Версия 2 — ДО

ОЧЕРКИ ИЗЪ СТАРИННОЙ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ.

Статья вторая (*).

(*) Первая статья напечатана въ № 2-мъ «Отечеств. Записокъ» 1855 года (томъ XCVIII).

II. РУССКІЯ РЕДАКЦІИ СРЕДНЕВѢКОВЫХЪ СКАЗАНІЙ ОБЪ АЛЕКСАНДРѢ.

Разобранная нами повѣсть, взятая изъ «Тысячи и Одной Ночи», приводитъ насъ къ любопытному вопросу въ исторіи старой нашей письменности, который теперь снова обратилъ на себя вниманіе изслѣдователей. Тринадцатое столѣтіе начало новый періодъ въ умственной и нравственной жизни древней Руси; внѣшнія несчастія и стѣсненіе самобытной дѣятельности должны были отразиться и на памятникахъ древней нашей словесности, такъ-что эпоха татарскаго ига кладетъ между ними рѣзкую грань. Съ тѣмъ вмѣстѣ, многія произведенія эпохи дотатарской или совершенно погибли, или остались уединенными свидѣтелями того, въ какихъ размѣрахъ и въ какомъ направленіи могли развиться эти начала, внезапно-остановленныя въ своемъ распространеніи. До насъ дошло только самое незначительное число рукописей отъ того времени, и нѣтъ сомнѣнія, что это произошло не случайно; напротивъ, гибель рукописей зависѣла именно отъ невыгодныхъ внѣшнихъ обстоятельствъ. Съ потерею рукописей терялись и самыя сочиненія, такъ-что нѣкоторые памятники существуютъ для насъ только въ догадкахъ и предположеніяхъ, и трудъ изслѣдователя древнѣйшнаго періода нашей литературы теперь главнымъ образомъ есть трудъ реставратора.

Однимъ изъ любопытнѣйшихъ памятниковъ въ этомъ отношеніи можно назвать повѣсть, занесенную въ тотъ же сборникъ, гдѣ находилось и сказаніе о Синагрипѣ. Повѣсть называлась, но словамъ Карамзина, «Дѣяніе и житіе Девгеніево Акрига»; вмѣстѣ съ сказкой о Синагрипѣ она переведена, безъ-сомнѣнія, съ греческаго. Византійская литература среднихъ вѣковъ до-сихъ-поръ еще мало обработана и извѣстна далеко-невполнѣ; наши древнія повѣсти получаютъ важное значеніе и для ея изслѣдованія, потому-что предполагаютъ въ ней существованіе такихъ произведеній, какія до-сихъ-поръ находимы были въ ней только въ ограниченной степени. «Дѣяніе Девгеніево» своимъ характеромъ указываетъ на греческое произведеніе, относящееся именно къ темному, въ византійской литературѣ, отдѣлу сагъ и разсказовъ о герояхъ и богатыряхъ; оно, кажется, легко пріурочивается къ тому кругу фантастическихъ исторій, который былъ порожденъ крестовыми походами и странствованіями западныхъ паладиновъ и рыцарей, и который ученые обозначаютъ именемъ византійско-палестинской поэзіи. Столкновеніе Востока съ Западомъ открыло въ это время новый источникъ вымыслу: рѣзкое отличіе въ характерѣ жизни, приключенія въ далекихъ путешествіяхъ, поражающій эффектъ невиданныхъ земель и ожесточенная борьба съ невѣрными, дававшая просторъ и геройскимъ подвигамъ и находчивости — все это отражается на поэтическихъ памятникахъ западноевропейскихъ литературъ, которые брали отсюда свое содержаніе. Подобные мотивы, хотя и не въ одинаковой степени, были возможны и въ греческой жизни того же времени и точно такъ же могли найдти свое выраженіе въ произведеніяхъ словесности; но, къ-сожалѣнію, до-сихъ-поръ въ ней остается пробѣломъ эта интересная сторона. Именно къ ней принадлежалъ прототипъ «Дѣянія Девгеніева», доказывающаго вмѣстѣ и давнишній переходъ къ намъ памятниковъ византійской бельлетристики, которую представляютъ обыкновенно собраніемъ нѣсколькихъ стихотворныхъ, но не поэтическихъ произведеній.

Притомъ сказаніе это вовсе не было отдѣльнымъ примѣромъ; потеря его замѣняется отчасти нѣсколькими другими повѣстями того же происхожденія, которыя имѣли болѣе-счастливую участь и сохранились до нашего времени во многихъ спискахъ и редакціяхъ. Собирая въ одно цѣлое эти разрозненные Факты древней нашей письменности, мы приходимъ къ убѣжденію, что область византійскаго вліянія была въ ней очень-обширна и не ограничивалась тѣми предѣлами, которые мы привыкли назначать этому явленію. Переводы подобныхъ произведеній обнаруживаютъ тѣсную литературную связь; въ нихъ она выражается, можетъ-быть, всего прямѣе, потому-что оли всего-ближе къ народному пониманію.

Такое отношеніе византійской литературы къ древней русской началось уже давно. По недостатку спеціальныхъ изслѣдованій теперь еще трудно опредѣлить всѣ его обстоятельства и подробности; по оно довольно-ясно рисуется нѣкоторыми данными. Переводы греческихъ хронографовъ начались почти вмѣстѣ съ первыми попытками русской литературной дѣятельности; знаніе ихъ дало первому нашему лѣтописцу возможность представить въ началѣ своего труда короткій, но точный космографическій очеркъ; переводъ греческаго хронографа Малалы несомнѣнно принадлежитъ Х-му вѣку; столько же древенъ переводъ Георгія Амартола; въ посланіи м. Іоанна упоминается старинное изложеніе древней исторіи — палея; можно, наконецъ, дѣлать заключеніе о другихъ одинаково-древнихъ переводахъ. Въ такихъ памятникахъ, современныхъ первоначальной эпохѣ нашей литературы, уже заключается переходъ къ произведеніямъ чисто-литературнаго характера, которыя и не замедлили появиться у насъ изъ того же византійскаго источника. Были ли они результатомъ непосредственной дѣятельности русскихъ переводчиковъ или нѣтъ — другой вопросъ, по-крайней-мѣрѣ дѣйствіе ихъ на читателя, вліяніе на характеръ русской литературной производительности не измѣнялись отъ этихъ условій.

