Версия 10 — ДО

ИСТОРІЯ РУССКОЙ КРИТИКИ.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

I.

Девятнадцатый вѣкъ, возставая противъ критической, преимущественно отрицательной мысли предъидущей эпохи, усвоилъ ея самое существенное и дорогое наслѣдство — идею прогресса. Сенъ-симонисты, съ особенной страстью ополчившіеся противъ «вольтерьянскаго духа» и созидавшіе зданіе новаго порядка и новой вѣры, во главу угла положили законъ прогрессивнаго развитія человѣчества и этимъ основнымъ принципомъ своей религіи и церкви пытались объяснить прошлое и логически вывести изъ него будущее міровой цивилизаціи. Они воспользовались обильными трудами просвѣтителей, шедшихъ въ борьбу противъ стараго государства и стараго общества также съ непоколебимой увѣренностью въ поступательномъ, ничѣмъ не отвратимомъ движеніи человѣческаго разума.

Не мало въ высшей степени тяжелыхъ испытаній и препятствій предстояло преодолѣть этой вѣрѣ.

Исторія на всемъ своемъ пространствѣ отнюдь не представляла идиллической картины. Это было прекрасно извѣстно людямъ XVIII вѣка. Не даромъ именно среди нихъ явились обожатели «естественнаго состоянія», ожесточенные ненавистники цивилизаціи и даже «гражданскаго состоянія». Мы встрѣтимъ сколько угодно пессимистическихъ изліяній на счетъ судебъ человѣчества у философовъ и поэтовъ. Гиббонъ, одинъ изъ самыхъ яркихъ сыновъ своего времени, нарисуетъ удручающую перспективу историческаго прошлаго. Это «списокъ преступленій, безразсудствъ и бѣдствій человѣческаго рода». Величайшіе герои на политической сценѣ весьма часто то же самое, что злодѣи въ частной жизни…

Другой писатель эпохи, одновременно поэтъ и одинъ изъ самыхъ раннихъ философовъ исторіи, романтически-вдохновенный и глубокоученый Гердеръ, передавалъ современникамъ результаты своихъ изслѣдованій въ самой грустной формѣ:

«Земля — добыча насилія. Ея исторія — печальная картина охоты людей другъ за другомъ. Малѣйшая перемѣна въ рабскомъ состояніи человѣчества сопровождается кровью и слезами угнетенныхъ. Славнѣйшія имена принадлежатъ убійцамъ народовъ, деспотамъ, эгоистамъ»…

И вотъ, на глазахъ этихъ людей, даже при помощи ихъ самихъ, выросла идея, наложившая сильную и оригинальную печать на всю литературу и на личные характеры ея талантливѣйшихъ представителей.

Они не отступили предъ тьмой, окутывавшей прошлое человѣчества и таившей невѣдомое, можетъ быть, столь же зловѣщее будущее. Они отважно принялись изучать списокъ преступленій и безразсудствъ и прочитали въ немъ смыслъ, не скрывающій ни іоты правды и дѣйствительности и въ то же время исполненный надеждъ.

Да. заблужденій люди пережили неисчислимое множество, переживаютъ ихъ и до послѣднихъ дней. Но не въ заблужденіяхъ нашъ предѣлъ. Они не болѣе, какъ тѣ покрывала, какія природа даетъ вновь возникающимъ растеніямъ. Съ теченіемъ времени покровы вянутъ и отпадаютъ, замѣняются новыми, пока стволъ не увѣнчается короной цвѣтовъ и плодовъ. Этотъ процессъ — точный символъ медленно, но неуклонно развивающейся истины.

Страсти, не менѣе заблужденій, властны надъ людьми. Онѣ часто вызывали страшные кровавые перевороты, устремляли честолюбцевъ на разгромъ цѣлыхъ націй, и именно въ этой бурѣ рождались и крѣпли новыя идеи, и человѣческій разумъ собиралъ для себя новую пищу. Страсти «мятежныя и опасныя становятся источникомъ движенія и, слѣдовательно, прогресса». Все, что мѣняетъ сцену дѣйствія и положеніе дѣйствующихъ лицъ, расширяетъ кругъ идей. Столкновеніе добра и зла увеличиваетъ опытность и развиваетъ силы добрыхъ и утверждаетъ самое понятіе блага. Ни одна историческая перемѣна не совершается безъ пользы и человѣчество нерѣдко собираетъ первые плоды разума и нравственной энергіи на полѣ вчерашней битвы.

