Очерки из старинной русской литературы (Пыпин) — ДО

ОЧЕРКИ ИЗЪ СТАРИННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Статья первая.

…Старинная наша литература внѣ духовной и исторической области представляетъ немного сочиненій самостоятельныхъ, за-то богата разнообразными переводами. Мы обратимъ теперь вниманіе на нѣкоторые изъ нихъ. Правда, переводное сочиненіе имѣетъ весьма-небольшое отношеніе къ той литературѣ, въ которую переходитъ, но ненадобно забывать того важнаго обстоятельства, что встарину переводъ получалъ не то значеніе, какое получаетъ теперь. Въ наше время передѣлки не въ ходу и не имѣютъ никакой цѣны; переводное произведеніе никогда, или очень-рѣдко, можетъ быть усвоено литературою, оставаясь чуждымъ и ничего не прибавляя къ ея достоинствамъ; напротивъ, встарину, быть-можетъ, отъ неслишкомъ-большой разборчивости читателей, переводъ становился на-ряду съ самобытными произведеніями. Книга судилась не но происхожденію, а по содержанію, и какъ переводъ могъ иногда считаться русскимъ сочиненіемъ, такъ и наоборотъ. Это выражалось и въ самой внѣшности перевода; незамѣтно терялъ онъ черты, извлеченныя изъ чужой жизни, и замѣнялъ ихъ другими, взятыми изъ русскаго быта. Эти подробности, столько знакомыя читателю, заставляли его забывать о происхожденіи книги и сочувствіе къ ней возрастало. Такая роль перевода вовсе не была принадлежностью только нашей литературы; напротивъ, то же, даже въ большихъ размѣрахъ, повторилось и въ Западной Европѣ среднихъ вѣковъ, и вообще это явленіе естественно и возможно во всякой раждающейся литературѣ, которая слѣдуетъ нехитрому правилу «брать свое добро тамъ, гдѣ находишь его». Простодушіе, съ какимъ тогда считали позволительнымъ поддѣлывать и травестировать чужое произведеніе, придавая ему свои національныя особенности, даетъ много цѣны этимъ новымъ вставкамъ и измѣненіямъ, потому-что въ нихъ дышетъ жизнью той среды, въ которой обращался передѣлыватель; находя такія мѣста, мы въ-правѣ основываться на нихъ, какъ на несомнѣнномъ историческомъ фактѣ. Въ подобныхъ случаяхъ вовсе нельзя подозрѣвать преднамѣренной мысли о передѣлкѣ; это было бы выше понятій того времени, и все происходило само-собой. Литературы рукописныя всегда и вездѣ были подвержены вліянію вставокъ. Извѣстно, сколько труда стоило иногда ученымъ очистить текстъ какого-нибудь древняго писателя; они часто останавливаются въ нерѣшимости передъ огромнымъ количествомъ варіантовъ и нерѣдко должны отмѣчать въ древнихъ сочиненіяхъ «мѣста безнадежныя». Каждый усердный читатель дѣлалъ на поляхъ своего манускрипта различныя замѣтки, прибавлялъ синонимы и глоссы, которыя другой вносилъ въ самый текстъ и дѣло запутывалось чѣмъ дальше, тѣмъ больше; почти такимъ же образомъ могли происходить и передѣлки, о которыхъ мы говоримъ: одинъ могъ прибавить толкованіе неизвѣстнаго слова, понятія предмета; другой могъ совсѣмъ оставить текстъ и удержать комментарій, такъ-что собственно нельзя было положить границы передѣлкамъ. И въ-самомъ-дѣлѣ невозможно почти найдти двухъ списковъ сочиненія, которые были бы вполнѣ сходны; и очень-часто варіанты дурнаго и позднѣйшаго списка бываютъ лучше, нежели въ древнѣйшемъ; примѣровъ много. Вслѣдствіе многихъ послѣдовательныхъ измѣненій, переводныя сочиненія получили у насъ немало русскихъ оттѣнковъ, отражая въ себѣ не только понятія, но и нравы и обычаи стараго русскаго быта, такъ-что въ нѣкоторой степени замѣняютъ недостатокъ самостоятельныхъ произведеній.

Переводъ можетъ имѣть интересъ для насъ и но другимъ отношеніямъ: по его указаніямъ можно составить себѣ опредѣлительное понятіе о томъ, какія связи имѣла наша литература съ другими и какимъ характеромъ онѣ отличались. Переводы съ чужаго языка (разумѣется, если они довольно-многочисленны) — несомнѣнное свидѣтельство вліянія, которое произвела у насъ его литература, и народныхъ сношеній. Но, при разборѣ этого, мы никогда не должны выпускать изъ виду: былъ ли переходъ къ намъ чужихъ произведеній прямой и непосредственный, или же зависѣлъ онъ отъ какого-нибудь посредствующаго, промежуточнаго перевода. Другой вопросъ касается того: какого рода произведенія переходили къ намъ отъ извѣстнаго народа и какая отрасль его литературы была намъ болѣе знакома; этимъ опредѣляются вкусъ эпохи и характеръ вліянія. Наконецъ, необходимо обратить вниманіе на то: какой видъ получило у насъ переводное произведеніе? на сколько проникло въ литературу? какіе оставило въ ней слѣды и сколько приняло въ себя русскаго начала? Здѣсь средства судить о вліянія самаго произведенія.

Подробное и точное изслѣдованіе этихъ вопросовъ могло бы во многомъ объяснить характеръ древней нашей литературы. Не принимая на себя такого обширнаго труда, мы ограничимся разборомъ нѣсколькихъ произведеній, подходящихъ подъ эту категорію, и притомъ такихъ, которыя въ свое время были одними изъ самыхъ замѣтныхъ явленій русской переводной литературы. Это дастъ намъ случай сказать и о тѣхъ вліяніяхъ, которымъ подвергалась старинная наша словесность и образованіе.

