизнь. Это — преувеличенная сантиментальность и мечтательная экзальтація, задатки которой были впрочемъ ея врожденнымъ свойствомъ. Ей воображалось тогда, что «она любитъ только простыя и естественныя удовольствія, мирныхъ друзей, ровную жизнь, любитъ только то, что любили лучшіе изъ людей, изучаетъ жизнь достойныхъ людей, чтобы подражать имъ въ собственной жизни; любитъ только природу и себя самое — въ томъ порядкѣ, какой она установила». Въ другомъ мѣстѣ она говоритъ: «я ощущала потребность быть почувствованной (j’avais besoin d'étre sentie), и среди роскоши и суетныхъ удовольствій, развлекавшихъ меня въ Копенгагенѣ, я оставалась проста и истинна, и всегда близка къ природѣ». Эта близкая въ природѣ женщина, оставившая Копенгагенъ также для экономіи, чтобы не держать открытаго дона, въ три мѣсяца своей жизни въ Парижѣ должна была заплатить своей модисткѣ двадцать тысячъ франковъ.

Изъ Парижа она отправилась въ южную Францію, на воды въ Пиренеяхъ; болѣзни невидимому ее оставили, потому что она весело жила въ кружкѣ нѣсколькихъ лицъ изъ французской и русской аристократіи. «Букетъ священныхъ привязанностей и суровыхъ обязанностей мало-по-малу развязался въ этой душѣ при дуновеніи испорченнаго свѣта. Чистоты мыслей уже не было здѣсь, чтобы гарантировать чистоту чувствъ, и соблазны нѣжности, очарованія лести обезоружили г-жу Крюднеръ», разсказываетъ опять галантерейный біографъ. Другими словами, въ это время у нея завязались нѣжныя отношенія съ французскимъ графомъ Фрежвиллемъ. Ей нужно было ѣхать въ Копенгагенъ, но она осталась въ Парижѣ, пока должна была покинуть его по необходимости. Произошло извѣстное бѣгство короля. Г-жа Крюднеръ была знакома съ г-жей Корфъ, которая отдала свой паспортъ для путешествія королевской семьѣ, и когда король былъ остановленъ и возвращенъ въ Парижъ, г-жа Крюднеръ опасалась, что преслѣдованіе и подозрѣніе могутъ пасть и на нее. Вмѣстѣ съ тѣмъ Фрежвилля потребовали въ его полкъ. Г-жа Крюднеръ выѣхала изъ Парижа, и графъ, сопровождавшій ее, эмигрировалъ переодѣвшись лакеемъ. Когда она встрѣтилась съ мужемъ, онъ былъ опечаленъ этой исторіей, но предоставилъ ей отправиться жъ роднымъ въ Ригу. Фрежвилль разстался съ ней въ Берлинѣ.

Г-жа Крюднеръ, конечно, скучала; она искала утѣшенія въ религіозныхъ размышленіяхъ, въ уединеніи и развлекалась чувствительными мечтаніями. Она вознамѣрилась впредь жить для своихъ дѣтей и «украсить жизнь» своего мужа; въ тоже время въ письмахъ къ своему другу, г-жѣ Арманъ (прежней гувернанткѣ ея падчерицы), жившей въ Швейцаріи, она мечтала о томъ, какъ онѣ поселятся вмѣстѣ, въ простой сельской обстановкѣ, будутъ «трудиться какъ поселянки, дѣлать добро, съ самоотверженіемъ переносить тягости жизни, и всегда благословлять благодѣтельнаго Творца природы за то, что онъ имъ пошлетъ» (1792).