Еще энергичнѣе защищалъ цѣлесообразность заблужденій и страстей отнюдь не лирическій авторъ. Кантъ всякій шагъ культуры считалъ неразлучнымъ съ проявленіемъ особаго свойства человѣческой природы — Ungeselligkeit, неприспособленности отдѣльной личности къ условіямъ даннаго общества. Именно личная страсть, все равно какой угодно нравственной цѣнности, создаетъ антагонизмъ общества и отдѣльнаго человѣка. Изъ борьбы постепенно возникаетъ закономѣрный порядокъ — высшій и болѣе прогрессивный. А борьба, въ свою очередь, вызываетъ къ жизни таланты и совершенствуетъ ихъ среди опасностей и испытаній. Нѣтъ, слѣдовательно, ни одного бѣдствія безъ положительнаго вклада въ общій капиталъ цивилизаціи.

И это убѣжденіе оставалось не только отвлеченной идеей, а живѣйшимъ нравственнымъ чувствомъ дѣятелей просвѣщенія. Оно помогло кенигсбергскому отшельнику проникнуть въ смыслъ событій революціи и за грозными, часто отталкивающими, фактами разглядѣть культурное зерно, обильное безсмертными міровыми плодами. Даже больше. То же самое убѣжденіе спасло мужество Кондорсе въ минуту насильственной смерти и философъ закрылъ глаза, не переставая восторженной мыслью созерцать необозримо-величественную даль человѣческаго совершенствованія.

Такія настроенія не умираютъ вмѣстѣ съ людьми и вѣра просвѣтителей перешла къ поколѣніямъ, готовымъ отречься отъ многихъ цѣлей отцовъ, но твердо сохранившимъ источникъ ихъ воинственныхъ критическихъ замысловъ и неисчерпаемаго идейнаго энтузіазма.

Борьба, — вотъ господствующій девизъ новѣйшей философіи исторіи. Не ложь, не гоненія на правду и истину опасны для прогресса" а застой, отсутствіе умственной жизни, усыпленіе мысли. Это величайшее изъ всѣхъ золъ. «Дайте намъ, — восклицаетъ Бокль, — парадоксъ, дайте намъ заблужденіе, дайте все, что вамъ угодно, но только спасите насъ отъ застоя. Онъ холодный духъ рутины, окутывающій тьмой нашу природу. Онъ пятнаетъ людей подобно ржавчинѣ, притупляетъ ихъ способности, заставляетъ увядать ихъ силы, дѣлаетъ ихъ неспособными, даже убиваетъ у нихъ желаніе бороться за истину или просто опредѣлить предметъ своихъ дѣйствительныхъ вѣрованій».

Эта истина подтверждается ежедневнымъ опытомъ. Она точно опредѣляетъ смыслъ отдѣльныхъ историческихъ эпохъ и значеніе личностей. Оно должно быть измѣряемо не столько обиліемъ истинъ, доступныхъ данному человѣку, не столько широтой его ума и культурностью его воззрѣній, сколько способностью вызвать движеніе во имя истины и ради воззрѣній. Совершеннѣйшій и изящнѣйшій умъ можетъ остаться мертвымъ капиталомъ и тунеяднымъ эгоистическимъ явленіемъ, разъ онъ не выйдетъ на арену общихъ интересовъ и взаимныхъ столкновеній съ другими, менѣе совершенными духовными организаціями. Весь смыслъ человѣческихъ способностей въ жизнедѣятельности, а не во внутреннемъ отрѣшенномъ совершенствованіи. Отсюда — немощное самоуслажденіе такъ называемыхъ избранныхъ аристократическихъ натуръ, ощущающихъ мучительную оторопь при одной мысли объ окрытой встрѣчѣ съ противникомъ. Отсюда положительное преимущество не столь привилегированныхъ талантовъ и не столь тонкихъ мыслителей и эстетиковъ, но исполненныхъ практическаго мужества и не таящихъ отъ свѣта своей Ungeselligkeit.

Исторія знаетъ не одну эпоху, когда изящество и культурность общества достигали высшаго предѣла, когда цивилизація, казалось, истощала всѣ свои силы на отдѣлку просвѣщеннѣйшихъ любителей мысли и творчества, и это именно были времена застоя и ржавчины. За нимъ слѣдовало увяданіе культуры и то варварство, какое итальянскій философъ Вико ставилъ въ концѣ мертвенной эгоистической цивилизаціи. И вина лежала въ мертвенности, въ принципіальной апатіи, въ нравственной немощи людей, утратившихъ инстинктъ движенія и борьбы.