Первоначальная связь съ византійскою литературой не была у насъ прямою; довольно-долго, во времена своей политической самобытности и процвѣтанія, нашими посредниками были болгаре и сербы. Очень- многіе старинные памятники, на которые мы всего чаще смотримъ какъ на памятники русскіе, составляли принадлежность ихъ литературы, и уже потомъ, какъ-бы по наслѣдству, перешли къ намъ, почти не оставивъ у нихъ никакихъ слѣдовъ своего существованія. Въ числѣ главныхъ органовъ этого посредничества долго была Аоонская Гора: путешествія русскихъ къ святогорскимъ обителямъ упоминаются давно, и давно русскіе получили въ ней право гражданства. Тамъ составлялось много переводовъ съ греческаго, тамъ писалось множество рукописей, которыя потомъ приносимы были въ Россію и распространялись во всѣхъ краяхъ ея. Характеръ сношеній много измѣнился впослѣдствіи, когда Аѳонская Гора, съ паденіемъ Византіи, подверглась преслѣдованію и угнетенію; но и тогда она не переставала еще приносить къ намъ плоды своей дѣятельности. Съ другой стороны, несомнѣнны и прямыя отношенія къ византійской литературѣ — переводы съ греческаго дѣлались и дола на Руси: языкъ этотъ, конечно, издавна былъ извѣстенъ у насъ многимъ и знаніе его не могло считаться большою рѣдкостью, тѣмъ болѣе, что у насъ было очень-много греческихъ выходцевъ. Лѣтописныя извѣстія о княжескихъ библіотекахъ и большихъ собраніяхъ книгъ, между которыми были и греческія, не могутъ не доказывать такого положенія, потому-что собираніе книгъ должно было имѣть свои основанія; лѣтопнь отмѣчаетъ иногда и самые переводы. Усвоеніе чужихъ южнославянскихъ переводовъ становилось важнымъ дополненіемъ къ собственнымъ трудамъ. Отличаясь всего-болѣе чертами нарѣчія старославянскаго, эти переводы были очень-близки, или даже нисколько не отступали отъ обыкновеннаго литературнаго языка того времени; частое переписываніе постоянно сглаживало нерусскія особенности, давая мѣсто оттѣнкамъ вполнѣ-русскимъ, и въ большей части этихъ памятниковъ, такъ, какъ они сохранились теперь въ позднѣйшихъ спискахъ, только немногіе слѣды выдаютъ ихъ первобытное происхожденіе.

Всѣ эти обстоятельства чрезвычайно облегчали для русскихъ знакомство съ памятниками византійской литературы. Очень-естественно ожидать, что оно не ограничивалось какою-нибудь одною отраслью и, напротивъ, искало разнообразія, которое могло бы удовлетворять зарождавшимся литературнымъ стремленіямъ и охотѣ къ «почитанью книжному». И знакомство могло укрѣпляться тѣмъ болѣе, что византійская литература нелишена была этого разнообразія. Теперь бельлетристическій отдѣлъ ея, къ которому принадлежали первообразы сказанія о премудромъ Акирѣ и Девгеніева Дѣянія, вслѣдствіе разныхъ обстоятельствъ (или потери рукописей, или нелюбопытства ученыхъ), извѣстенъ всего- меньше; многіе памятники этого отдѣла или совсѣмъ неизвѣстны и сохранили слѣды свои только въ переводахъ, какъ обѣ русскія повѣсти, или изданы только въ послѣднее время.

Такова была до недавняго времени судьба и тѣхъ знаменитыхъ сказаній объ Александрѣ-Великомъ, которыя во все продолженіе среднихъ вѣковъ возбуждали общее любопытство, разсказывая подвиги завоевателя, одинаково-славнаго и въ Европѣ и въ Азіи. И тамъ и здѣсь сказанія объ Александрѣ пережили много вѣковъ, не теряя своего интереса; множество писателей выбирали ихъ сюжетомъ своихъ произведеній и занимались своимъ героемъ съ такой любовью, какая выпадаетъ на долю только самыхъ популярныхъ личностей изъ національныхъ преданій. Почти всѣ восточныя и западныя поэтическія обработки этого содержанія группируются около одного средоточія; первообразомъ ихъ было произведеніе греческой литературы.

Русскія редакціи сказаній объ Александрѣ произошли изъ того же источника, и притомъ прямо, и распространены были въ-старину болѣе всѣхъ другихъ повѣстей этого разряда. Особенная счастливая судьба вездѣ склоняла сочувствіе на ихъ сторону, и ученые объясняютъ его симпатичными качествами самой личности Александра и тѣмъ поэтическимъ колоритомъ, какой приданъ ему уже въ первоначальной формѣ этой саги. Его изумительно-далекіе походы съ перваго раза ускользали отъ испытующаго взгляда, и къ нему отнесли фантастическія преданія, собранныя отъ временъ миѳическихъ. Потрясеніе неподвижной Азіи, произведенное европейскимъ героемъ, вызвало сильное движеніе въ обѣихъ частяхъ свѣта; знакомство съ отдаленными странами и народами и вмѣстѣ съ тѣмъ важное значеніе его предпріятія въ отношеніи политическомъ и въ отношеніи исторіи образованія, оставили неизгладимое впечатлѣніе. Потому Александръ не забытъ для народовъ Востока даже и до нашего времени. На Западѣ онъ могъ сначала пріобрѣсти извѣстность, какъ основатель всемірной монархіи, и по связи съ другими знаменитыми личностями исторіи; но когда, съ крестовыми походами, снова все устремилось на Востоку, открылась въ немъ и другая интересная сторона. Латинскія редакціи этихъ сказаній, конечно, были доступны уже въ-теченіе многихъ столѣтій и отдѣльные миѳы рано усвоились народу; но главныя поэтическія произведенія съ этимъ содержаніемъ всѣ относятся къ концу XII-го вѣка. Личность Александра представлялась среднимъ вѣкамъ въ высшей степени привлекательною; самое противорѣчіе его благородныхъ качествъ и недостатковъ, которое стремилась разрѣшить поэзія, имѣло особенную прелесть. Удивительная мощь этого завоевателя, его великодушіе и врожденное благородство, счастіе его оружія и даже ранняя смерть ставили его блестящимъ образцомъ для бароновъ и рыцарей… Съ другой стороны, его характеризуетъ неудержимая пытливость ума: открытія его нашли такое же участіе, какъ и военные его подвиги. Въ немъ выразилось то же стремленіе узнать невѣдомыя страны, видѣть еще невиданныхъ людей, какое руководило древними путешественниками. Историки его собрали всѣ фантастическія преданія, ходившія со временъ Гомера, прибавили къ нимъ то, что доставили имъ обильные источники Востока, и разсказъ объ Александрѣ сталъ романическою этнографіею и романическимъ описаніемъ природы, гдѣ нашли себѣ мѣсто большая часть тѣхъ чудныхъ существъ, какъ гомерическіе циклоны и лестригоны, геродотовы аримаспы, ктезіевы макробіи и пр., которыми до того времени неперемѣнно заняты были греческіе миѳы и литература. Крестовые походы пробудили желаніе найдти тѣ странныя существа, удивительные камни и растенія, о которыхъ говорили древніе; и какъ, съ одной стороны, отодвигали миѳическую Атлантиду все далѣе-и-далѣе на Западъ, гдѣ старался открыть ее Колумбъ, такъ, съ другой стороны, на отдаленномъ Востокѣ искали таинственнаго эльдорадо, полнаго опасностей и чудесъ. Опасности не останавливаютъ Александра и, превозмогши всѣ трудности странствованія, онъ достигаетъ предѣловъ, далѣе которыхъ уже не можетъ проникнуть человѣкъ…