I. Сказка Тысячи и Одной Ночи, въ русскомъ переводъ XIII—XIV вѣка.

Географическое положеніе старинной Россіи открывало къ ней путь разнообразнымъ связямъ и взаимнымъ вліяніямъ. Историческія свидѣтельства говорятъ о болѣе или менѣе дѣятельныхъ сношеніяхъ русскихъ со всѣми сосѣдними народами, которыя были очень-естественны и даже необходимы. Какія бы ни были слѣдствія этого положенія для политической жизни Россіи, нѣтъ сомнѣнія, что они не были очень выгодны для ея образованія. Только греки и, быть-можетъ, отчасти соплеменные славяне стояли выше ея по своей образованности; другими сосѣдями были народы мало-развитые, или которые не могли принести ей существенной пользы въ этомъ отношеніи. Такое невыгодное сосѣдство началось уже съ древнѣйшихъ временъ; позднѣе, разница была только въ томъ, что печенѣговъ и половцевъ замѣнили татары. Если даже они и не передали ей ничего изъ своихъ нравовъ и характера, то постоянно вредили своимъ отрицательнымъ вліяніемъ. Единственнымъ источникомъ русскаго образованія была Византія. Вліяніе же восточныхъ народовъ на нашу литературу доказать трудно.

Находя въ старинной русской литературѣ арабскую сказку изъ «Тысячи и Одной Ночи», Карамзинъ не рѣшался высказать никакого опредѣленнаго мнѣнія о переходѣ ея къ намъ, не думая, конечно, чтобъ у насъ возможна была такая связь съ арабами, которая бы допустила считать его непосредственнымъ. Сомнѣнія его были, кажется, справедливы. Другіе ученые, напротивъ, поддерживали мысль, что связи наши съ Востокомъ были очень-дѣятельны и обширны, и что, потому, онѣ не остались безъ слѣдовъ и въ литературѣ. Всегда, впрочемъ, вопросъ о литературномъ вліяніи Востока имѣлъ въ себѣ много неопредѣленнаго, какъ неопредѣленны были и данныя, на основаніи которыхъ судили о немъ.

Связи русскихъ съ Востокомъ не только сосѣднимъ, но и далекимъ, были, безъ всякаго сомнѣнія, очень-древни; въ этомъ убѣждаютъ и множество нумизматическихъ фактовъ, открытыхъ въ послѣднее время, и свидѣтельства восточныхъ писателей. Тѣ и другія указываютъ на IX-ый, даже VIII-ой вѣкъ. Около этого времени русскіе заходили въ своихъ торговыхъ путешествіяхъ до персіянъ и арабовъ; походъ на Берду былъ бы возможенъ только при значительныхъ сношеніяхъ съ Востокомъ. Съ-тѣхъ-поръ болѣе, или менѣе тѣсныя связи съ Востокомъ и путешествія русскихъ не прекращались; многія земли восточной и южной Азіи были посѣщены ими гораздо-раньше европейцевъ; но, во всякомъ случаѣ эти связи были очень-непрочны и случайны и не оставили замѣтныхъ слѣдовъ даже въ языкѣ, какъ этого не было и послѣ обширныхъ торговыхъ сношеній новгородцевъ съ Западомъ. О связяхъ литературныхъ съ такими далекими народами нельзя и думать.

Правда, многія восточныя слова вошли въ нашъ языкъ ужь очень-давно, еще до татаръ. Къ нимъ присоединилось впослѣдствіи много другихъ, которыя большею-частью удержались въ употребленіи до-сихъ-поръ; но едва-ли кто назоветъ ихъ слишкомъ-важнымъ элементомъ русскаго языка. Это — слова предметныя, названія вещей большею-частью изъ домашняго обихода, а переходъ подобныхъ словъ вовсе не показываетъ ни силы, ни важности вліянія. Новѣйшія изслѣдованія о восточныхъ словахъ въ русскомъ языкѣ представляютъ примѣры и изъ другаго круга понятій; нельзя, однако, не согласиться, что многое въ нихъ преувеличено и не выдерживаетъ строгой критики, такъ-что въ результатѣ число заимствованныхъ словъ значительно сокращается. Принадлежа къ названіямъ предметовъ житейскаго быта, они указываютъ только на сношенія съ народомъ, который отличается другимъ образомъ жизни, и не даютъ возможности приписывать ему вліянія въ-отношеніи умственнаго и нравственнаго развитія. Въ-замѣнъ того могли переходить, и дѣйствительно переходили, и къ восточнымъ народамъ слова изъ русскаго языка, и опять придавать именно этому обстоятельству важное значеніе было бы несправедливо. Такой переходъ словъ совершается очень-легко и безъ особенныхъ послѣдствій для національнаго быта; онѣ усвоиваются какъ техническіе термины, какова бы ни была степень образованія народа, которому онѣ принадлежатъ. Извѣстно, что разные наши инородцы передали своимъ русскимъ сосѣдямъ значительное количество словъ изъ своего языка.

Еще до эпохи татаръ у насъ могли явиться вслѣдствіе сношеній съ Востокомъ и сосѣдства слова персидскія, арабскія, еврейскія, половецкія и т. д. Это было и на-самомъ-дѣлѣ, хотя и не въ той степени, какъ думали нѣкоторые изъ нашихъ ученыхъ. Восточными словами, между-прочимъ, объясняли и большую часть непонятныхъ мѣстъ въ Словѣ о Полку Игоревѣ; но кромѣ немногихъ вѣроятныхъ указаній, остальныя столько же удачны, какъ предположеніе, что авторъ Слова зналъ Гомера и Эврипида, или какъ сближеніе Яр-Тура (Всеволода) съ Артуромъ. Вообще трудно думать, чтобъ могла доставить важные результаты попытка найдти въ старой нашей литературѣ доказательства восточнаго вліянія не въ однихъ отдѣльныхъ словахъ, хотя такая попытка и необходима. Путешествія на Востокъ, конечно, не рѣдкія, и ближайшія сношенія могли оставить и другіе слѣды; кромѣ сохранившихся у насъ отчасти свѣдѣній о видѣнныхъ земляхъ, путешественники могли вывозить съ собой и различные разсказы, въ родѣ разсказа о „желѣзномъ хромцѣ“ Темир-Аксакѣ, но внѣ ихъ собственныхъ описаній они мало, кажется, нашли мѣста въ литературѣ; могли перейдти даже кое-какія преданія Востока, усвоиться нѣкоторые миѳы, но вообще слѣды ихъ разбросаны и неясны.