Въ 1792 Крюднеры жили въ одно время въ Петербургѣ, но кровь; они имѣли конечно общихъ знакомыхъ. Однажды г-жа Крюднеръ услышала, что мужъ ея, дѣла котораго были разстроены, очень озабоченъ тѣмъ, чтобы возвратить ей ея приданое. «На другой же день она отправилась къ нему и между ними произошло трогательное примиреніе. „Желаніе загладить свою ошибку, сожалѣніе, что она разлучена съ сыномъ (который жилъ у отца), имѣли большую долю въ рѣшеніи г-жи Крюднеръ возвратиться въ семью, но мы не удивимся, если ея самолюбіе находило нѣкоторое удовлетвореніе въ благородномъ порывѣ, который побудилъ ее признать свою ошибку“, — такъ говоритъ даже ея почитатель. По прежнія отношенія все-таки не могли возвратиться; г-жа Крюднеръ отказывалась появиться въ Копенгагенѣ, и дѣло ограничилось тѣмъ, что они вмѣстѣ доѣхали до Берлина и нѣсколько времени остались тамъ, затѣмъ г-жа Крюднеръ начала свою прежнюю жизнь. „Когда здоровье ея поправилось, потребность въ сильныхъ ощущеніяхъ, свѣтъ и рядъ его нравственныхъ немощей снова взяли всю свою силу надъ г-жей Крюднеръ“. Она странствовала по равнымъ мѣстамъ Германіи, въ концѣ 1794 вернулась опять въ свое помѣстье въ Лифляндіи, доставшееся ей по смерти ея отца, гдѣ между прочимъ пробовала филантропію съ своими крестьянами, потомъ снова отправилась на границу, и снова забывъ свои благоразумные планы уединенной добродѣтельной жизни, вела въ Швейцаріи прежнюю свѣтскую разсѣянную жизнь, наконецъ встрѣтилась опять съ мужемъ и опять приняла благое рѣшеніе возвратиться въ домашнимъ пенатамъ. Баронъ Крюднеръ былъ тогда (около 1800) посланникомъ въ Берлинѣ.

Но она мало принесла спокойствія и пользы въ домашнюю и оффиціальную жизнь барона Крюднера. По своему положенію онъ долженъ былъ вести извѣстную открытую жизнь, и г-жа Крюднеръ прежде всего должна была бы понять это, если она сколько-нибудь хотѣла „удовлетворить требованіямъ своего положенія“. Но оффиціальные пріемы и визиты, представленія во двору наскучили ей, и она своими капризами и причудами безпрестанно ставила мужа въ самыя неловкія положенія. Въ письмахъ къ своей пріятельницѣ, г-жѣ Арманъ, она жалуется на свою бѣдственную жизнь: „Vous savez combien la gêne m’est funeste. Je regretterai toujours l'étât le plue médiocre.... an brillant esclavage des cours.... J’ai eu des moments affreux et de poignante regrets d’avoir assujetti ma vie à un semblable supplice, mais la religion m’а selle a séché les larmes amères que je versais en secret: elle m’а présenté le charme secret des sacrifices pénibles“ и проч. Но на дѣлѣ происходило совсѣмъ не то. „У себя дома она бывала иногда увлекательна, — разсказываетъ біографъ, — на дипломатическихъ обѣдахъ она раскрывала всю грацію своего ума. Ея оригинальный разговоръ, полный удачнымъ остроуміемъ и находчивостью, возбуждалъ общій интересъ; но едва мужъ ея усаживался за игру, она вознаграждала себя за любезность, ложилась на софу и вполнѣ отдавалась дурному расположенію духа, которое производили въ ней скучный для нея Берлинъ и его жители. Это неблагоразумное поведеніе справедливо имъ не нравилось, на нерасположеніе они отвѣчали тѣмъ же, и это не было особенно полезно для дѣлъ посольства“.

Иными словами, она несносно капризничала, и ея религія, на которую она ссылалась, была совершенно плоха и ни отъ чего ее не спасала: она была избалована, и прежняя жизнь конечно мало способна была воспитать ее для „тяжкихъ жертвъ“, которыми она хвалилась и которыхъ совсѣмъ не приносила.