Затрогивая общее любопытство своимъ содержаніемъ и сближаясь съ любимыми народными миѳами, сказанія объ Александрѣ должны были и получить обширное распространеніе и вмѣстѣ испытать много измѣненій. Каждый народъ, къ которому переходили они, оставлялъ на нихъ слѣды вліянія своихъ національныхъ понятій; отдѣльные миѳы получали тогда большее развитіе и новый смыслъ, или вставлялись вполнѣ изъ другаго источника, хотя бы основная форма сказанія и не допускала ихъ. Оттого сказанія отъ Александрѣ въ позднѣйшихъ видахъ отличаются смѣшаннымъ характеромъ; они соединяютъ въ себѣ разнообразныя черты, иногда лишенныя связи и порядка, потому-что появленіемъ своимъ обязаны были разнороднымъ причинамъ и обстоятельствамъ. Подъ перомъ нѣмецкихъ пѣвцовъ, труверовъ и вообще поэтовъ западныхъ, Александръ является со всѣми необходимыми качествами благороднаго рыцаря, тогда-какъ въ преданіяхъ Востока онъ рисуется истымъ мослеминомъ, который путешествуетъ въ Мекку и сражается съ врагами своего ученія.

Приноровленіе къ извѣстной національности выразилось уже и въ начальныхъ редакціяхъ этой исторіи, при первыхъ попыткахъ соединять въ одно цѣлое отдѣльные ея элементы. Зародыши ея относятъ къ эпохѣ, слѣдовавшей за смертью Александра, когда исторія его уже начала подергиваться туманомъ, и полное развитіе первоначальнаго преданія, послужившаго основой для послѣдующихъ его метаморфозъ, пріурочиваютъ къ александрійскому періоду. Этимъ объясняется, почему во всѣхъ западныхъ редакціяхъ сказанія отцомъ Александра Македонскаго является египетскій царь Нектанебъ: происходя отъ него, Александръ становился уже не завоевателемъ Египта, а прямымъ наслѣдникомъ послѣдняго царя. Басню эту породило тайное чувство національной гордости, присвоивавшее своему народу славу чужаго героя и старавшееся скрыть свое собственное пораженіе; такимъ же образомъ восточныя сказанія объ Искендерѣ, несмотря на свое западное происхожденіе, вводятъ здѣсь другую басню и отцомъ Искендера представляютъ не Филиппа и не Нектанеба, а персидскаго царя Дараба Преданіе о Нектанебѣ, какъ отцѣ Александра, хотя и удержалось въ западно-европейскихъ обработкахъ этихъ сказаній, но уже потеряло въ нихъ тотъ смыслъ, который соединяла съ нимъ древнѣйшая редакція. Оно принято было тамъ какъ чисто-историческій фактъ и не имѣло никакого особеннаго значенія, но въ-замѣнъ того сказаніе мѣняло другія свои подробности и опять олицетворяло собою другую жизнь и народность. Измѣненіямъ и варьяціямъ не было конца, такъ-что одно и то же произведеніе въ различныхъ литературахъ является подъ самыми разнообразными формами. Чтобъ яснѣе опредѣлить отношенія къ нему старинныхъ русскихъ разсказовъ и вмѣстѣ указать, почему эти послѣдніе иногда значительно разнятся между собою, мы сообщимъ нѣкоторыя черты изъ обширной литературной исторіи сказаній объ Александрѣ — черты, въ которыхъ не трудно замѣтить ихъ космополитическій характеръ.