Другіе даютъ восточному вліянію болѣе-обширные и болѣе-неопредѣленные размѣры, находя сильное будто присутствіе его въ нашихъ народныхъ сказкахъ, или вообще въ народной эпической поэзіи. Мысль эта не новая и высказана была нѣсколько разъ. Мы остановимся только на двухъ мнѣніяхъ. Одно изъ нихъ говоритъ, что „все чудесное приросло къ нимъ (сказочнымъ героямъ) изъ восточныхъ преданій… всѣ чудесныя олицетворенія пришли къ намъ съ Востока. Все это разсказывали нашимъ отцамъ татары и люди фряжскіе“ (?). Если все это считать пришедшимъ съ Востока (изъ Фряжской земли?), то что же остается на долю русской фантазіи? Если думать, что Баба-яга — чудовище восточное, перешедшее въ русскія сказки, то какимъ же образомъ это восточное чудовище является въ сказкахъ большей части, если не всѣхъ, славянскихъ племенъ? Если Полканъ (?) зашелъ также съ Востока, то какъ понимать его происхожденіе чрезъ простую передѣлку изъ итальянскаго Pelicano? Если въ сказочныхъ витязяхъ, которые не могутъ жить дома и отправляются искать приключеній, видѣть типъ не-русскій, а опять восточный, то не-уже-ли надобно считать пришедшими съ Востока и такихъ же витязей въ нѣмецкихъ сказкахъ или сербскихъ „приповѣдкахъ“? Не было бы конца недоумѣніямъ, еслибъ мы стали высчитывать все, что удивляетъ насъ въ этихъ положеніяхъ; упоминаемъ о нихъ только потому, что многіе склонны были повторять ихъ голословно и бездоказательно, какъ verba magistri. Надобно замѣтить, что большая часть тѣхъ мотивовъ, на которыхъ всего-чаще останавливаются русскія сказки, до такой степени общи у нихъ съ нѣмецкими и вообще европей: скими сказками, что приписывать появленіе ихъ у насъ вліянію Востока — очень-странно. Притомъ, многія русскія сказки почти буквально передаются у другихъ славянъ — какъ въ этомъ случаѣ принимать и объяснять восточное вліяніе? Наконецъ, иные типы сказокъ до того общи всѣмъ народамъ, что нѣтъ никакой возможности отъискивать гдѣ-нибудь самобытность и заимствованіе. Вообще, въ нашихъ сказкахъ едва-ли есть какіе-нибудь восточные, неиндоевропейскіе миѳы и представленія; только сильное преобладаніе въ нихъ фантазіи и старинное предубѣжденіе могли навести на мысль о вліяніи Востока, хотя въ подтвержденіе этой мысли и не приводили обыкновенно доказательствъ. Самую уродливость нѣкоторыхъ фантастическихъ существъ въ нашихъ сказкахъ производили изъ того же источника, хотя и она не составляетъ исключительной принадлежности Востока и есть довольно-нерѣдкій результатъ блужданія народной фантазіи. Правда, иногда она не такъ рѣзко выступаетъ между другими особенностями сказокъ, но это скорѣе можно отнести къ дѣйствію частнаго національнаго вкуса.

Возьмемъ еще примѣръ.