Дурное расположеніе духа начинало усиливаться и тѣмъ, что время оказывало свое дѣйствіе на ея красоту. „Ей хотѣлось бы остаться молодой, и съ этой цѣлью она изобрѣтала моды болѣе оригинальныя и странныя чѣмъ красивыя и граціозныя, которыя всѣмъ бросались въ глаза, не нравясь никому. Не умѣя довольствоваться тѣмъ, чтобы быть доброй, умной и любезной женщиной, она искала утѣшеній въ прошедшемъ, столь исполненномъ для нея прелестью и сожалѣніями, и любила окружать себя людьми, которые могли напоминать ей это прошедшее“ etc. Она все еще имѣла поклонниковъ, но потеряла уже прежнюю „простоту и тонкость вкуса“, которыя отличали ее десять лѣтъ назадъ. Все это конечно не способствовало мирному расположенію духа и домашнему счастію. Но г-жѣ Крюднеръ казалось, что она чрезвычайно помогла своему мужу даже въ дипломатическихъ дѣлахъ. Въ это время баронъ Крюднеръ очутился однажды въ весьма затруднительномъ положеніи: императоръ Павелъ внезапно прислалъ ему повелѣніе объявить немедля Пруссіи войну. Повелѣніе получено было какъ разъ во время бала, который давало русское посольство и гдѣ былъ самъ король. Крюднеръ затруднился исполнить повелѣніе, совершенно противорѣчившее его собственнымъ понятіямъ о положеніи вещей, и рѣшился не исполнить сто на свой рискъ — объяснивши императору всѣ свои основанія. Нѣсколько времени онъ провелъ въ мучительной неизвѣстности, пока наконецъ пришелъ отвѣтъ изъ Петербурга; оказалось, что императоръ одумался; онъ остался доволенъ поступкомъ Крюднера и осыпалъ его наградами. Понятно, что баронъ Крюднеръ держалъ это дѣло въ величайшей тайнѣ, и по дипломатическимъ, и чисто личнымъ причинамъ, — онъ разсказалъ своей дочери эту исторію только по смерти Павла.

Г-жа Крюднеръ „была такъ ослѣплена на свой счетъ — говоритъ біографъ — что когда милости полились на ея мужа, она съ непонятнымъ тщеславіемъ воображала, что она не била чужда этому благополучію“. Она писала въ это время своей пріятельницѣ: „сказать ли вамъ — въ смиреніи моего сердца, потому что, вы знаете, у меня нѣтъ гордости, и можетъ я имѣть ее христіанинъ? — я думаю, что Богъ хотѣлъ благословить моего мужа съ тѣхъ поръ, какъ я вернулась къ нему. Онъ осыпанъ всевозможными“ милостями и наградами. Почему не подумать, что благочестивое сердце, которое съ простодушіемъ и вѣрой проситъ небо содѣйствовать счастію другого, не достигаетъ этого?»

Г-жа Крюднеръ за это время еще далеко не была тѣмъ, чѣмъ она стала послѣ; но въ чертахъ ея характера, въ ея манерахъ, и привычкахъ отчасти уже проглядываютъ черты, крайнее развитіе которыхъ составило ея физіономію впослѣдствіи. Она уже въ это время обращается въ религіи, но эти обращенія были очень странны; ея религія слишкомъ близко стоитъ къ ея свѣтской жизни и ея домашнимъ дѣдамъ: она слишкомъ легко усматриваетъ дѣйствіе молитвы въ чинахъ и орденахъ своего мужа и въ устройствѣ ея личныхъ дѣлъ. Она уже съ этого времени рекомендуетъ своей пріятельницѣ: «Ah, remerciez le Ciel de m’avoir donné de la religion», и ей кажется, что Провидѣніе въ особенности слѣдитъ за ней и именно ею интересуете!

