Герцеговинские гайдуки сто лет назад

Герцеговинские гайдуки сто лет назад

Из народной истории южного славянства.

Народная история южного славянства во времена турецкого ига до сих пор еще мало исследована. Новейшее возрождение этих народностей как будто вновь открывает их для других народов, в том числе и для их единоплеменных; теперь не трудно познакомиться с жизнью сербов или черногорцев; много путешественников, своих и чужих, посетили и описали эти страны и народы; новая сербская литература уже теперь дает множество всякого рода сведений о географии, статистике, этнографии своего племени. Но старые века самой сербской истории, особенно времен турецкого ига, до сих пор темны. Еще темнее история Боснии и Герцеговины, история Болгарии; сюда едва начинает проникать историческое исследование, — которому еще не помогают ни собрания памятников национальной старины, ни труды туземных историков; самые памятники во множестве исчезли безвозвратно.

Одно не подлежит сомнению. Это — долгая, мрачная истории народа, который бьется за свое существование под игом племени, совершенно чужого и по происхождению, и по нравам, и по религии; племени, исполненного презрением к покоренному народу и примиряющегося с ним только ценою отречения его от своей национальности и религии, т. е. от всего, с чем народ оставался самим собой. Борьба была тяжелая и безотрадная: в течении целых веков не было никакого просвета, [713] никакой надежды на освобождение, — которое, после времен свободы в XIV веке, появилось впервые лишь в XIX-м: довольно времени, чтобы племя могло совсем исчезнуть. Оно не исчезло — потому что крепко держалось немногих оставшихся заветов старины, и потому что победители соглашались терпеть его рабочую силу, бесправную и безответную; они не вносили и никакой высшей цивилизации. Но утрачено было много: высшие классы народа во всех покоренных землях балканского славянства, не желавшие потерять своего привилегированного положения, перешли на сторону победителей, приняли магометанство и, отделившись от народа, стали злейшими его притеснителями; не подчинявшиеся владетели были или истреблены, или лишены своих владений, и должны были бежать из страны; зародыши образованности исчезли. Славянская кровь пошла на умножение мусульманской силы; страшная подать мальчиками отнимала свежие ростки народа и обращалась на его беду — из этих мальчиков вырастали янычары.

С падением царств сербского и болгарского, южное славянство потеряло все, чем держалось сознание народной цельности. Не было точки опоры, не было знамени, к которым могло бы примыкать это сознание. Центр был уничтожен, и народ разбился на местные, провинциальные обломки, забывая о своем единстве. Покорение южного славянства продолжалось около столетия; шаг за шагом исчезали полунезависимые владения, в которых доживала последнее время национальная свобода и, наконец, исчезли. Наступила долгая ночь. Сербы относительно были в лучшем положении: часть племени, если не была национально независима, находилась однако в несравненно лучших условиях — в Далмации, под властью Венгрии и Венеции, и в австрийских владениях; небольшой клочок сербской земли в Черногории издавна не покорялся нашествию; сербы долго сохраняли свой религиозный центр в Печской патриархии. Положение болгар было иное: с их царством пала и независимая болгарская патриархия в Тернове, и когда болгарский народ подпал игу турок, болгарская церковь была подчинена игу греков; последнее во многих отношениях не уступало турецкому.

Но господство и подчинение не было спокойное. Масса покорилась; но она не могла до такой степени отказаться от своей личности, чтобы так или иначе не заявлять протеста; тяжесть ига и религиозная антипатия к мусульманству с самого начала [714] питали этот протест, который в особенности выразился в «гайдучестве».