Въ былинѣ о похожденіяхъ Волха Всеславьевича важную роль играетъ Индѣйское Царство. Волхъ вооружается противъ него и овладѣваетъ имъ съ своими дружинниками. Ученые объясняли появленіе Индіи тѣмъ, что „Индія — родина чернокнижія и волхвованія. Оттуда, изъ этого первоначальнаго родства съ индійскимъ племенемъ, нашъ народъ почерпнулъ свои преданія чернокнижныя. Чудная память его сохранила темное о томъ сознаніе. Волхъ, представитель богатырской силы въ кудесничествѣ, овладѣваетъ всѣми его тайнами, разрушаетъ въ-конецъ Индѣйское Царство, самую родину волхвованія и выселяется туда изъ своего отечества. Такъ можетъ… наука осмыслить пѣсенное преданіе о борьбѣ съ Царствомъ Индѣйскимъ Волха Всеславьевича, главнаго олицетворителя той части народа, которая сражалась съ остатками язычества“. Опредѣлить точно смыслъ этой былины довольно-трудно; но едва-ли вѣрно предположеніе о томъ, что память объ Индѣйскомъ Царствѣ и тѣсной съ нимъ нѣкогда связи лежитъ въ ея основаніи. Всѣ дошедшія до насъ произведенія этого рода, при всей очевидности ихъ давняго характера, носятъ слѣды большаго измѣненія противъ ихъ первобытнаго вида. Каждая былина съ героями временъ Владиміра пережила и вѣкъ татарщины и эпоху Московскаго Царства, и часто отражаетъ ихъ въ себѣ, мѣшая половцевъ съ ордынцами, подвиги богатырей съ похожденіями сибирскихъ удальцовъ. Не безъ основанія можно думать, что и Индѣйское Царство создалось, какъ позднѣйшее явленіе, вставленное въ древнюю пѣсню новыми рапсодами. Для нихъ это не было дѣломъ невозможнымъ. Въ старинныхъ памятникахъ нашей литературы Индія часто рисовалась именно въ подобныхъ чертахъ. Вспомнимъ извѣстное сказаніе объ Индѣйскомъ Царствѣ и Іоаннѣ, издавна-знакомое у насъ и наполняющее всю Индію чудесами, представляющее паря ея непобѣдимымъ, богатства — несметными, силы — несокрушимыми. Въ нашей былинѣ побѣда надъ Индѣйскимъ Царствомъ могла быть отвѣтомъ на дерзкій вызовъ царя ея греческому императору Мануилу. Старинныя космографія иногда приписываютъ ей тѣ же свойства; но еще болѣе чудеснаго разсказываетъ объ Индіи сказочная исторія Александра Македонскаго, которую читали у насъ почти съ древнѣйшихъ временъ нашей письменности. Индію населяли особенныя существа, стоявшія выше обыкновенныхъ людей; передъ ними остановился и великій герой, которому ничто не могло противиться. Здѣсь можно было видѣть такія чудеса, какія едва можетъ представить воображеніе человѣка… Современники Всеслава, къ которому отчасти пріурочиваютъ былину, могли, конечно, не знать этихъ чудесныхъ сказаніи. Мы и не утверждаемъ этого, какъ нельзя утверждать, что нашествіе монголовъ произошло при Владимірѣ, потому-что Илья Муромецъ гонялъ татаръ отъ Кіева и Чернигова. Вставка объ Индіи (то-есть, имени ея, а не сущности былины) могла быть сдѣлана послѣ, и именно изъ письменныхъ источниковъ. Здѣсь не мѣсто доказывать возможность такого случая, но вообще наша народная устная словесность, какъ и нѣкоторыя другія, вовсе не была свободна отъ вліянія письменной литературы и, напротивъ въ нее нерѣдко заносились книжнымъ путемъ собственно-чуждыя ей представленія. Въ нѣмецкой народной словесности явились такимъ-образомъ черты изъ преданій классическаго міра. Слѣды письменнаго вліянія видны иногда и на тѣхъ произведеніяхъ народной словесности, которыя повидимому были бы должны всего-чище сохраниться въ основномъ своемъ видѣ, не принимая инороднаго наплыва. Звѣрь индрикъ, камень алатырь получаютъ у насъ тотъ же смыслъ, какъ грифъ въ нѣмецкихъ преданіяхъ. Герои старинныхъ переводныхъ повѣстей мѣшаются иногда въ пѣсняхъ и былинахъ съ чисто-русскими богатырями.

Что касается до „чудной памяти“ народа, не отрицая ея, мы и не придаемъ ей слишкомъ-большихъ размѣровъ. Она сильна, но въ то же время беззаботна и прихотлива, и сомнительно, чтобъ она могла удержать воспоминаніе о древнѣйшей родственной связи съ далекими племенами Индіи.

Указанія и намеки народной словесности всегда требуютъ самаго строгаго изслѣдованія и повѣрки. Темнота преданія допускаетъ разнообразныя объясненія, которыя иногда носятъ на себѣ признаки вѣроятія, не имѣя его на-дѣлѣ. До-сихъ-поръ, впрочемъ, изученіе ея не привело ни къ какимъ результатамъ касательно вопроса о восточномъ вліяніи. Такъ же мало или даже ничего не было извлечено для его разрѣшенія и изъ старой письменной литературы. Единственнымъ произведеніемъ ея, которое бы могло нѣсколько намекать на связь ея съ литературами Востока, осталась сказка изъ „Тысячи и Одной Ночи“ въ древнемъ русскомъ переводѣ. Она очень-любопытна, какъ памятникъ единственный въ своемъ родѣ, и мы сообщимъ теперь нѣкоторыя замѣчанія, которыя, быть-можåтъ, помогутъ другимъ окончательно опредѣлить переходъ ея въ старинную русскую литературу.

Въ томъ сборникѣ., изъ котораго сдѣлалось намъ извѣстно Слово о Полку Игоревѣ, находилась, между-прочимъ, статья, озаглавленная: Синагрипъ, царь Адоровъ Иналивскія страны. Первый издатель „Слова“ сообщилъ очень-коротенькое извѣстіе о содержаніи рукописи; по этотъ недостатокъ впослѣдствіи былъ нѣсколько пополненъ Карамзинымъ, который помѣстилъ немногіе отрывки изъ сборника въ одномъ изъ примѣчаній къ своей исторіи. Сборникъ, судя по оглавленію, принадлежалъ къ разряду хронографическихъ, и заключалъ, кромѣ-того, нѣсколько статей сказочнаго содержанія: потеря его до-сихъ-поръ незамѣнима, такъ-какъ большая часть того, что было въ немъ, не встрѣчается въ другихъ рукописяхъ. Впрочемъ, къ числу потерянныхъ окончательно статей не относится сказаніе о Синагрипѣ: оно нерѣдко попадается въ рукописяхъ разныхъ нашихъ библіотекъ. Ученые паши только изрѣдка обращали вниманіе на этотъ остатокъ старинной литературы; послѣ Карамзина, указавшаго въ первый разъ ея источникъ, ею занимался Полевой и г. Востоковъ. Въ Русскомъ Вѣстникѣ (1842. № 1, 54) напечатанъ былъ Полевымъ и самый текстъ сказки; но до-сихъ-поръ она оставалась неразобранною, чего бы стоила по отношенію своему къ старой нашей литературѣ.