Эта ея религія и добродѣтель не помѣшали ей опять бросать мужа, которому ея присутствіе по ея мнѣнію приносило такія благословенія неба. Она отправилась на воды въ Теплицъ, гдѣ проводила время въ свѣтскихъ развлеченіяхъ. Когда сезонъ кончился, она — вмѣсто Берлина, куда ждалъ ее Крюднеръ, — отправилась въ Швейцарію: правда, она хотѣла спроситься его мнѣнія, но потомъ не нашла нужнымъ ждать его отвѣта. Она получила этотъ отвѣтъ, когда была уже въ Швейцаріи: Крюднеръ серьезно огорчался новой разлукой и не столько за себя, сколько за дѣтей, которымъ приходилось жить врозь; онъ желалъ, чтобы она прислала дѣтей въ Берлинъ; его старшую дочь (отъ первой жены) г-жа Крюднеръ увезла съ собой.

Въ Швейцаріи она проводила время въ обществѣ г-жи Сталь и имѣла нѣкоторый успѣхъ въ этомъ кружкѣ: ея свѣтская находчивость и подвижной умъ совершенно подходили въ характеру этой котеріи, гдѣ сохранялись вкусы старыхъ салоновъ прошлаго столѣтія. Г-жа Крюднеръ не могла конечно равняться съ г-жей Сталь своими литературными свѣдѣніями, которыя были гораздо ограниченнѣе; но она нашла здѣсь новый интересъ, который потомъ завелъ и ее въ литературу. Изъ Швейцаріи она переѣхала въ Парижъ. Здѣсь таже г-жа Сталь познакомила ее съ Шатобріаномъ, который сталъ частымъ ея посѣтителемъ. Шатобріанъ былъ моднымъ человѣкомъ въ то время: именно тогда появился «Духъ христіанства», произведшій такое сильное впечатлѣніе; г-жа Крюднеръ была очень польщена тѣмъ, что Шатобріанъ далъ ей первый экземпляръ своей книги, за нѣсколько дней до ея выхода въ свѣтъ.

Свѣтская жизнь продолжалась по прежнему. «Ея салонъ — разсказываетъ біографъ — часто посѣщали нѣсколько избранныхъ друзей, но часто также и свѣтскіе люди, единственной рекомендаціей которыхъ были внѣшнія качества.... Г-жа Крюднеръ, уступая влеченіямъ сердца, вновь отдалась преходящимъ удовольствіямъ свѣта. Это сердце, которое такъ часто разочаровывалось обманчивыми свѣтскими привязанностями, почувствовало, что въ немъ, изъ самыхъ обломковъ его жизни, пробуждается та потребность любить, привязаться и страдать, которую она считала утихшей», и т. д.

Въ Парижѣ она узнала о смерти барона Крюднера (въ іюнѣ 1802); она все еще собиралась выбрать время — «усладить его жизнь, облегчить бремя лѣтъ своей нѣжностью, заставить его забыть долгое одиночество, въ которомъ онъ жилъ»; по словамъ біографа, это было ея мечтой, — которую она однако не торопилась исполнить. Эта смерть должна была напомнить ей много несправедливостей и ошибокъ, ею сдѣланныхъ, — но кажется впечатлѣніе скоро изгладилось.

II. Литературные труды. — «Валерія».

Г-жа Крюднеръ возъимѣла литературныя наклонности еще до 1800; однажды при ней хвалили извѣстныя «максимы» ЛаРошфуко, она замѣтила, что нѣтъ ничего легче какъ составлять подобныя изреченія, и стала импровизировать ихъ. Эти «максимы» составили цѣлую тетрадь, которая и была нѣсколько разъ издана подъ заглавіемъ: «Pensées d’une Dame Etrangère» или «Pensées inédites de Madame de Krûdener». Въ тоже время, кажется еще въ Берлинѣ, она задумала и начала писать романъ, который сталъ потомъ ея главнымъ нравомъ на литературную извѣстность («Валерія»). Эти вкусы ея развились въ особенности въ то время, когда она свела знакомство съ литературными знаменитостями какъ г-жа Сталь, Шатобріанъ и др. Она ревностно принялась писать: до окончанія Валеріи она уже написала пьесы «Eliza», «Alexis» и «La Cabane de Lataniers». Это были пасторали во вкусѣ Бернардена де Сенъ-Пьера, въ томъ сантиментальномъ вкусѣ, который особенно легко поддался подражанію и для котораго легкой фразы и нѣсколько воображенія стало потомъ совершенно достаточно. Нѣкоторые изъ ея друзей подшучивали надъ ея исторіями, въ которыхъ она гонялась за внѣшней эффектностью и звонкой фразой. По крайней мѣрѣ она оставила «Cabane des Lataniers» и стала отдѣлывать «Валерію».