Разными своими сторонами, гайдучество очень похоже на то, чем было у нас старое козачество, разбойничество XVI-XVII-го века, гайдаматчина. Как Московское царство своим крутым отношением к народной и областной жизни вызвало настоящее бегство из государства и создало массу «гулящих людей», вольницы и «голытьбы», отвергших всякую государственную зависимость; как польское угнетение вызвало целый систематический разбой, в виде гайдаматчины, так южнославянское «гайдучество» было не простым разбоем, но, главное, политическим народным протестом и войной против несправедливого, дурно устроенного государства. Сюда уходила ненависть к турецкому господству, мщение на вынесенное зло; здесь, как в нашем козачестве, положено было много народной силы, развились героические похождения, и народная поэзия овладела ими, как понятным и близким народному чувству предметом. Гайдуцкие песни заняли обширное место в южнославянском эпосе, как целый его отдел и период: «юнацкие песни» новейшего времени по преимуществу гайдуцкие. Но затем «гайдучество» в других отношениях было поставлено иначе, нежели наше козачество. Наша вольница имела перед собой обширное, никому не принадлежавшее пространство земель на юге, где «гулящие» и «воровские» люди могли, во-первых, селится правильными обществами, а во-вторых, стали охраной собственной родины против татарских наездов. Это стал передовой пост своего же народа; здесь развилась своеобразная жизнь, которая вошла потом в общее течение. Не так было в южном славянстве; перед ним не было свободных земель, и когда надвигалось турецкое нашествие, массы славянского населения двинулись в соседние страны, где надо было вступить в чужое государство и подчиниться ему, или, оставаясь дома, вести мелкую партизанскую войну; из этой войны и образовалось гайдучество. Уже с Косовской битвы (1389) начинается движение сербов за Саву и Дунай, во владения Венгрии и немецкой империи, со времени покорения Боснии в XV-м веке, сербы Боснии и Герцеговины стали переселяться в Далмацию, в венгерские и венецианские владения; много их приютил тогда свободный славяно-итальянский Дубровник или Рагуза, и с тех пор сербский элемент стал все больше получать в Далмации перевес над — первоначально более сильным — хорватском. Одна часть этих выходцев утвердилась в Далматинском приморье, в [715] местностях, принадлежавших Венгрии и Венеции; здесь они приняли деятельную роль в войнах против турок. Первоначальным их центром был Клис, а по взятии его турками, они переселились в Сень (Zengg) в северо-восточном углу Адриатики. Это были знаменитые ускоки; в XVI-м столетии они приобрели славу, как страшные пираты, между прочим много вредившие, кроме турок, и венецианцам, которые в первых годах XVII века добились переселения их далее внутрь страны и сожжения их флота. Их имя означает просто «беглецов», эмигрантов; так до сих пор специально называется одно племя в северном углу Черногории. Сама Черногория была местом убежища для славянских беглецов, и, выдержав целые века неравную борьбу с турками, выработала закаленный народный характер, какой в своей истории мы знаем у запорожцев. Войны черногорцев и ускоков против турок в старые времена были своего рода гайдучеством. Протест против турецкого господства заявлялся и в среде самих покоренных земель: здесь не было возможности организовать большой силы, и война с турками велась мелкими партизанскими предприятиями гайдуков. На обыкновенный взгляд, гайдуки были просто разбойники: в гористых местностях сербских и болгарских, они укрывались в горные пустыни и оттуда выходили на свои подвиги — истреблять и грабить турок; но все писатели, говорившие о старых гайдуках, старательно отличают гайдука от разбойника; с гайдучеством, не только у самих славян, но и в глазах посторонних наблюдателей, соединялось нечто героическое, богатырское и патриотическое; это был разбой, приведенный в систему и направленный против народного врага — турка. Сербский «гайдук» (аjдук), болгарский «айдутин», греческий «клефт», так опоэтизированный в эпоху борьбы греков за независимость, были люди совершенно одного рода — не хотевшие покориться турецкой власти, мстившие за насилие насилием.

Это была главная причина, заставлявшая идти в гайдуки. Гайдучество удовлетворяло накипевшему озлоблению; его дикая свобода вознаграждала за угнетения, опасность подвигов завлекала людей храбрых и энергических, как рискованная игра. Конечно, в большинстве только последнее отчаяние приводило гайдука на его дорогу; один был разорен податями и грабительством, у другого убили отца и мать, похитили невесту; третий бежал из тюрьмы или от неминуемой казни. Бывали примеры, что юнак уходил в гайдуки от несчастной любви, [716] от проклятия родителей и т. п. По юнацким песням можно изобразить всю жизнь гайдука, с его первого вступления на героическое поприще, его жизнь в горных лесах и пещерах, собирание гайдуцкой «четы», испытание новичков, встречи с ненавистным турком и т. д. В народной поэзии гайдуки следуют непосредственно за старыми героями эпоса, царями, князьями и банами, как и исторически гайдуки были преемниками тех князей и владельцев, которые последними сражались за независимость против турецкого нашествия и, наконец, отступили перед ним. В старейших песнях, в числе гайдуков встречаются представители старых, сильных и богатых родов; затем это уже случайные герои, выходящие из народной массы.