Теперь она существуетъ въ двухъ различныхъ редакціяхъ: одна, подходящая къ Карамзинской; другая, отличная отъ нея но заглавію и отчасти по содержанію. Во второй редакціи сказка называется: слово объ Акирѣ Премудромъ или Сказаніе о премудромъ Акирѣ и о сынѣ его Анаданѣ и т. п. Источникъ сказанія былъ найденъ Карамзинымъ въ „Тысячѣ и Одной Ночи“. Переводъ Шави и Казотта, которымъ пользовался здѣсь Карамзинъ, былъ продолженіе труда, начатаго Галланомъ, но продолженіе чрезвычайно-неудачное. Не обладая самъ достаточными свѣдѣніями въ восточныхъ языкахъ и литературѣ, Казоттъ неминуемо долженъ былъ впасть въ большія ошибки и певѣрности при передачѣ арабскаго текста. Онъ обращался съ подлинникомъ довольно-смѣло, растягивалъ его длинными объясненіями, прибавлялъ блестящія фразы собственнаго сочиненія, и тѣмъ не только много повредилъ оригинальности восточнаго разсказа, но нерѣдко нарушалъ и самый смыслъ подлинника. Дѣло дошло до того, что Гаммеръ ставилъ книгу его въ числѣ подражаній, а не переводовъ „Тысячи и Одной Ночи“, и притомъ такихъ, въ которыхъ нисколько не выражается восточная жизнь, такъ ярко выступающая въ „Тысячѣ и Одной Ночи“. Въ другомъ мѣстѣ онъ говоритъ, что большая часть этихъ разсказовъ (Казотта) противорѣчатъ истинѣ, искажая имена и вставляя Французскіе обычаи; а что другіе „явно сочинены Казоттомъ“. Такой суровый приговоръ не относился къ разбираемой нами сказкѣ въ переводѣ Казотта. Гаммеръ выражается объ этомъ слѣдующими словами: „Единственная между сказками этого такъ-называемаго перевода, которую мы считаемъ чисто-восточною и встрѣтили въ одномъ собраніи арабскихъ сказокъ, есть исторія Синкариба и двухъ его визиреи. Мы убѣждены, что по-крайней-мѣрѣ большая часть остальныхъ разсказовъ принадлежатъ Казотту“. Мнѣніе Гаммера о трудѣ Казотта, какъ видимъ, было совсѣмъ-невыгодно для послѣдняго: оно было высказано слишкомъ-рѣзко, но въ немъ есть и своя доля правды. Послѣдующія открытія ученыхъ оріенталистовъ показали, въ чемъ ошибался Гаммеръ. Ученый Россель (Russel) отъискалъ въ одной арабской рукописи, заключавшей въ себѣ собраніе разсказовъ наподобіе „Тысячи и Одной Ночи“, большую часть повѣстей, изданныхъ Казоттомъ. Затѣмъ Скоттъ нашелъ многія изъ нихъ въ персидской рукописи Jamy al Hukkajat „собраніе повѣстей“. Казотгъ избавился отъ обвиненій въ подлогѣ. Коссенъ де-Персеваль отъискалъ и самую рукопись парижской библіотеки, служившую для него оригиналомъ; онъ признаетъ однако трудъ Казотта нисколько неудовлетворительнымъ, потому-что Казотгъ, основываясь на объясненіяхъ араба Шави, передававшаго ему смыслъ подлинника несовсѣмъ-вѣрно, дополнялъ своими прибавками то, что казалось ему темно и безсвязно въ передачѣ Шави, такъ-что Персеваль рѣшился снова перевести эту рукопись и издалъ переводъ какъ другое продолженіе галланова. Наконецъ нѣкоторые разсказы Казотта встрѣчены были Марсденомъ и въ малайской литературѣ, которая, какъ извѣстно, почти вся переведена изъ индѣйской, персидской и арабской литературъ.

Такова исторія казоттова перевода, по которому указалъ происхожденіе русской сказки Карамзинъ, и которымъ пользовался Полевой для сравненія ея съ прототипомъ. Ясно, что такой испорченный текстъ не можетъ привести къ удовлетворительному результату, когда нужно опредѣлить большую или меньшую близость русскаго перевода къ подлиннику. Мы будемъ имѣть случай замѣтить разницу у Казотта съ другими текстами. Послѣ К. де-Персеваля сказка о Синкарибѣ, или Гейкарѣ, другомъ дѣйствующемъ лицѣ ея, была переведена снова, и эта послѣдняя передача, по отзывамъ спеціалистовъ, была гораздо-удовлетворительнѣе двухъ первыхъ; ею пользовались и мы въ прекрасной книгѣ Габихта.

Передадимъ разсказъ арабскаго подлинника, чтобъ видѣть отношеніе къ нему русской сказки, которую приведемъ ниже; отмѣченное вносными знаками взято нами изъ подлинника вполнѣ.

«Исторія мудраго Гейкара — одно изъ тѣхъ древнихъ преданій, которыя сохранились въ воспоминаніи народовъ и представляютъ намъ событія временъ давно-минувшихъ.

«Какъ первый министръ Сенхариба, царя Аравіи и Ниневіи, Гейкаръ одинъ управлялъ всѣмъ царствомъ, и съ этимъ могуществомъ соединялъ глубокія познанія и необыкновенную мудрость; но, при всемъ величіи, его мучила одна мысль, безпрестанно нарушавшая его спокойствіе: у Гейкара не было дѣтей. Напрасно онъ взялъ себѣ шестьдесятъ женъ, и для каждой выстроилъ особое жилище въ окружности своего дворца; онъ ужь не надѣялся отъ неба наслѣдника своего имени и высокаго сана, котораго достигъ мудростью и счастьемъ, и потому принялъ племянника своего Надана вмѣсто сына, выбралъ ему восемь кормилицъ; дитя одѣли въ шелковыя и пурпурныя платья; и когда оно выросло, Гейкаръ сталъ самъ учить его „чтенію, грамматикѣ, морали и житейской философіи“; скоро Наданъ познакомился со всѣми науками. Между-тѣмъ царь, призвавъ къ себѣ Гейкара, выразилъ сожалѣніе о старости и слабости мудраго министра. Гейкаръ говоритъ ему о племянникѣ, который можетъ замѣнить его. Призванный къ царю, Наданъ удивляетъ его своимъ благоразуміемъ. „Пусть сынъ твой, сказалъ царь министру, служитъ мнѣ такъ же, какъ служилъ ты мнѣ и отцу моему Сархадому; попеченію твоего сына я хочу ввѣрить благосостояніе моего царства; я возвышу его для тебя и буду почитать тебя въ лицѣ его“. Онъ обѣщалъ считать Надана первымъ изъ своихъ друзей.