Жизнь г-жи Крюднеръ до сихъ поръ представляла не много содержанія, и трудно было бы предполагать, чтобы она имѣла многое сказать въ тѣхъ произведеніяхъ, какія она приготовляла. Самъ пристрастный къ ней біографъ объясняетъ ея литературныя побужденія такимъ образомъ:

«Несмотря на то, что попеченія ея доктора возвратили ей здоровье и свѣжесть, она знала, что уже не долго сохранится привлекательность молодости (ей было около 38 лѣтъ) и она хотѣла пріобрѣсти себѣ болѣе прочныя преимущества, сдѣлавши себѣ имя въ литературѣ. Съ этой цѣлью „Валерія“ была подвергнута критикѣ многихъ людей со вкусомъ, была старательно пересмотрѣна и исправлена» и т. д. Такимъ образомъ, побужденіемъ ея было не внутренняя потребность высказаться, а чистое самолюбіе, желаніе какимъ-нибудь образомъ играть въ обществѣ роль, которая прежде основывалась исключительно на ея свѣтскихъ достоинствахъ, начинавшихъ теперь измѣнять ей. Мы упоминали, какъ это самолюбіе должно было еще болѣе возбуждаться въ кружкѣ литературныхъ знаменитостей, которыхъ она видѣла въ Парижѣ.

Авторское самолюбіе есть слишкомъ обыкновенная вещь, чтобы изъ него можно было сдѣлать особый упрекѣ; оно можетъ соединяться съ дѣйствительнымъ талантомъ и не мѣшать глубинѣ и достоинству самыхъ произведеній; первымъ и главнымъ основаніемъ для сужденія о писателѣ все-таки должны оставаться самыя произведенія. Но въ настоящемъ случаѣ это самолюбіе дѣйствовало особенно рѣзво. Г-жа Крюднеръ была конечно убѣждена, что «у нея нѣтъ гордости» — «да и можетъ ли она быть у христіанина?» — но въ этихъ литературныхъ затѣяхъ ея самолюбіе принимало такіе размѣры, что его кажется нельзя не принять въ соображеніе и при оцѣнкѣ самыхъ произведеній.

Слѣдующія ниже подробности передаетъ самъ ея поклоннику Эйнаръ, который не скрываетъ ихъ — для того, чтобы показать впослѣдствіи, что это тщеславіе г-жи Крюднеръ, какъ и другіе ея недостатки были потомъ блистательно искуплены ея религіозными подвигами. Мы увидимъ дальше, насколько г-жа Крюднеръ впослѣдствіи была свободна отъ тщеславія, и здѣсь пока замѣтимъ, что, напротивъ, это качество г-жи Крюднеръ принадлежало не только ея грѣховному періоду, какъ думаетъ Эйнаръ, но и всей дальнѣйшей ея дѣятельности: оно было принадлежностью всего ея характера.

Исправляя и обдѣлывая всячески свой романъ, г-жа Крюднеръ — разсказываетъ біографъ — «не упускала изъ виду, что успѣхъ имѣетъ другіе элементы кромѣ достоинства произведенія, а она слишкомъ желала успѣха, и потому желала обезпечить его всѣми возможными средствами. Не имѣя возможности эксплуатировать, такъ какъ ей хотѣлось, въ пользу своего авторскаго самолюбія свои безчисленныя знакомства и своихъ друзей, старыхъ и новыхъ, она выбрала изъ ихъ числа преданныхъ восхвалителей (prôneurs) и патроновъ, которые должны были помогать ей своимъ усердіемъ.... Г-жа Крюднеръ поняла, что для того, чтобы имѣть успѣхъ, надо быть въ Парижѣ (она жила въ это время въ Ліонѣ, гдѣ разсчитывала отдать выгодно замужъ свою падчерицу), и пылала нетерпѣніемъ возвратиться туда; но она хотѣла, чтобъ ее звали, желали, ожидали туда, и потому лущено было въ ходъ все, чтобы создать въ парижскомъ обществѣ эту потребность въ ея лицѣ или по крайней мѣрѣ заставить думать, что эта потребность существуетъ»....