Первоначальное греческое произведеніе приписывается всего-чаще Каллисѳену, извѣстному философу, сопровождавшему Александра въ походахъ и погибшему жертвою своего прямодушія. Въ-сущности, какъ это бываетъ всегда въ подобныхъ случаяхъ, настоящій авторъ его неизвѣстенъ, но имя псевдо-Каллисоѳна осталось главнымъ обозначеніемъ баснословной исторіи. Уже въ древнѣйшихъ ея редакціяхъ Александръ, какъ мы замѣтили, называется сыномъ египетскаго царя Нектанеба (въ старинныхъ русскихъ переводахъ Нектанавъ, Невхонавтъ и т. п.). Греческая исторія, а сходно съ нею и русскіе переводы, разсказываютъ, что Нектанебъ обладалъ многими волшебными знаніями, посредствомъ которыхъ побѣждалъ всѣхъ враговъ своихъ. Но когда новое войско, составленное изъ разныхъ народовъ Востока, стало угрожать его царству, Нектанебъ увидѣлъ, что обыкновенныя средства защиты будутъ недостаточны, и что ему остается только бѣжать изъ отечества и искать спасенія въ далекихъ земляхъ. Египтяне долго ждали возвращенія своего властителя; наконецъ обратились къ оракуламъ и получили отъ нихъ такой отвѣтъ: «бѣжавшій царь снова воротится въ Египетъ, но не старцемъ, а молодымъ, и побѣдитъ враговъ нашихъ, персовъ» {Ὁ ϕυγὼν βασιλεὺς ἥξει πάλιν εὶς Αἴγυπτον, οὺ γηράσκων ἀλλὰ νεάζων, καὶ τοὺς ἐχϑρούς ἡμῶν Πέρσας ὑποτάξει. Müller — Callisthencs I, 34. Въ русскихъ переводахъ этотъ разсказъ сохранился съ нѣкоторыми варіантами.}. Между-тѣмъ переодѣтый Нектанебъ поселяется въ Македоніи, пріобрѣтаетъ тамъ извѣстность своею мудростью, знакомится съ Олимпіадою (которая считается дочерью эѳіопскаго царя Фола), приходитъ къ ней подъ видомъ и символами Юпитера-Аммона и дѣлается отцомъ Александра. Опускаемъ подробности разсказа — о мудрости и остроуміи маленькаго Александра, о смерти отца его и пр. Воспитаніе Александра поручено было Аристотелю вмѣстѣ съ Нектанебомъ, и уже рано можно было замѣтить въ ребенкѣ что-то необыкновенное; онъ укрощаетъ бѣшенаго букефала (въ русскихъ переводахъ «воловій конь» или «дучипалъ», «дучпалъ»), который съ-тѣхъ-поръ остался любимымъ конемъ его. По смерти Филиппа, онъ начинаетъ войну съ персидскимъ царемъ, но передъ тѣмъ предпринимаетъ нѣсколько походовъ противъ сосѣднихъ народовъ, покоряетъ ихъ своей власти и присоединяетъ къ своему воинству. Онъ приходитъ даже въ Италію, принимаетъ дары и покорность отъ римлянъ и отъ всѣхъ народовъ Европы; былъ, наконецъ, и въ Египтѣ, жители котораго признаютъ его своимъ царемъ, потому-что предсказанія Нектанеба и оракуловъ исполнились и Александръ сдѣлался настоящимъ преемникомъ своего отца. Здѣсь онъ строитъ Александрію и потомъ отправляется въ Тиръ, посѣщаетъ Финикію и Палестину…

Дарій услышалъ о странствованіяхъ Александра и написалъ къ нему высокомѣрное письмо, въ которомъ называлъ его мальчикомъ и требовалъ дани и повиновенія; онъ прислалъ Александру и разныя дѣтскія игрушки, которыми ему будто всего приличнѣе заниматься. Александръ отвѣчалъ на его насмѣшки ловко и смѣло. За первымъ письмомъ слѣдовали новыя посланія, наконецъ дѣло дошло до битвы. Здѣсь псевдо-Каллисѳенъ вообще удерживаетъ главные историческіе факты: Дарій побѣжденъ въ нѣсколькихъ сраженіяхъ, но не хочетъ признать себя побѣжденнымъ, проситъ помощи у царя индійскаго, Пора, обѣщаетъ половину царства ему и большіе дары воинамъ, но все напрасно: семейство его попадается въ руки Александра; самъ Дарій убитъ измѣннически. Александръ рыцарски-благородно обходится съ семействомъ противника и предаетъ казни убійцъ его. Въ описаніи сраженій псевдо-Каллисѳенъ не жалѣетъ aантазіи и сообщаетъ имъ много неисторичеcкаго блеска; къ числу его вставокъ принадлежитъ и путешествіе Александра къ Дарію подъ именемъ посла: онъ не былъ узнанъ; но когда одинъ изъ даріевыхъ вельможъ открылъ въ послѣ самого Александра, послѣдній счастливо избѣгаетъ опасности и смѣется надъ оплошностью стражей своего врага. Женившись на дочери Дарія, Роксанѣ, Александръ думаетъ о новомъ походѣ — въ Индію. Поръ встрѣтилъ его со львами и слонами и сопротивлялся очень-храбро, но Александръ побѣдилъ его хитростью въ единоборствѣ, овладѣлъ царствомъ Пора и сѣлъ на его престолѣ. Всѣ несметныя богатства индійскаго царя достались Александру; ему привели и коней Пора, «Ферезей индійскихъ», львовъ ловныхъ и леопардъ («сирѣчь бобровъ», объяснилъ русскій переводчикъ), «на златыхъ чепяхъ все то ко Александру приведоша, чѣмъ Поръ царь тѣшился». Затѣмъ Александръ пошелъ къ оксидраконтамъ, чтобъ познакомиться и бесѣдовать съ славными гимнософистами (въ рус. пер. «нагомудрецы» или «голомудрецы»), обитавшими въ пещерахъ. Они удивили его строгостью жизни и презрѣніемъ земной суеты. Александръ долго говорилъ съ главнымъ между ними мудрецомъ, задавалъ ему самые трудные вопросы и отвѣтъ всегда былъ простъ, кратокъ и ясенъ. Они не хотѣли покоряться его могуществу, котораго не признавали, и Александръ не рѣшался дѣйствовать противъ нихъ враждебно, потому-что чувствовалъ ихъ умственное и нравственное превосходство. Идя съ войскомъ дальше, увидѣлъ онъ на морѣ островъ, гдѣ была царская гробница, заключавшая огромныя сокровища; одинъ изъ полководцевъ его отправился осмотрѣть островъ, по едва вступилъ на него съ своими спутниками, какъ островъ скрылся въ пучинѣ.