Таким образом, первоначально гайдучество есть продолжение старой борьбы за свободу, — борьбы, уже не имеющей центра и крупной силы, но тем не менее непримиримой. Вражда к турку есть господствующая идея гайдучества; турок ненавистен, как нехристь и как грабитель; его самого надо убить и ограбить. Понятно, что, уходя в гайдучество, человек мог, наконец, совсем оторваться от общества, привыкнуть к разбою и забыть свою первоначальную цель. Так это и бывало; ускоки, грабившие турок и венецианцев, грабили, наконец, и своих; но в принципе гайдук вовсе не считал себя разбойником; слово «лупеж» (обыкновенный разбойник и вор) есть для него величайшая обида; он — «юнак» (добрый молодец, богатырь), как наш запорожец был «лыцарь».

В песнях рассказывается, почему некоторые из этих юнаков шли в гайдуки (Черты гайдуцкого быта по песням были уже собраны г. Бессоновым, в предисловии к «Болгарским песням» (М. 1866, стр. 116 и д.): мы заимствуем отсюда несколько подробностей. Ср. «Историю Сербии по сербским источникам», Ранке, русск. пер, М. 1867, стр. 59.). Один ушел потому, что не мог заплатить дани, наложенной на округ; другой пошел от проклятия матери; третий — после долгого плена у турок и т. д.

Родоначальник гайдуков, «Старина Новак» (или Новак Дебелич, или Дебельяк), исторически упоминаемый с шестнадцатого века и равно известный сербам и болгарам, рассказывает в песне, как однажды ему не заплатили денег за тяжкую работу; в другой раз, потребовали дани в триста дукатов, — он взял заступ и пошел в гайдуки. Навстречу идут турецкие сваты, а потом жених, и этот его ударил плетью: Новак убил его своим заступом, взял его деньги и саблю, а заступ оставил при нем, чтобы туркам было [717] чем вырыть ему могилу. «Потом сел я на его коня и отправился прямо к Романии; смотрят на это турецкие сваты, не хотели они гнаться за мною, — не хотели или не смели. Вот уж сорок лет привык я к горе и лесу Романии; полюбил их больше, чем свои дворы. А почему? Стерегу дорогу через гору; дожидаюсь (турецкой) молодежи из Сараева, да отнимаю у них серебро, золото, сукно, бархат; одеваю себя и товарищей; всегда готов и настичь и убежать, и постоять на страшном месте, на стороже, не боюсь никого, кроме Бога!». Это — эпические черты настоящего гайдука. Но в лесу и горах иногда приходилось гайдуку очень тяжко; один из них «отметнулся в лес зеленый от притеснений и обид бега, — с голоду ел черную землю, от жажды с листа пил воду». Иногда гайдук, ушедши в горн, писал письмо к своему прежнему притеснителю, требовал от него дани или выкупа, или вызывал на юнацкий поединок: «что кому даст Бог и счастье».

Гайдук действует иногда один, но чаще набирает себе дружину или пристает к готовой. Товарищи собираются под «барьяк», знамя; но принимаются в дружину не все, кто придет, а избранные и испытанные. Начальник дружины называется «арамбаша» (Турецкое слово — начальник гайдуков, которых называют турки «арамия».); он распорядитель действий, он обязывается иногда доставить одежду и добычу, но власть его — добровольно признаваемая; товарищи иногда ропщут на него, и при неуспехе расходятся. Иногда доходит дружина до крайней бедности. «Врага все нет как нет, — говорится в одной песне, — не стало ни хлеба, ни красного вина, в мешке вкусного кушанья. Сидели три-четыре дня, никто не попробовал хлеба, ни вина красного. Досадила юнакам беда, но юнаки тверже камня, терпят голод и юнацкую жажду, никто ни слова не скажет». У другого арамбаши «гайдуки плачут и воют: ружья у них на голых плечах, пистолеты на голой груди, сумки с порохом на голых бедрах».

Гайдуцкие обычаи, вне их военных подвигов, очевидно должны были быть те же народные обычаи. И в Сербии, и в Болгарии гайдуки очень благочестивы: гайдук молится под зеленой елью; умирая, он завещает часть своих денег в афонский монастырь; он дает деньги на поминовение убитых сподвижников; гайдук уважает духовное лицо, «калугера». Между ними очень распространен общенародный, [718] полурелигиозный обычай «побратимства», заключения братства, которое было теснейшим и священнейшим союзом — обычай, весьма известный во всем южном славянстве, а также и в старой России, и для которого установлен был даже особый церковный обряд. Измена побратимству было величайшее, гнусное преступление.