Для этого дѣлается между прочимъ слѣдующее. Она поручаетъ одному изъ своихъ друзей въ Парижѣ заказать кому-либо, хорошо владѣющему стихомъ, написать посланіе въ

«Сидонія» было имя героини въ ея «Cabane des Lataniers», которое она дѣлала своимъ псевдонимомъ. Эти стихи надо было помѣстить въ газетѣ (заплативъ за это сколько нужно), чтобы заинтересовать публику личностью, къ которой обращалось бы посланіе. Самое посланіе должно было конечно соотвѣтствовать дѣли: это должны были быть восторженныя обращенія къ Сидоніи, панегирикъ ея талантамъ, патетическіе призывы и т. п. Напримѣръ:

«Въ этихъ стихахъ — пишетъ г-жа Крюднеръ своему довѣренному другу, — которые, разумѣется само собою, должны быть въ лучшемъ вкусѣ, будетъ простое заглавіе: къ Сидоніи. Ей надо сказать: зачѣмъ ты остаешься въ провинціи, зачѣмъ уединеніе похищаетъ у насъ твою увлекательность (les grâces), твой умъ? Твои успѣхи не зовутъ ли тебя въ Парижъ? Твоя грація, твои таланты возбудятъ тамъ то удивленіе, какого они заслуживаютъ.... Намъ изображали твой очаровательный танецъ, но кто можетъ изобразить то, что обращаетъ на себя вниманіе», и проч.

«Очаровательный танецъ», о которомъ здѣсь упоминается какъ о принадлежности г-жи Крюднеръ, есть какой-то особенный драматическій танецъ съ шалью (la danee du schall), кажется польскій, въ которомъ г-жа Крюднеръ производила большой эффектъ своимъ искусствомъ. Этотъ танецъ г-жа Сталь заставляетъ танцовать свою Дельфину, и подлинникомъ ея была въ этомъ случаѣ г-жа Крюднеръ.

Г-жа Крюднеръ добивается, чтобы ей написалъ стишки Делиль, чтобы написалъ Дюси, и т. п., печатаетъ сама заказныя посланія своего друга, разсчитываетъ на Шатобріана, на Сенъ-Пьера, которые будутъ хвалить ея романъ и т. п. Правда, г-жа Крюднеръ прибавляла въ оправданіе: «le monde est si bête! C’est ce charlatanisme qui met en évidence, et qui fiait aussi qu’on peut servir ses amis» — это послѣднее сказано къ тому, что въ поощреніе своего друга, исполнявшаго эти ея порученія, она неумѣренно восхваляетъ его собственные таланты (это былъ докторъ, не имѣвшій достаточно практики) и обѣщаетъ ему въ перспективѣ, что будетъ устроивать, черезъ множество своихъ знакомыхъ, его собственную репутацію. По, какъ бы то ни было, это было дѣйствительное шарлатанство: она положила на него-столько усилій, что оно совершенно переходитъ границы позволительной шалости. Г-жа Крюднеръ потомъ серьезно считаетъ за собой репутацію и славу, пріобрѣтенныя такими путями. Описывая г-жѣ Арманъ свои успѣхи, добываемые этими средствами, г-жа Крюднеръ находитъ возможнымъ писать ей такъ..... «On s’arrache un mot de moi comme une faveur; on ne parle que de ma réputation d’esprit, de bonté, de moeurs. C’est mille fois plus que je ne mérite, mais la Providence se plait à accabler ses enfans, même des bienfaits qu’ils ne méritent pas». Она какъ будто сама начинаетъ вѣрить въ свой собственный обманъ или слишкомъ нагло имъ пользуется.