Еще до войны съ Поромъ, Александръ встрѣчалъ на пути много удивительныхъ вещей, останавливавшихъ его вниманіе {Въ томъ же спискѣ исторіи разсказывается, что Александръ «на десную страну востока пойде и до красныя земли дойде. Въ ней бѣ земля всякимъ цвѣтомъ цвѣтящеся и древеса ростаху всякимъ прекраснымъ видомъ, и овощи, и благоуханіе испущающе велми… Позади той же красной земли бяше множество языкъ безсловесныхъ и скотовъ дивіихъ и звѣрей человѣкообразныхъ. Ими языцы кричатъ яко гуси, образомъ подобны людемъ, лише (только) пернаты, рукъ не нмѣяху, вмѣсто рукъ крилѣ у нихъ малы — не летаху ими, лише махаху. Пни языцы яко коровы мичаху, подобіемъ аки человѣки, мохнаты, у рукъ и у ногъ, аки у лва когти, а платья не нмѣяху.» Александръ встрѣтилъ здѣсь такихъ большихъ муравьевъ, которые таскали въ свои норы и съѣдали его воиновъ; нашелъ рѣку съ горькою водою, и потомъ другую рѣку или «езеро — сладко бяше велми, аки медъ вода въ немъ, и на край езера того стоитъ столпъ каменный высокъ, и на столпѣ въ златѣ вылитъ и поставленъ образъ Навходоносора царя…» Въ греческомъ текстѣ послѣднее мѣсто читается такъ: ὐτύχρμεν γλυκέος ὕδατος, ὥστε δοκεῖν μέλιτος διαφέρειν. Λίαν οὖν περιχαρεῖς γενόμενοι εἴδομεν ἐπὶ τοῦ ἀκρωτηρίου στήλην ψηφίνην. Ἦν δὲ ἐγγεγραμμένα τᾶυτα." Σεσόγχοσις κοσμοκράτωρ ὕδρευμα ἀποίησα τοῖς τὴν ἐρυϑρὰν ϑάλασσαν πλοϊζομένοις". Müller, Pseudo—Gallisth. III. 17.}; теперь походы его представляютъ цѣлый рядъ чудесъ. Характеръ его страпствовапій измѣняется; прежнія воинственныя цѣли уступаютъ мѣсто другимъ; единственною причиною его походовъ становится непреодолимая и неопредѣленная любознательность. Не думая о новыхъ завоеваніяхъ, онъ старается узнать и проникнуть все таинственное, чѣмъ такъ богата природа, и она, повидимому, не скрываетъ отъ него своихъ тайнъ: множество необыкновенныхъ людей и животныхъ находитъ онъ въ невѣдомыхъ до него странахъ. Здѣсь соединяются всѣ Фантастическія существа, которыми богата греческая миѳологія и разсказы позднѣйшихъ историковъ и описанія которыхъ такъ часты въ старинныхъ русскихъ сборникахъ и азбуковникахъ; это люди съ собачьими головами, люди съ птичьими йогами и туловищемъ, съ глазами и ртомъ на груди, одноногіе, циклоны, великаны и пигмеи, или столько же уродливыя и Фантастическія животныя. Вмѣстѣ-съ-тѣмъ его останавливаютъ и невиданныя явленія Физической природы; то приходитъ онъ въ страну, гдѣ войско- его мучится отъ жестокаго зноя, то теряетъ дорогу отъ непроницаемаго мрака, то встрѣчаетъ непроходимый ровъ и строитъ черезъ него желѣзную «комару». Множество препятствій и опасностей затрудняютъ его путешествіе, но ничто не въ-состояніи положить границъ его предпріимчивости: онъ отправляется и въ воздушное странствованіе на грифахъ, прислушивается къ говору птицъ, которыхъ разспрашиваетъ о ихъ жизни, законахъ, обыкновеніяхъ; опускается въ глубины моря, чтобъ видѣть морскія чудовища въ ихъ собственной средѣ, и рыбы толпами стекаются около него и изъявляютъ свою покорность его власти. Онъ приходитъ къ солнечному городу «откуду солнце восходитъ», встрѣчаетъ ужасныхъ и отвратительныхъ народовъ, въ которыхъ нѣтъ никакого человѣческаго чувства и подобія, и чтобъ избавить отъ нихъ вселенную, заключилъ ихъ камнемъ сунклитомъ въ горахъ сѣверныхъ, откуда имъ нѣтъ исхода. Въ одномъ озерѣ велѣлъ онъ поймать рыбу, и въ ней нашли «камень свѣтелъ, яко солнце сіяетъ въ нощи»; потомъ сражался съ чудными людьми «горѣ человѣкъ, долу конь, иже нарицахуся исполины», встрѣчаетъ царство амазонокъ и посылаетъ имъ вмѣсто себя копье, какъ царя. Наконецъ, услышавъ о говорящихъ деревьяхъ, Александръ поспѣшилъ къ нимъ спросить ихъ о будущемъ; деревья предсказали ему, что онъ умретъ въ Вавилонѣ и не оставитъ потомства.

Потомъ Александръ отправляется къ Кандакіи, царицѣ земли муринской, то-есть Эѳіопіи, или, по другимъ, преемницѣ Семирамиды; до него дошелъ слухъ о ея богатствахъ и мудрости, и Александръ хотѣлъ самъ видѣть ее. Сынъ ея Кандавлусъ, или Капдаулъ, съ немногими провожатыми подошелъ случайно къ лагерю Александра и былъ стражами взятъ и приведенъ къ Птолемею, потому-что Александръ въ это время спалъ. Кандаулъ принялъ его за самого царя и разсказалъ, что онъ сынъ мудрой царицы Кандакіи, и теперь преслѣдовалъ варваровъ, которые похитили жену его, но не могъ побѣдить ихъ и снова собираетъ войско. Проснувшись, Александръ узналъ объ этомъ, но велѣлъ Птолемею поддерживать Кандаула въ его заблужденіи, помогъ Кандаулу выручить изъ плѣна супругу и, подъ именемъ Антигона, отправился вмѣстѣ съ нимъ къ царицѣ Кандакіи. Но Александръ не могъ укрыться отъ ея проницательности, потому-что еще прежде, узнавъ о его хитростяхъ, она тайно послала изографа (живописца) снять портретъ съ Александра, и теперь узнала его съ перваго раза. Александръ дивился великолѣпію дворца и чудесамъ ея владѣній. Кандакія приняла его радушно, но предупредила объ опасности, которой можетъ онъ подвергнуться отъ младшаго ея сына {Charogos у Юлія Валерія, у псевдо-Каллисѳена и въ русскихъ переводахъ «Дорифъ» (Δωρήφ).}, который былъ женатъ на дочери Пора и непремѣнно хотѣлъ отмстить Александру за смерть индійскаго царя. Но Александръ спасся хитростью и, послѣ новыхъ странствованій, отправился въ Вавилонъ и умеръ тамъ отъ отравы. Передъ смертью, онъ простился съ Роксаною, со всѣми придворными, воинами и конемъ дучипаломъ, который съ яростью растерзалъ его отравителя, кравчаго Вріонуша. Александръ раздѣлилъ все свое царство, сдѣлалъ наставленіе «волостелямъ» и умеръ при восходѣ солнца. Царица Олимпіада и Роксана причитали горько и жалостно, и «голикъ плачь и рыданіе бысть тогда о царѣ Александрѣ, якоже отъ созданія міра никто такова плача не видалъ и не слыхалъ, и потомъ не чаютъ быти и до скончанія міра: понеже бо вся вселенная и вся земля рыдаху объ немъ и плакаху отъ мала и до велика, яко отъ гласу плачевнаго и земли возстонати и чаяти вопля того гласъ былъ и до небеси слышать»…

Исторія оканчивается исчисленіемъ городовъ, построенныхъ Александромъ.