Перед началом дела считается необходимым «помянуть Бога истинного», и арамбаша обращается иногда с речью к своим товарищам, напр.: «братья мои, не пугайтесь; выставьте долгие ружья и идите со мной под гору, в тесные проходы; устройте земляные окопы, камнями заслоните груди и высуньте ружья; тут подождем мы отряд врага. Братия моя и дружина по всему ряду! Смотрите, не уязвила б кого змея, не выстрелил бы он из ружья прежде, чем выстрелит первое мое!». За этим следует распределение, в кого метить. В другой песне, арамбаша говорит: «Пока не ударит мое ружье, пусть никто не стреляет из ружья; а как мое ударит, стреляйте все разом. Тогда помяните единого Бога, схватите острое железо и разом вылетайте все на дорогу. А потом — что Бог даст и счастье от Бога».

Этот распорядок напоминает рассказ новейшего путешественника по Далмации, Коля. Ему пришлось однажды ехать по одной из классических местностей старых гайдуцких подвигов, в Далматинском приморье, между Сенью и Задром (Цара) у подножья Велебита. Как раз накануне около этой дороги совершено было нападение разбойников на дилижанс, сопровождаемый жандармами, убийство и разграбление пассажиров. Любознательный путешественник желал осмотреть место происшествия, и он нашел там те самые окопы и каменные ограды, о которых говорит сербская песня; по замечанию Коля, видно было, что все выстрелы — опять, как в песне — были распределены вперед, для должного успеха дела (Reise nach Istrien, Dalmatien und Montenegro. 2-е изд. Дрезд. 1856. 2, 346 и след.).

Добыча делится поровну; последний участник дела получает столько же, как арамбаша, если только последний не действовал один: тогда и добыча вся принадлежит ему. О самих подвигах песня выражается так: «Всюду ходили мы, Босну исходили, — говорят гайдуки, — где знали дворы — ограбили, где нашли деньги — унесли. Одни дворы остались нам — красные дворы спахии Любовича (т. е. потурченного босняка-помещика), у Невесинья, и там, говорят, богатое имение». [719] Арамбаша отвечает им: «Знаю, братья, и я о тех дворах, мы легко можем к ним добраться; но только если мы там загибнем или получим тяжкие раны, не кляните вы мою душу. А добудем имение, братски разделим его». Оказывается, что спахии Любовича нет дома; он ушел в Хорватию добывать пленных, т. е. на такой же промысел, как гайдуки. Они подошли к его двору, где жена ожидала Любовича, обманом они вошли во двор и принялись грабить; нашли они сундуки и буйволову кожу с «латинскими рупиями» (в Босну ввозили итальянско-далматинскую монету). Арамбаша советует товарищам: «Нагружайтесь товаром, да не перегрузите; нужно беречься на случай погони из Боснии». Арамбаша потребовал от хозяйки ужина, но — «мало он ужинал, и заплакал от своего дьявольства: сестрица моя! прошло лето, пришла зима; изба гайдуку — его плащ, а у меня нет плаща; принеси-ка мне плащ, да кстати и ружье, и саблю; пора мне идти, ждет дружина; принеси поскорее, пока они не пришли, а то будет беда еще больше». Госпожа принесла: арамбаша надел плащ, повесил ружье на плечо, припоясал саблю и целует госпожу в щеку, а на шее у нее висят три нитки — одна с мелким бисером, другая с дорогими каменьями, третья с латинскими рупиями. Он отрезал все три нитки и положил в карман.

Гайдуцкие «четы» в разное время и в разных условиях бывали разной численности; обыкновенно они, кажется, не превышали тридцати человек; в болгарских песнях число доводится до трехсот, вероятно произвольная эпическая цифра. Когда бывало нужно, отряды соединялись и помогали друг другу. Главною целью походов бывало нападение на турок; но под конец они грабили и богатых земляков. Но истинный гайдук редко убивал человека без надобности. Уходя на свои подвиги, гайдук, конечно, мог возвращаться домой только тайком; отсюда, или от особых друзей, они получали съестные припасы, узнавали нужные сведения и т. п. Любопытно, что гайдучество считалось особого рода подвигом, в продолжении которого гайдуки, как наши запорожцы, не позволяли себе женского общества. К чести турок — говорят, что они не преследовали оставшихся семейств гайдуков, исключая крайних случаев.