Тогда Гейкаръ впродолженіе многихъ дней и ночей даетъ Надану наставленія въ житейской мудрости. Мы не будемъ передавать ихъ, потому-что они почти ничего не имѣютъ общаго и по порядку и по содержанію съ тѣми, которыя находятся въ русской сказкѣ; притомъ французскій переводчикъ, а за нимъ и нѣмецкій, не сохранили ихъ въ-точности. Русская сказка представляетъ другія нравоученія; переводчикъ или передѣлыватель желалъ сблизиться здѣсь съ своимъ собственнымъ бытомъ и, вмѣсто чужой морали, вставилъ болѣе-національныя поученія. Но объ этомъ послѣ.

....Скоро Наданъ возгордился своимъ положеніемъ и сталъ презирать своего благодѣтеля; жестокость его и самоуправство довели Гейкара до того, что онъ прогналъ Надапа и отдалъ свой домъ его меньшому брату. Пылая жаждою мщенія, Наданъ сталъ думать о средствахъ погубить Гейкара и наконецъ рѣшился. Поддѣлавшись подъ-руку Гейкара, онъ написалъ Акису (Akis), царю персидскому и Фараону египетскому письма слѣдующаго содержанія: „хвала и честь… отъ Сенхариба, царя Ассура и Ниневіи! какъ только прійдетъ къ тебѣ это письмо, собирайся и спѣши на равнину Башрипъ: тамъ безъ спора я хочу отдать тебѣ свою столицу и царство“. Письма эти, запечатанныя печатью бывшаго министра, были подкинуты въ царскомъ дворцѣ. Затѣмъ Наданъ, отъ имени царя, велѣлъ Гейкару собрать войска въ военномъ порядкѣ въ ту же долину, и когда появится тамъ царь, сдѣлать нападеніе на его свиту. Это (по словамъ письма) надобно было сдѣлать длятого, чтобъ показать военныя упражненія послу Фараона, находившемуся тогда при дворѣ Сепхариба.

Царь изумился, прочитавъ подкинутыя Надапомъ письма, и показалъ ихъ Надану, который присовѣтовалъ ему явиться въ назначенное время на равнину Башрипъ, чтобъ убѣдиться въ замыслахъ Гейкара. Такъ и было сдѣлано; и какъ только Сенхарибъ явился, Гейкаръ, повинуясь полученному письму, велѣлъ войскамъ броситься на его свиту. Этого и нужно было Надану; онъ просилъ царя возвратиться во дворецъ, какъ въ безопасное убѣжище, и обѣщалъ представить ему виновнаго Гейкара. Наданъ отправился къ нему и велѣлъ ему явиться предъ Сенхарибомъ въ цѣпяхъ, длятого, говорилъ онъ, чтобъ послы Фараона видѣли могущество царя и покорность министра. Ничего не подозрѣвая, Гейкаръ повиновался. Раздраженный Сепхарибъ встрѣтилъ его упреками за измѣну; Гейкаръ понялъ все, но былъ такъ подавленъ своимъ несчастьемъ, что не могъ сказать ни слова въ оправданіе. Сенхарибъ осудилъ его на смерть. Явился Абу-Сомейка, исполнитель казни, и Гейкаръ просилъ одного: „я невиненъ, говорилъ онъ, и прійдетъ день, когда злодѣи должны будутъ отдать отчетъ въ своихъ дѣлахъ. Я прошу послѣдней милости, чтобъ тѣло мое отдали слугамъ моимъ для погребенія“. Получивъ согласіе Сенхариба, Гейкаръ извѣстилъ жену свою, которая была очень-умна и проницательна, чтобъ она приготовила пышный столъ для стражи и привела молодыхъ невольницъ оплакать его смерть. Вниманіе стражи было развлечено; отозвавъ въ сторону Абу-Сомейку, Гейкаръ напомнилъ ему, что давно, при Сархадомѣ, онъ спасъ ему жизнь въ такихъ же обстоятельствахъ; Гейкаръ просилъ его вспомнить объ этомъ благодѣяніи, вмѣсто него казнить одного невольника, достойнаго смерти за преступленія. Абу-Сомейка согласился; спасенный Гейкаръ поселился въ потаенной комнатѣ своего дома; только жена знала объ его убѣжищѣ, и Абу-Сомейка изрѣдка навѣщалъ его.