Въ этомъ очеркѣ она передана сообразно съ старыми русскими сказаніями. Весьма-трудно, впрочемъ, согласить въ одно разные списки исторіи, потому-что нерѣдко варіанты ихъ очень-значительны и становятся иногда совершенно-независимыми одинъ отъ другаго текстами. При общемъ сходствѣ содержанія подробности разсказываются не всегда одинаково, подборъ событій не всегда одинъ и тотъ же. Это разнообразіе зависѣло и отъ самаго греческаго текста и объясняется большею- частью изъ исторіи псевдо-каллисѳенова романа. Мы коснемся ея, на сколько изъ нея видно постепенное преобразованіе сказаній изъ одной формы въ другую, и тотъ видъ ея, въ какомъ дошла она до нашей литературы.

Исторія этихъ сказаній въ главныхъ чертахъ своихъ разъяснена только въ новѣйшее время. Старинные, а иногда и нынѣшніе ученые пренебрегали псевдо-Каллисѳеномъ за совершенное отсутствіе въ немъ историческаго достоинства, называли сочиненіе его «нелѣпой выдумкой, лишенною всякой пользы и интереса», и на этомъ основаніи считали совершенно-лишнимъ заниматься псевдо-каллисѳеновой quasi-исторіей Александра, хотя, замѣтимъ, у насъ нѣтъ никакого права налагать на нее историческія требованія. Правда, и въ-древности и въ средніе вѣка многіе понимали ее именно въ такомъ смыслѣ, но это ничего не значитъ, потому-что тогда безъ дальнѣйшихъ критическихъ соображеній принимали на вѣру и всѣ другія баснословныя сказанія; теперь интересъ ея и значеніе заключаются вовсе не въ томъ — мы, конечно, не можемъ почерпнуть изъ нея новыхъ фактовъ для объясненія эпохи и подвиговъ Александра — а въ-отношеніи къ исторіи литературы и народныхъ преданій, гдѣ она фигурируетъ какъ главный источникъ западныхъ и восточныхъ разсказовъ объ Александрѣ.

Сочиненіе, которое означаютъ обыкновенно именемъ псевдо-Каллисѳена, не дошло до нашего времени въ первобытномъ видѣ, и заключенія о немъ остаются болѣе или менѣе предположительными. Нѣтъ сомнѣнія, однако, что оно было извѣстно еще въ-древности, и съ-тѣхъ-поръ слѣды знакомства съ нимъ легко замѣтить у многихъ греческихъ и латинскихъ писателей; несмотря на то, опредѣлить имя автора нѣтъ никакой возможности. Кромѣ Каллисеена, который не могъ написать этой исторіи уже и потому, что умеръ гораздо-раньше Александра (328 г. до Р. Х.), сочиненіе приписывали какому-то Езопу, Симеону Споу, Антисеену и пр. Этотъ Езопъ — личность совершенно-неизвѣстная, и онъ могъ не имѣть никакого отношенія къ исторіи Александра; ученые думаютъ по-крайней-мѣрѣ, что имя его, какъ автора ея, могло явиться случайно, потому-что древніе манускрипты часто соединяютъ басни извѣстнаго Езопа съ романомъ псевдо-Каллисѳена, и первое имя могло быть отнесено къ обоимъ произведеніямъ. Такъ же неосновательно болѣе новое мнѣніе, считающее авторомъ исторіи греческаго писателя XI столѣтія Симеона Сиѳа, который извѣстенъ переводомъ на греческій языкъ басень Бидпая; оно объясняется такимъ же quiproquo {I. Berger de Xivrey р. 189. Въ образчикъ того, какъ составляются подобныя запутывающія мнѣнія, приводимъ объясненіе Б. де-Ксиврея. По словамъ его, исторія Александра приписана была Симеону Сноу въ первый разъ Фоссомъ, который, однако, не привелъ основаній своей догадки. Дѣло въ томъ, что въ одной рукописи лейденской библіотеки передъ исторіей Александра помѣщенъ Στεφανίτης Сиѳа, и Фоссъ, который жилъ въ Лейденѣ и пользовался этою рукописью, счелъ Сиѳа авторомъ обоихъ произведеній, тогда-какъ ему принадлежало только первое, и такимъ-образомъ возникло и распространилось мнѣніе, что псевдо-Каллисѳенъ или сочиненъ Сиѳомъ, или, по аналогіи съ баснями Бидпая, переведенъ имъ съ какого-нибудь восточнаго языка.}. Имя Антисѳена явилось вслѣдствіе ошибки переписчика, вмѣсто Каллисѳена; армянскій переводъ V столѣтія называетъ авторомъ Аристотеля, еврейскій — Птолемея; не приводимъ другихъ именъ, права которыхъ столько же неопредѣленны. Время появленія исторіи опредѣлялось различно: отъ XI-го столѣтія, когда жилъ Симеонъ Сиѳъ, его отодвигали и дальше въ древность, до александрійской эпохи и Птолемеевъ. Критика дошла, впрочемъ, до нѣкоторыхъ заключеній, согласныхъ съ несомнѣнными историческими фактами и характеромъ произведенія, и удачно-объясняющихъ спорный вопросъ. Всего-вѣроятнѣе, что псевдо-каллисѳенова исторія Александра составилась не вдругъ, и потому не имѣетъ одного автора, которому бы можно было присвоить цѣлое произведеніе. Преданія тѣсно привязаны къ македонскому герою и встрѣчаются у разныхъ писателей изъ первыхъ вѣковъ нашей эры, такъ-что становится возможнымъ, или даже необходимымъ, отнести начало ихъ къ самой эпохѣ Александра. Личность великаго человѣка уже для ближайшихъ потомковъ облекается блестящимъ ореоломъ, рѣдко-скрывающимъ за собою ея дѣйствительное значеніе; здѣсь лежитъ начало тѣхъ неправдоподобныхъ преданій, которыми затемняется исторія каждаго лица, возбуждавшаго особенное сочувствіе и любопытство народа. Оно становится центромъ, къ которому собирается все чудесное и великое, хотя бы оно и не принадлежало ему. Это мы можемъ замѣтить и теперь на множествѣ анекдотовъ, необыкновенныхъ фразъ и поступковъ, которые приписываются, часто несправедливо, разнымъ знаменитостямъ. Какъ въ наше время распространены подложные мемуары, такъ въ древнихъ литературахъ были подложныя жизнеописанія историческихъ лицъ, подложныя сочиненія, письма, которыя заинтересовывали именемъ знаменитаго лица, получали общую извѣстность и общее довѣріе. Они появляются очень-скоро по смерти мнимаго автора, потому-что разсчитываютъ на неостывшее сочувствіе, иногда даже при жизни его. Такого рода могли быть и письма Александра къ его наставнику, Аристотелю, Олимпіадѣ, къ амазонкамъ и брахманамъ, которыя вносятся обыкновенно въ текстъ псевдо-Каллисѳена, но встрѣчаются въ древнихъ манускриптахъ и отдѣльными, независимыми статьями. Письма эти разсказываютъ о чудесахъ, видѣнныхъ Александромъ въ Индіи, и составляютъ, можетъ-быть, самую любопытную часть исторіи; немудрено, что появленіе ихъ было очень-давно и что охота читать эти разсказы долго не пропадала. Съ другой стороны, существовали, безъ-сомнѣнія, и мѣстныя преданія объ Александрѣ, въ которыхъ имя его соединялось съ частными обстоятельствами, привязывалось къ исторіи отдѣльной страны или города; авторъ исторіи могъ внести ихъ въ свое сочиненіе, на сколько самъ интересовался ими; предпочтеніе, выказанное имъ въ-отношеніи къ тому или другому разсказу, должно выражать для насъ и его собственную личность и характеръ источниковъ, которыми онъ пользовался. Ко всему этому должно прибавить сочиненія предшествовавшихъ историковъ, болѣе или менѣе вѣрныя или баснословныя, и такимъ-образомъ возникаетъ связь между Александромъ историческимъ и Александромъ псевдо-Каллисѳена. Въ разной степени эти источники можно указать и въ извѣстныхъ редакціяхъ псевдо-каллисѳеновыхъ сказаній. Къ нимъ прибавляютъ и другіе: поэмы, или вообще поэтическіе разсказы о дѣяніяхъ Александра, большею частью недошедшіе до нашего времени или уцѣлѣвшіе въ небольшихъ фрагментахъ, не лишены были, конечноф Фантастическаго колорита, и съ своей стороны способствовали къ тому, чтобъ личность Александра, вмѣсто опредѣленныхъ фактовъ исторіи, окружена была заманчивыми картинами воображенія. Здѣсь были и прекрасные сюжеты для упражненій въ ораторскомъ искусствѣ, которыя такъ были любимы въ декламатическую эпоху греко-римской литературы. Что псевдо-Каллисѳенъ могъ пользоваться отчасти и ими, можно, кажется, заключать изъ примѣра книги Квинта Курція, наполненной высокопарными и нисколько-неисторическими рѣчами.