Гайдучество практиковалось обыкновенно летом. У сербов и болгар одинаково походы их открывались с характеристического Юрьева дня (весеннего) и продолжались до зимы. По зимам гайдуки жили скрытно дома, или у своих друзей, исполняя [720] разные работы. С весной они снова сходились в назначенные ранее места; когда кого недостает, о том собирают справки, и если, напр., гайдук был выдан туркам, то предавший подвергался неумолимому мщению. Собираясь в «четы», гайдуки надевают обыкновенно свое особое платье; у сербов это платье было особенно щеголеватое, между прочим отличаясь яркими цветами: на грудь они надевали, для красы, особые бляхи или же крупные серебряные монеты; на голове носили, напр., шелковые шапки с большою, падавшею на грудь кистью. Надеть гайдуцкий костюм уже значило показать намерение идти на гайдуцкие дела.

Само собою разумеется, что турки принимали против гайдучества всякие меры, ставили пикеты, рассылали «пандуров» для их поимки, заставляли местных жителей ловить, устраивали облавы и т. п. Отрубленная голова гайдука втыкалась на кол; пойманного живого гайдука сажали на кол, — причем обыкновенно ему предлагалось для спасения жизни принять магометанство, а он как можно сильнее ругает Магомета; когда его вели на казнь, он громко пел песни, что иногда спасало его, давая знать товарищам. Но бывали случаи, что гайдук утомляется и желает возвратиться к прежней спокойной жизни. Для него выхлопатывают «бурунтию», бумагу от визиря; он ворочается домой и уже никто не смеет попрекнуть его гайдучеством. Очень часто такие гайдуки кончают тем, что сами идут в пандуры. — Воспоминание о доме, о матери, братьях и сестрах нередко является среди гайдуцких подвигов, и эта черта смягчает суровую до дикости картину.

Приведенные черты собраны из сербских песен, верно передающих и бытовую действительность, — с тою только разницей, что в новейшее время гайдук вероятно чаще, нежели в старину, превращался в простого разбойника. Болгарское гайдучество совершенно похоже на сербское; выше мы упомянули, что их родоначальник один и тот же, Старина Новак.

Любопытно, что у сербов, и у болгар, в гайдучество шли даже девушки, в сопровождении своих братьев. В болгарских песнях воспевается «войвода Бояна», «мома Елена» и др.; они ловко умели владеть оружием и в подвигах не отставали от мужчин. Это подтверждается и фактами. В конце прошлого столетия известна была Сирма-войводка, предводившая отрядом гайдуков, которые долго не знали, что их начальник женщина; она в состоянии была по 18 часов в день быть на ногах. Впоследствии она вышла замуж, и ее, уже [721] восьмидесятилетнюю старуху, видел в Прилепе один из братьев Миладиновых, которому она рассказывала историю своей молодости. Она также упоминается в песнях (Миладиновых, «Болг. Песни», стр. 328. О болгарском гайдучестве, кроме Бессонова, см. у Иречка, Gesch. der. Bolgaren, стр. 473—475, 530, 552.).

Так изображается гайдучество в народной песне. Гайдук является вполне народным героем, которому отдаются полные сочувствия. С такой же симпатией рассказывает о гайдучестве современный свидетель (См. Бацетича, Очерки Старой Сербии, в «Беседе» 1871, кн. 5-я.). Г. Бацетич говорит о гайдучестве на основании бытовых фактов, и точно также придает ему чрезвычайно важное национальное значение: это — хранители идеи независимости и старого национального обычая. В трудные времена, когда над сербским народом тяготело иго, как оно еще тяготеет над турецким славянством, для народа не было бы надежды сохранить свою национальность, не одичать совсем под произволом, не потерять последней возможности человеческого существования, если б у него не было этих народных мстителей. Когда турецкая власть слишком угнетала, когда она оскорбляла народную святыню, гайдуки являлись с отпором я мщением. «Без освете — нема посвете», без мщения — нет спасения: такая пословица составилась в народе, быть может, еще со времен родовой кровной мести; она прилагалась и теперь, и народ глубоко уважал гайдуков, как представителей мщения и правды. Уходя в горы и леса, гайдуки ставили себе задачей мстить за неправду; они не принимали в свою среду бесчестных воров и убийц, и составляли свою общину с строгими правилами. Они присягали между собой не оставлять друг друга до последней капли крови, быть справедливыми, верными обету, и мстить за жертвы турецкого угнетения. Клятва считалась ненарушимой: «гайдуцкая вера крепче камня», — говорила пословица. Они обязывались повиноваться арамбаше во всем, что он найдет хорошим; младшие годами целовали ему руку. Так составлялись гайдуцкие «четы», которые нередко спасали неповинных христиан от турецкого фанатизма и насилия; в народе рождалось убеждение, что без гайдуков, без их суда и расправы, плохо жить; эта уверенность в защите ими правого дела поддерживала в народе бодрость, — он верил, что «пока есть в лесу гайдуки, до тех пор будет и правда», потому что «гайдуцкое ружье стреляет за правду».