Между-тѣмъ Сенхарибъ раскаивался въ своей поспѣшности, сожалѣлъ о мудромъ министрѣ и велѣлъ Надану сдѣлать поминовеніе на могилѣ Гейкара. Вмѣсто того, онъ предался съ своими друзьями необузданному веселью, и Гейкаръ слышалъ оскорбительныя слова, которыя обращалъ Наданъ къ женѣ его. Молва о смерти Гейкара распространилась и въ сосѣднихъ государствахъ, которыя давно искали случая унизить Ниневію. Скоро Сенхарибъ получилъ письмо отъ Фараона: „хвала и честь царю Сенхарибу! Египетъ — мать вселенной; всѣ народы признаютъ его зданія за чудеса; я хочу идти еще дальше Фараоновъ, моихъ предковъ. Я хочу построить дворецъ между небомъ и землей. Если найдется въ твоемъ царствѣ такой архитекторъ, который выстроитъ это чудное зданіе и, кромѣ-того, будетъ въ-состояніи безъ затрудненія отвѣчать на самые мудреные вопросы, то пришли его ко мнѣ. За то я обѣщаю доставить тебѣ трехлѣтніе доходы Египта. Въ противномъ случаѣ, ты долженъ заплатить мнѣ трехлѣтніе доходы Ассиріи“. Совѣтники Сенхариба говорили, что только одинъ Гейкаръ могъ бы разрѣшить такое затрудненіе, а теперь мѣсто его долженъ занять Наданъ; но этотъ говорилъ, что требованіе Фараона не стоитъ отвѣта. Тогда только понялъ Сенхарибъ всю важность своей потери и предался безутѣшной печали. Въ эти минуты отчаянія явился къ нему Абу-Сомейка и открылъ и свое ослушаніе и спасеніе Гейкара. Восхищенный царь тотчасъ велѣлъ представить къ себѣ бывшаго министра; только черезъ нѣсколько дней Гейкаръ могъ возобновить немного свои силы послѣ тяжкихъ страданій. Сенхарибъ показалъ ему письмо Фараона и замѣтилъ, что ужь много ассирійцевъ переселилось отъ страха въ Египетъ.

Гейкаръ успокоилъ царя и сказалъ, что самъ поѣдетъ въ Египетъ; требовалъ только сорокъ дней для приготовленія. Въ этотъ промежутокъ времени онъ велѣлъ поймать двухъ орловъ; къ нимъ были прикрѣплены два ящика изъ самаго легкаго дерева и двѣ шелковыя веревки, длиною въ двѣ тысячи локтей. Мало-по-малу онъ пріучилъ орловъ летать, съ посаженными въ ящики мальчиками, во всю длину веревки; мальчики должны были кричать: „несите намъ камень и цементъ, чтобъ строить здѣсь дворецъ царю Фараону. Странно, право, что вы оставляете насъ безъ дѣла!“ Устроивъ все это, Гейкаръ, подъ именемъ Абимакама, отправился со свитой въ Египетъ. При первомъ представленіи Фараону онъ обратилъ на себя вниманіе царя мудрыми отвѣтами. На третій день по пріѣздѣ онъ явился къ царю, который былъ одѣтъ въ порфиру. Фараонъ спросилъ его: на кого похожъ онъ и вельможи двора его? Гейкаръ сравнилъ его съ изображеніемъ божества, а придворныхъ — съ поклонниками. На другое утро Фараонъ былъ въ красномъ платьѣ, а вельможамъ велѣлъ одѣться въ бѣлое: Гейкаръ сравнилъ его съ солнцемъ, а вельможъ — съ лучами солнца. На слѣдующій день царь и вельможи были въ бѣломъ платьѣ: Гейкаръ сравнилъ его съ луной, а вельможъ со звѣздами. Наконецъ Фараонъ одѣлся въ красную одежду, а вельможи въ разноцвѣтныя платья: Гейкаръ сравнилъ царя съ мѣсяцемъ низанъ (апрѣль), а придворныхъ съ цвѣтами, которые онъ производитъ. Тогда царь спросилъ: „какъ твое настоящее имя?“ онъ угадывалъ, что только мудрый Гейкаръ можетъ дать такіе отвѣты. Гейкаръ назвалъ себя.

На другой день онъ послалъ письмо къ царю и просилъ у него шестьсотъ талантовъ золота. Фараонъ догадался, что это значитъ, и потребовалъ отъ Гейкара, чтобъ онъ сначала выстроилъ ему дворецъ между небомъ и землей, и тогда ужь требовалъ денегъ. Когда египтяне, по приказанію Гейкара, приготовили въ извѣстномъ мѣстѣ матеріалы для зданія, онъ пустилъ орловъ съ мальчиками. Поднявшись высоко въ воздухѣ, мальчики кричали: „несите же намъ камней, извести и цемента, строить дворецъ царю Фараону. Мы только этого и ждемъ. Ну вы, работники! цѣлый часъ мы все еще съ пустыми руками! странно, право, оставить насъ такъ долго безъ дѣла!“… а люди Гейкара бросились на рабочихъ египтянъ и били ихъ, въ глазахъ смѣшавшейся толпы, требуя, чтобъ они несли мальчикамъ нужные матеріалы. Фараонъ понялъ мудрость Гейкара, отказался отъ воздушнаго дворца и предложилъ другія загадки.

„Что это за конь у твоего повелителя? когда онъ ржетъ въ Ниневіи, то очень пугаетъ моихъ кобылицъ…“ Гейкаръ вышелъ, обѣщая скоро принести отвѣтъ. Дома онъ взялъ кошку и началъ жестоко бить ее, такъ-что сосѣди пошли сказать объ этомъ царю. Фараонъ спросилъ Гейкара, за что онъ мучитъ беззащитное животное? и онъ сказалъ: „оно виновнѣе, чѣмъ вы думаете. Мой повелитель Сенхарибъ подарилъ мнѣ прекраснаго съ звонкимъ голосомъ пѣтуха, который безъ устали распѣвалъ во всѣ часы дня и ночи; кошка, которую я теперь наказываю, сбѣгала прошлую ночь въ Ниневію и задушила его“. — „Какъ же можетъ это быть? спросилъ Фараонъ, подумавшій, что бѣдный Гейкаръ лишился разсудка: отъ моей столицы до Ниневіи очень-далеко“. Если вы сами это знаете, отвѣчалъ Гейкаръ, то какъ же можетъ быть здѣсь слышно ржаніе коня, который стоитъ въ Ниневіи?»

Фараонъ смѣшался и задалъ другую загадку. «Что скажешь ты объ архитекторѣ, который выстроилъ дворецъ изъ 8760 камней, въ которомъ посажено двѣнадцать деревьевъ; у каждаго дерева тридцать сучковъ, и на каждомъ сучкѣ бѣлый и черный плодъ?» Такую загадку отгадаетъ у насъ каждый мужикъ, отвѣчалъ Гейкаръ: дворецъ — годъ и т. д.