«Валерія» наконецъ вышла въ декабрѣ 1803 (съ 1804 г. на заглавіи). Интересъ къ ней дѣйствительно былъ возбужденъ; въ то время какъ шли толки о романѣ въ литературѣ и въ салонахъ, г-жа Крюднеръ придумала еще манёвръ: она отправилась по незнакомымъ магазинамъ спрашивать шляпъ, гирляндъ, лентъ и т. п. à la Valérie, которыхъ не существовало, и требовала ихъ съ такой настойчивостью, что предупредительные купцы и модистки наконецъ подавали ей что-нибудь, что и получало это имя; гдѣ не догадывались этого сдѣлать, она изъявляла сожалѣніе, что они не знаютъ моднаго романа и не имѣютъ послѣднихъ модныхъ вещей, и т. п.

Это была эпоха бюллетеней арміи — замѣчалъ біографъ; — «въ это время баронъ Порталъ полагалъ основаніе своей большой медицинской репутаціи, посылая людей отыскивать себя въ первыхъ салонахъ Парижа, отъ имени самыхъ знатныхъ паціентовъ, которые на дѣлѣ вовсе не требовали его услугъ». Нѣсколько позже, тотъ же способъ примѣнялъ извѣстный Бобъ Сойеръ у Диккенса. Этотъ способъ систематически приняла и г-жа Крюднеръ.

Біографъ замѣчаетъ, что г-жа Крюднеръ, принимая комплименты объ успѣхѣ своего романа, внутренно смѣялась. Можетъ быть; но въ это самое время она писала г-жѣ Арманъ строки, приведенныя нами выше, и еще слѣдующія:

«Le succès de Valérie est complet et inouï.... Oui, mon ami, le ciel (!!) а voulu que ces idées, que cette morale plu» pure se répandissent en France où ces idées sont moins connues"(!!).

Читатель замѣтитъ, въ какую странную связь г-жа Крюднеръ уже съ этой поры вообще ставитъ «небо» и «провидѣніе» съ своими фантазіями и съ своимъ шарлатанствомъ....! 7 Какія же были эти идеи, мало извѣстныя Франціи, которыя г-жа Крюднеръ проповѣдовала ей въ своемъ романѣ?

Мы сказали прежде, что «Валерія» отчасти основана была на дѣйствительномъ событіи. Это была та страсть, которую г-жа Крюднеръ возбудила въ первые годы замужества въ скромномъ молодомъ человѣкѣ, секретарѣ посольства; мы упоминали, что онъ скрывалъ свою любовь до послѣдней возможности, наконецъ покинулъ домъ Крюднера, гдѣ былъ дружески принятъ, и въ заключеніе открылъ свои чувства — мужу. Въ романѣ повторены всѣ эти существенныя черты, и кромѣ того много другихъ подробностей. Героиня романа должна конечно представлять самого автора, и послѣ того, что мы говорили о степени скромности, съ какой г-жа Крюднеръ пропагандировала свой романъ, естественно ожидать, что самое изображеніе героини представитъ не меньшую степень этой скромности. «Валерія» — поразительная, небесная женщина, чистая до того, что будучи замужемъ и приготовляясь имѣть ребенка, она совершенно не понимаетъ бурной страсти молодого Гюстава, который изнываетъ у нея на глазахъ — неизвѣстно сколько времени, по повидимому года два. Развитіе этой страсти и составляетъ въ сущности содержаніе романа. Развязка — придуманная: герой, покинувши красавицу, умираетъ отъ любви и она только тогда узнаетъ о томъ, что была причиной его смерти. Дѣйствіе происходитъ въ Венеціи и обстановка безъ сомнѣнія та самая, въ какой жила здѣсь сама г-жа Крюднеръ. «Мѣстный колоритъ» сохраненъ до того, что Валерія также танцуетъ упомянутый «танецъ съ шалью», который описывается какъ нѣчто безпримѣрно прелестное. Замѣтимъ, что г-жа Крюднеръ нисколько не молчала объ автобіографическомъ значеніи своего романа.