Они действовали на турок страхом мщения, и это был [722] единственный и естественный ответ на угнетение. На силу они отвечали силой. Но это не был один произвол. Гайдуцкая дружина приносила с собой общенародный обычай, и имела свое собрание и «састанак», сходку. Сознание своей независимости и уверенность в народном сочувствии делали гайдуков настоящей судебной властью. Народ считал подвиги гайдуков настоящими делами христианской добродетели; звание гайдука получило в его главах какое-то священное значение. Они строго соблюдали религиозные обязанности — исполняли все посты, для исповеди и причастия призывали к себе в горы священника, который и отправлялся к ним, конечно тайком от турок. Гайдуки внимательно следили, что делается в городах и селах, грабили и убивали злых турок, смотрели и за своими соотечественниками, кнезами, кметами и купцами — помогают ли они бедным в нужде, защищают ли от турок. Они, впрочем, не всегда сразу принимали крутые меры, но отправляли «гласоношу» или «книгоношу» (письмоносца) с предостережением об исправлении ущерба и несправедливости, давали сроки и для большей выразительности угрозы посылали кому было нужно «ферик» (патрон). Их расправа была так действительна, что туземные беги и аги не раз брали сторону христиан против властей из азиатских турок, не знавших местного положения вещей. Турки боялись угрозы «кукою и мотыкою» (сербские земледельческие орудия): это означало, что райя, ожесточенная притеснением, бросит поля и земледелие, и уйдет в горы. Людей честных гайдуки не трогали; напротив, всячески их оберегали и мстили за них, если им приходилось потерпеть от турок. Гайдуки были суровы и к своим, наказывали смертью за нарушение побратимства или клятвы, данной на гайдуцком суде.

Естественно было, что в самом христианском населении были люди, которые из личной корысти подлаживались к туркам, помогали турецкому угнетению против собственных соотечественников. Гайдуцкий суд был беспощаден к этим «отпадникам», «отлюдам», губителям христианского народа, который в этих случаях вполне одобрял гайдуков: «хорошо сделал, да будет свята их рука». Гайдуки подвергали «отлюдов» побоям и смерти, и грабили имущество, — кроме женских вещей: они всегда оставляли неприкосновенным девичье приданое; ограбить девицу, по их мнению, было то же, что ограбить церковь.

Таким образом, несмотря на многовековую неволю, в [723] сербском народе было крепко внутреннее сознание своего права и чувства народности; он был бессилен свергнуть иго, но всегда протестовал, как мог, против него. Ив этого сознания произошло и гайдучество, которое в свою очередь укрепляло его. Сербский автор убежден в этом самым положительным образом. «Остался ли бы столь крепким дух народный, — говорит г. Бацетич, — если бы не было гайдуков? Выражением этой внутренней крепости народного духа и внешним проявлением его сил были гайдуки. Жестоко ошибаются турки и европейцы, которые в гайдуках видят разбойников. Напротив, при тех условиях порабощения, в которых был поставлен сербский народ, он иначе и не мог проявить лучшую сторону своего духа, как в гайдуках. Другая форма проявления была невозможна. Когда власть не могла, или не хотела идти дружно с народом, а, напротив, относилась к нему враждебно, одни гайдуки поддерживали в народе и веру, и обычаи, и нравы, и правду: их судом и расправою успокаивалась народная совесть и удовлетворялось чувство правды, сознание права. Под защитою гайдуков народ (в Боснии и Герцеговине) отстаивал себя, и свою нравственную самостоятельность и свою общественную жизнь до самых пятидесятых годов, или до прибытия Омера-паши из Константинополя с регулярными войсками… Гайдуки сдерживали и турок и отступников, внушая им страх неизбежной правдивой кары… Отсюда истекала особая тонкая черта взаимных отношений сербов и турок. Опираясь на гайдуков и видя в них как бы лучшую сторону самих себя, порабощенные сербы не упадали духом и имели достаточно нравственной поддержки, чтобы соблюсти в целости достояние своей народности; а с другой стороны, и турки и всякие выродки и злодеи не могли безнаказанно покушаться на святыню народной жизни. Таким образом гайдуки были благодетельной силой, уравновешивающей обе враждебные стороны».