Слѣды этихъ источниковъ еще остались въ исторіи псевдо-Каллисѳена. Переписка Александра (разумѣется, подложная) существовала, вѣроятно, и до нея; уцѣлѣвшіе отрывки Клитарха, Онезикрита (πῶς Ἄλέξανδρος ἤχϑη), Аристовула и другихъ не разъ сходятся съ псевдо-Каллисоѳномъ; съ нимъ согласны иногда и другіе, болѣе-поздніе писатели объ Александрѣ, заимствовавшіе свои свѣдѣнія у этихъ историковъ. Владѣя такими источниками, различные редакторы этихъ сказаній легко могли видоизмѣнять первоначальный текстъ, дополняя или сокращая его, или измѣняя тонъ и направленіе разсказа. Они могли вносить, и въ-самомъ-дѣлѣ вносили, и сами новыя подробности, которыя иногда такъ ярко отдѣляются отъ остальныхъ частей произведенія, что отличить ихъ можно безъ большаго труда. Всего опредѣленнѣе выступаютъ тѣ черты его, по которымъ ученые не сомнѣваются считать эту исторію произведеніемъ александрійской эпохи. Они уцѣлѣли почти во всѣхъ редакціяхъ и касаются главныхъ фактовъ исторіи, такъ-что очень-естественно признать ихъ основное происхожденіе: такова басня о Нектанебѣ, безъ-сомнѣнія, внесенная египтянами, которые посредствомъ ея хотѣли связать личность Александра съ своими національными династіями. Точно также гордости египтянъ не оскорбляло завоеваніе ихъ отечества Камбизомъ, потому-что мать Камбиза, но словамъ ихъ, была египтянка. Преданіе о ІОпитерѣ-Аммонѣ было, вѣроятно, современно самому Александру. Юстинъ, заимствовавшій у Клитарха, уже знаетъ его; Эратосоѳнъ считаетъ его общеизвѣстнымъ фактомъ. Что касается до личности Нектанеба, она, вѣроятно, прибавлена впослѣдствіи и, какъ замѣна Юпитера-Аммона, отзывается эвгемеристическими понятіями, тѣмъ неменѣе, однако, обличаетъ александрійское происхожденіе. Египетскіе папирусы, по изслѣдованіямъ Летроння, упоминаютъ о магическихъ знаніяхъ Нектанеба, и вообще въ разсказѣ о немъ есть какое-нибудь историческое основаніе, потому-что смерть его отъ руки Александра, описанная псевдо-Каллисѳеномъ, не могла льстить самолюбію египтянъ. Другое мѣсто, указывающее въ авторѣ александрійца, заключается въ разсказѣ объ основаніи этого города: авторъ упоминаетъ разныя мѣстности его, какъ извѣстныя всѣмъ, называетъ мѣсяцы египетскими именами и пр. То же пристрастіе къ Египту и Александріи замѣтно и въ другихъ случаяхъ: Александріи достается право владѣть гробомъ знаменитаго завоевателя; жителей ея Александръ называетъ «своими александрійцами» (οἱ ἡμέτεροι Ἄλεξανδρεῖς). Отдѣливъ эти и подобныя мѣста, очевидно принадлежавшія основному тексту, можно составить себѣ понятіе о томъ, какъ опредѣлилась первоначальная редакція этого романа.