Г-жѣ Крюднеръ казалось, и она говорила другимъ, что своимъ романомъ она распространяетъ во Франціи идеи, мало тамъ извѣстныя. Въ письмѣ къ одному изъ своихъ французскихъ друзей она говоритъ такимъ образомъ: «то, что есть хорошаго въ Валеріи, принадлежитъ религіознымъ чувствамъ, которыя дало мнѣ небо и которымъ оно хотѣло покровительствовать, внушая любовь къ этимъ чувствамъ». Она проводитъ параллель между «Валеріей» и «Дельфиной» (другими словами — между собою и г-жею Сталь) и находитъ, что мораль ея романа выше и лучше. Но успѣху «Валеріи» она видитъ, что «благочестіе, любовь чистая и преодолѣваемая, трогательныя привязанности и все, что относится въ деликатности чувства и добродѣтели, производитъ во Франціи больше впечатлѣнія, чѣмъ гдѣ бы то ни было въ другомъ мѣстѣ» и т. п. Однимъ словомъ, г-жа Крюднеръ желала поучать, давать людямъ уроки. Автобіографически, какъ мы видѣли, это не совсѣмъ ей подходило.

Роль моралиста слишкомъ скоро смѣнила у нея другую, прежнюю роль, и перечитывая романъ теперь, нельзя кажется не замѣтить скорости этого перехода. «Валерія» не разъ вызывала одобрительные отзывы критиковъ, не только въ прежнія, но и въ новѣйшія времена. Въ ней дѣйствительно надо признать извѣстный талантъ; романъ написанъ легко и свободно, но искать въ немъ какой-нибудь глубины было бы странно. «Валерію» сравнивали съ «Бартеромъ», напр. Сенъ-Бёвъ; но сравненіе едва ли умѣстно даже по степени самостоятельности. «Валерія» съ одной стороны навѣяна сантиментальными вліяніями времени, которыя давали уже готовое выраженіе для тѣхъ «идей», какія хотѣла проповѣдовать писательница; съ другой стороны личные элементы, внесенные въ романъ, способны развѣ отталкивать, а не привлекать читателя. Г-жа Крюднеръ относилась въ Валеріи такимъ же способомъ, какимъ относилась къ Сидоніи: тотъ же червь самолюбіи грызъ ее и здѣсь, и мы думаемъ, что «благочестіе, религіозныя чувства», который г-жа Крюднеръ восхваляетъ какъ достоинство своего произведенія, отчасти придуманы послѣ, а въ замѣнъ того въ процессѣ творчества носились скорѣе другія стремленія ея характера. Однимъ изъ такихъ стремленій было нарисовать портретъ очаровательной Валеріи, къ которой г-жа Крюднеръ чувствовала нѣжнѣйшую любовь: ma chérissime Valérie, называетъ она ее въ письмахъ къ своимъ друзьямъ, — въ ней она видѣла самое себя. Далѣе, эта Валерія — нѣжное, чистое, незлобивое, граціозное существо — способна была возбуждать самыя нѣжно-волканическія страсти. Изображеніе этой страсти, сначала тихой и возникающей, потомъ бушующей въ сердцѣ чувствительнаго Гюстава, и умирающей только вмѣстѣ съ нимъ, составляетъ всю сущность романа: Гюставъ конечно обнаруживаетъ «добродѣтель», но эта добродѣтель есть вмѣстѣ; съ тѣмъ любовное жертвоприношеніе самого себя въ честь этой Валеріи, — правда прискорбное, но все-таки лестное для героини. Романъ идетъ въ письмахъ, почти исключительно адресуемыхъ Гюставомъ своему другу; и этотъ дневникъ представляетъ въ сущности длинную исторію любовнаго изныванія, о которой мудрено сказать, чтобы она была написана съ цѣлями «благочестія».