Читателю может показаться слишком идеализированной картина, нарисованная г. Бацетичем, когда другие отзывы представляют гайдучество не столь безупречным оберегателем правды. Видимое противоречие объясняется тем, что в гайдучестве были свои злоупотребления, были дурные люди; но святое в целом, мимо этих злоупотреблений, гайдучество действительно заняло в народной истории южного славянства то положение, какое приписывает ему сербский автор. В этом убеждает, во-первых, та героическая роль, какую дает гайдукам народная поэзия: в [724] сербском и болгарском эпосе песни о гайдуках идут непосредственно за песнями о старых героях, — за песнями о князе Лазаре, Милоше Обиличе, Марке Кралевиче; гайдуцкие подвиги — такие же народно-героические подвиги, и песня дает им то же самое сочувствие. Во-вторых, чтобы осветить историческое значение гайдучества, надо вспомнить, что дело освобождения в Сербии начали и совершили гайдуки; когда народное негодование к притеснителям перешло в восстание, гайдуки явились его естественными предводителями: знаменитый Черный Георгий бывал гайдуком, Милош — также, их первые сподвижники Главаш и Велько были известные предводители гайдуцких «чет» (Ср. Историю Сербии, с. 91-92). Первые стали потом князьями и забылась их прежняя роль: «гайдук Велько» так и остался с этим именем в истории сербского освобождения. Велько в особенности приобрел славу своей патриотической энергией в борьбе с турками, в которой еще молодым человеком тогда же сложил голову.

В настоящее время гайдуков нет в Сербии и Черногории, где народная свобода сделала их ненужными. Но в Черногории еще до очень недавнего времени старое предание сохранялось в обычае составлять (даже в «мирное» время) «четы» для партизанской войны с турками; каждому черногорцу необходимо было побывать в «чете», сделать с ней поход, и, чтобы достойно носить имя юнака, надо было отрубить турецкую голову (См. рассказы г. Попова, «Путеш. в Черногорию». СПб., 1847. Frilley et Wlahowitj, «Le Montenegro contemporain». Paris, 1876).

Мы приводим дальше исторический рассказ о подвигах одного знаменитого гайдука прошлого столетия, действовавшего в Герцеговине и Боснии. Этот рассказ находится в книге итальянско-далматинского писателя Ловрича, о которой мы имели случай упоминать прежде (Osservazioni di Giovanni Lovrich etc. Venezia, 1776. См. «Первые слухи о серб. нар. поэзии», «В. Евр.», 1877, январь.). Рассказывая о жизни далматинских сербов, Ловрич не мог пропустить столь крупной черты народного быта, как гайдучество, о котором, видимо, было много толков и вне Далмации. Ловрич сам строго отличает гайдуков от простых разбойников: гайдуки, по его отзыву, люди, исполненные мужества, храбрые, предприимчивые, смело встречающие всякую опасность, но и способные на всякую [725] несправедливость, потому что, начиная с войны против турок, кончают иногда и тем, что нападают на своих соотечественников. Они не гоняются за мелочами, но когда услышат, что идет турецкий караван, они нападают на него из своих засад, всегда в меньшем числе; они часто рискуют жизнью, чтобы добыть себе пищу, и Ловрич отдает справедливость их решительности и характеру. В те годы (книга Ловрича вышла в 1776) славился в Далмации гайдук Бушич, который собирал настоящую дань, харач, с турецких деревень; одно имя его наводило на турок страх. Ловрич замечает, что самая местность, горные леса и ущелья способствовали успеху гайдучества, и припоминает римского историка Флора, который уже заметил это обстоятельство: Dalmatae sub silvis agunt, ideo ad latrocinia promptissimi. Далматы уже в те времена были чрезвычайно наклонны к грабительству. Гайдуки выходят на дело весной; у сербов есть поговорка: «Юрьев данце, айдуцки састанце» — Юрьев день, гайдуцкая сходка, — с этого времени деревья покрываются листьями, так что люди могут скрываться за ними. Не все идущие в гайдучество руководятся одинакими побуждениями, говорит Ловрич. Одни уходят вследствие совершенных ими преступлений; другие потому, что несправедливость правителей лишила их собственного достояния, наконец, третьи из желания подвигов (per bravura), — надо добавить: из желания направить эти подвиги именно против турок. Ловрич рассказывает, что один из гайдуков этого последнего свойства, будучи взят пандурами (заметим, что «пандуры» были и у турок, и у венецианских властей в Далмации, и у австрийских) и передан в руки правосудия, на вопрос чиновника (cancelliere, вероятно венецианско-далматинского), почему он стал разбойником на большой дороге, ответил: «А почему ты стал чиновником?». Эти люди, прибавляет Ловрич, хотя и одичали, не бывают неблагодарны и не бывают предателями; и те воровства и свирепости, какие совершаются часто в далматинских пределах, совершаются людьми, которые только прикрываются внешностью гайдуков, но не настоящими гайдуками.