Но во всѣхъ извѣстныхъ теперь греческихъ редакціяхъ замѣтно многое, что появилось уже вслѣдствіе новыхъ вліяній. Александру присвоены такія особенности, которыя никакъ не были бы возможны въ первобытной формѣ исторіи. Сюда должно отнести главнымъ образомъ тѣ вставки, которыя произошли отъ еврейскихъ читателей, какъ, напримѣръ, подробное описаніе александрова похода въ Палестину, и тѣ, въ которыхъ отразились византійскія понятіи. Эти вставки важны особенно потому, что вполнѣ сохранились въ русскихъ редакціяхъ, или даже получили въ нихъ большій объемъ, тогда-какъ въ западно-европейскихъ романахъ развилась преимущественно другая сторона личности и подвиговъ Александра. Различіе редакцій могло увеличиваться и чисто- случайными обстоятельствами. Къ числу подобныхъ измѣненій относится, напримѣръ, разсказъ о походѣ Александра въ Римъ, гдѣ онъ явился побѣдителемъ и властелиномъ. Трудно объяснить его политическими обстоятельствами и какимъ бы то ни было историческимъ Фактомъ, и въ случайности его появленія можно убѣдиться но рукописямъ, которыми пользовался Мюллеръ въ своемъ изданіи. Въ одной говорится, что, перейдя Гранинъ, Александръ направился въ Ликаонію — область малоазійскую; въ другомъ спискѣ переписчикъ вмѣсто Ликаоніи поставилъ Луканію — область южной Италіи, потомъ и вмѣсто Луканіи явились сперва Сицилія, потомъ Италія. Мы видѣли, съ какими подробностями пребываніе Александра въ Римѣ описывается въ русскихъ редакціяхъ.

Такимъ-образомъ въ самомъ началѣ сказанія объ Александрѣ должны были выражать ту или другую національность, тѣ или другія черты жизни. Греческіе списки разныхъ мѣстностей, александрійскіе, еврейскіе, византійскіе, замѣтно отличаются другъ отъ друга; латинскій переводъ Юлія Валерія, относимый къ IV-му вѣку но Р. Х., имѣетъ свои варіанты… Изъ этого понятно будетъ для насъ, почему старинныя русскія редакціи псевдо-каллисѳенова романа заключаютъ иногда такъ много отличій, которыя не всегда можно объяснить изъ извѣстнаго теперь греческаго текста, и почему два перевода одного и того же произведенія бывали далеко несходны между собою.

На Востокѣ псевдо-Каллисоѳнъ долженъ былъ преобразоваться еще болѣе. Онъ распространился тамъ очень-давно: Моисей Хоренскій, армянскій писатель V-го столѣтія, согласно съ нимъ разсказываетъ преданіе о Нектанебѣ; къ тому же времени относятъ и цѣлый армянскій переводъ исторіи Александра; еврейскій писатель бен-Горіонъ или псевдо-Горіонидъ буквально повторяетъ то же преданіе, какъ и христіанско-арабскій историкъ Абульфараджъ, потому-что непосредственно слѣдовали греческому прототипу. Совершенно-иначе представляется исторія Александра въ сказаніяхъ Мухаммеданскихъ. Хотя, по новѣйшимъ изслѣдованіямъ, и у нихъ главнымъ источникомъ оставался тотъ же романъ псевдо-Каллисѳена, но восточные разсказы объ Александрѣ носятъ сильный отпечатокъ новой національности. По тѣмъ же побужденіямъ, какъ это было у александрійскихъ передѣлы- вателей, исторія рожденія Александра у Фирдоси приноровляется къ извѣстнымъ требованіямъ народной гордости. Здѣсь Александръ уже не сынъ Нектанеба, который былъ совершенно чуждъ персидскому писателю; онъ прямо происходитъ отъ персидскаго царя Дараба, который, начавъ воину съ царемъ Рума, Филикусомъ, принудилъ его просить мира и отдать въ супруги Дарабу свою дочь, знаменитую красавицу. Но на другой день послѣ свадьбы Дарабъ отослалъ ее къ отцу, и черезъ девять мѣсяцевъ у нея родился Искендеръ; Филикусъ усыновилъ его. Дарабъ женился снова въ своемъ отечествѣ и второй сынъ его былъ Дара (Дарій), побѣжденный впослѣдствіи Искендеромъ. Такимъ- образомъ и здѣсь варьированіе главнаго Факта бросаетъ на всю исторію другой свѣтъ; дальнѣйшія подробности, хотя и взятыя у псевдо-Каллисѳена, передѣланы въ томъ же смыслѣ. То, что оставалось чуждо и непонятно въ своемъ первоначальномъ видѣ, въ передѣлкѣ Фирдоси получаетъ персидскій колоритъ и оживляется новыми чертами, заимствованными изъ тогдашней современности. Потому, неизвѣстная для него Кандакія, наслѣдница Семирамиды, обращается въ Кидазу, царицу Андалузіи, знакомой Фирдоси но господству арабовъ въ Испаніи; отправляясь въ Египетъ, Искендеръ не думаетъ о Юпитерѣ-Аммонѣ и, напротивъ, посѣщаетъ Мекку, чтобы поклониться каабѣ; простую дань, которую Дарабъ заставляетъ платить своего противника, Фирдоси осмыслилъ для себя, считая ее мухаммеданскимъ «харай». Правда, отъ подобныхъ перестановокъ историческое вѣроятіе разсказа немного страдаетъ, по забота о немъ была уже второстепенною: такъ Искендеръ, разставшись съ Кидазой, быстро переходитъ изъ Андалузія въ землю брахмановъ, то-есть Индію. Этотъ переходъ былъ очень-возможенъ у псевдо-Каллисѳена, который помѣщаетъ Кандакію недалеко оттуда, но персидскій поэтъ также скоро и безъ дальнихъ околичностей приводитъ Искендера въ Индію и изъ Андалузіи. Описаніе чудесъ, которыя видѣлъ Искендеръ въ своихъ странствованіяхъ, Фирдоси оживляетъ и богатствомъ фантазіи и связываетъ съ восточными мноами.