Точно такъ же была отгадана и послѣдняя загадка. Фараонъ призналъ себя побѣжденнымъ, щедро наградилъ Гейкара, выдалъ ему трехлѣтніе доходы Египта и заключилъ дружбу съ Сенхарибомъ. Отпущены были и выселившіеся изъ своего отечества ассирійцы. Гейкаръ былъ милостиво встрѣченъ Сенхарибомъ, но отказывался отъ всѣхъ похвалъ и напомнилъ только царю о своемъ избавителѣ. Награжденный и прежде, Абу-Сомейка былъ осыпанъ дарами. Сенхарибъ хотѣлъ казнить коварнаго Надана, но Гейкаръ выпросилъ его въ свое распоряженіе; онъ велѣлъ заключить его въ мрачную тюрьму и, посѣщая его, каждый разъ осыпалъ упреками за неблагодарность и испорченность сердца. Наданъ мучился угрызеніями совѣсти и умеръ наконецъ ужасною смертью.

«Судьба преступнаго Надапа оправдываетъ вѣчную истину: наказаніе всегда слѣдуетъ за преступленіемъ, и кто копаетъ яму брату своему, падаетъ въ нее самъ».

Такъ оканчивается сказка по тексту, сообщаемому Габихтомъ. Переводъ Шави и Каззота гораздо-длиннѣе и представляетъ значительные варіанты; вводится, напримѣръ, жена Гейкара (тетка Сенхариба — чего здѣсь совсѣмъ нѣтъ) Зефатія, принимающая дѣятельное участіе въ дѣлахъ мужа. Она ѣдетъ съ нимъ въ Египетъ, гдѣ ее принимаютъ за волшебницу и т. п. Въ русской сказкѣ этого нѣтъ, какъ и въ текстѣ Габихта, и исключеніе женщины вовсе не принадлежитъ русской передѣлкѣ, какъ думалъ, кажется, Полевой. Отъ растянутости казоттова перевода сказка теряетъ много прекрасныхъ оборотовъ и особенностей восточнаго разсказа и самую эффектность, о которыхъ мы получаемъ понятіе изъ Габихта. Главныя обстоятельства, кромѣ участія Зефагніи, одни и тѣ же, но иногда и они переиначены, гдѣ переводчику несовсѣмъ былъ ясенъ смыслъ подлинника. Абу-Сомейка не имѣетъ такой важной роли, потому-что спасеніе Гейкара устроила Зефагнія; Наданъ, по Казотту, умеръ, повѣсившись на волосахъ, чего нѣтъ у Габихта и въ русской сказкѣ и др. Вообще русская сказка имѣетъ гораздо-больше точекъ соприкосновенія съ текстомъ Габихта, чѣмъ съ изуродованною передѣлкою Казотта. Но и здѣсь разница довольно-значительная, если не въ главныхъ чертахъ содержанія, то въ подробностяхъ, которыя не всѣ могли быть сохранены въ русской сказкѣ, потому-что она гораздо-короче и текста Габихта. Такъ въ ней нѣтъ, напримѣръ, разсказа о поддѣлкѣ писемъ къ царямъ персидскому и египетскому, нѣсколько-иначе разсказывается о спасеніи Гейкара отъ казни, прибавлено описаніе пріѣзда самого Гейкара въ Египетъ.

Обращаясь теперь къ русскому тексту, укажемъ рукописи, въ которыхъ сохранилась эта любопытная сказка. Она существуетъ, какъ мы замѣтили, въ двухъ главныхъ редакціяхъ. Древнѣйшая изъ нихъ находится въ рукописи Моск. Общ. Исг. и Др. Отд. I, № 189 (по, опис. Строева, М. 1845), сборникъ исхода XV ст., л. 90—104 об. Синагрипъ царь Адоровъ и Наливьской страны, пач. Въ того время азъ Акиръ книгьчій бѣхъ. Сколько намъ извѣстно, это единственная рукопись, гдѣ уцѣлѣла та древняя редакція сказки, о которой сообщаетъ свѣдѣніе Карамзинъ; всѣ другія и новѣе и заключаютъ позднѣйшую ея редакцію. Нѣсколько такихъ рукописей находится въ бывшей библіотекѣ Царскаго, нынѣ гр. Уварова: № 450 (по опис. Строева. М. 1848) сборникъ конца XVII в., л. 642—653 (отд. рукопись) сказаніе великаго царя Синографа, Алевицкой земли и Азорской, по Акирѣ премудромъ; № 449 сбор. нач. XVIII в., 39—48 слово зѣло полезно, о Акирѣ премудромъ, нач. Быстъ нѣкій человѣкъ, именемъ Акирь премудрый, въ землѣ Алевгицкой и Анивзорской; № 451 сбор. нач. XVIII в., л. 249—270 сказаніе о премудромъ Акирѣ и о сынѣ его Анаданѣ и о ихъ премудрости, и какъ Анаданъ отца своего оклеветилъ царю Синографу. Въ сборникѣ г. Ундольскаго, откуда напечатано было слово о в. к. Дмитріи Ивановичѣ (Врем. Моск. Общ. Ист. и Др. Кн. XIV) находится также и это сказаніе о премудромъ Акирѣ и сынѣ его Анаданѣ, нач. Въ земли Алевгітстей… Мы пользовались напечатаннымъ спискомъ Полеваго и рукописи Румянцовскаго Музея XVII-го вѣка, № 363, гдѣ сказка находится на л. 438—454. Изъ древней редакціи мы знаемъ, къ-сожалѣнію, только начало, выписанное Карамзинымъ. Вотъ чтеніе сказки по рукописи Румянцовскаго Музея.