Ловрич ставит вопрос, каким образом может быть уничтожено гайдучество? Этот вопрос очень затрудняет его, но он верно замечает две причины: «алчность некоторых правителей» (l’avidita di alcuni ministri) и то мнение, господствующее у этих людей, что тот наилучший юнак, кто убьет больше турок. Это мнение Ловрич считает «нечестивым и [726] застарелым» — он не хотел признать, что «нечестивое мнение» имело достаточные основания в отношениях турок к славянам, в страшной ненависти покоренных к турецкой власти, которая тяготила их сверх всякого терпения.

Славянские разбои в Далмации был предмет, давно известный в итальянской литературе. Некогда ускоки были грозой не только для турок, но и для венецианцев, торговля которых страдала от их пиратства. Венецианские писатели занимались ими издавна и оставили любопытные сочинения об их истории. Такова «История Ускоков» Минуччио Минуччи, и знаменитейшего из венецианских писателей тех времен Фра Паоло Сарпи. Между прочим, вероятно эти книги способствовали тому, что имя ускоков приобрело известность и в целой европейской литературе, — даже до нашего времени, когда Жорж-Занд выбрала здесь сюжет известного романа… Далматинское гайдучество было явлением того же порядка, и Ловрич предполагал, что оно способно занять его читателя. В приложении к своей книге он поместил целую биографию одного знаменитого в свое время гайдука, которого он знал лично. Мы думали, что эта биография будет не лишена интереса и для наших читателей, как эпизод народной южнославянской истории и фактический комментарий к южнославянской эпической поэзии. Ловрич писал биографию отчасти по ходившим рассказам, отчасти со слов самого героя; он сам признает, что в рассказе может быть преувеличение, какое всегда способна прибавить молва, — но сущность дела не подлежит сомнению.

Станислав Сочивица — характеристический представитель южнославянского гайдучества. Он был вынужден броситься в эту жизнь, полную опасностей; его свирепость направлена была исключительно против его заклятых врагов, турок, и его потурченных земляков. Биография Сочивицы представляет все те черты, с какими является гайдучество в народной песне; сам он, по словам Ловрича, был воспет в народной поэзии. К биографии приложен и портрет его во всем вооружении и с подписью из Овидия:

Vox vera, trux vultus, verissima mortis imago,

Quamque lupi saeve plus feritatis habet.

[727]

Жизнь Станислава Сочивицы.

.... Reperies qui ob similitudinem morum aliena malefacta sibi objectare putent. Тас. Аn. 4.

Поощряемый примером многих знаменитых писателей, я позволяю себе написать жизнь разбойника на большой дороге. Саллюстий описал нам возмущение Катилины. Многие историки укоряли этого писателя, что он оставил потомству столь недостойные воспоминания, но они не рассуждали, как возвышенный мыслитель Тацит, что люди, по сходству нравов, думают, что чужие злодеяния служат им укором. Поэтому, может быть, другие писали о Картуше, или Мандрино. Фра Паола Сарпи, этот проницательный и остроумный разыскатель истины, удостоил передать потомству историю ускоков, которые были не что иное, как разбойники на большой дороге и морские пираты. Но сколько царств произошло из таких низких источников во времена более патриархальные? Разве знаменитый основатель Рима не представляется глазам рассудительных писателей как нечто вроде разбойника на большой дороге? Но так как здесь не место наскучать бесчисленным количеством примеров, я начну биографию моего разбойника. Она представит нам факты, которые покажутся романическими; но как истина, служащая мне руководителем, не позволяет мне завлекать читателей баснями, так она позволяет мне не верить рассказам, которые людьми менее требовательными выдаются за истинные. Как бы то ни было, основание истории Сочивицы справедливо; относительно обстоятельств и эпизодов можно бы было подозревать, что иногда они баснословны. Но удивительно ли, если б это и было? Так бывает со всякими историями… Я старался удалить народные преувеличения об этом предмете, и всегда следовал рассказам более подлинным и правдоподобным. И если бы к стыду моему я оказался после лживым, то виной тому было бы всеобщее согласие людей в наших краях (Т. е. в Далмации) и сам Сочивица, который лично диктовал мне собственную жизнь и, сказать по правде, с меньшими преувеличениями, нежели те, которые de magnis majora loquuntur (о великом рассказывают еще большее).