Приложите этотъ принципъ къ какому угодно явленію илі дѣятелю и вы получите безошибочную культурно-историческую оцѣнку. Факты и люди естественнымъ путемъ размѣстятся въ вашемъ приговорѣ. Вамъ не потребуется прибѣгать къ тяжелому искусу, ежеминутно стоять на стражѣ пристрастій и ошибокъ свидѣтелей прошлаго, считаться съ ихъ личными, часто невольными извращеніями чужихъ заслугъ и характеровъ.

Одного вопроса не можетъ ни скрыть, ни извратить какой угодно пристрастный свидѣтель. Напротивъ. Именно его пристрастіе сообщитъ особенно рѣзкую окраску спорному предмету, — температура гнѣвнаго или ненавистническаго чувства создастъ блестящее освѣщеніе самой цѣнной черты въ унижаемой личности: ея способности вызывать сильныя чувства у свидѣтелей ея дѣятельности.

Пусть эта дѣятельность будетъ управляться ложными принципами, но только принципами, пусть она граничитъ даже съ фанатизмомъ, но только во имя убѣжденіи, и за извѣстнымъ именемъ останется почетное мѣсто въ памяти потомства. Недаромъ, даже Платонъ, измышлявшій на склонѣ лѣтъ всевозможныя кары за «ереси», преклонился предъ искренностью заблужденій и не призналъ ихъ преступленіями. Истина, такая ясная и подлинная, какой требуетъ, напримѣръ, Солодинъ отъ Катона, вѣчно манящая, но врядъ ли достижимая цѣль для нашихъ силъ. Единственное неопровержимое назначеніе человѣчества — исканіе истины, и на этомъ неограниченномъ поприщѣ должно быть мѣсто всякому уму и всякому знанію. Терпимость — естественный необходимый результатъ основныхъ законовъ нашего нравственнаго міра, логическое слѣдствіе несовершенства нашихъ способностей, столь же логическое, какъ и принципъ открытой борьбы во имя того, что данному уму въ данную минуту представляется истиной)

Мы поэтому, въ своей исторіи не произносили и не будемъ произносить приговоровъ по статьямъ какого бы то ни было партійнаго уложенія, и еще менѣе могли допустить судъ надъ дѣлами и дѣятелями прошлаго по современнымъ представленіямъ въ области общественныхъ идеаловъ. Мы лично могли сочувствовать усиліямъ какого-либо писателя въ одномъ опредѣленномъ — для насъ дорогомъ — направленіи, но это сочувствіе не помѣшало бы намъ оцѣнить прогрессивныя заслуги и его враговъ, т. е. его искренность и талантливость идейной борьбы, хотя бы даже за то, что намъ кажется заблужденіемъ. Мы ни на минуту не забывали, что и наша современная истина — со временемъ — можетъ оказаться заблужденіемъ и тогда бы исторію пришлось превратить въ нескончаемый рядъ уголовныхъ протоколовъ и взаимныхъ безпощадныхъ каръ одного поколѣнія другимъ.

Нѣтъ. Мы производимъ не слѣдствіе, стремимся не къ побѣдоносному сопоставленію нашихъ истинъ съ чужими ошибками, а желаемъ представить поучительнѣйшую школу независимаго развитія мысли и рыцарскаго труженичества во имя ея. Предъ нами нѣтъ ни героя, ни жертвъ, только ради большей или меньшей правильности воззрѣній и цѣлесообразности дѣйствій. Истинный героизмъ не въ способности усвоить болѣе жизненныя и, слѣдовательно, болѣе благодарныя для защиты идеи, и еще менѣе въ практическомъ успѣхѣ, а въ способности вообще вѣровать и разсчитываться съ другими за свою вѣру.

Нерѣдко, защитникъ отживающихъ идеаловъ можетъ предстать предъ нами съ гораздо болѣе свѣтлымъ ореоломъ, чѣмъ сторонники новизны, и наше сочувствіе будетъ завоевано совершенно другими достоинствами героя, чѣмъ самые передовые взгляды — нравственные и общественные. Недаромъ, Донъ Кихотъ одинъ изъ любимцевъ человѣчества, при всемъ ретроградствѣ цѣлей и многихъ инстинктовъ ламанчскаго рыцаря.

И мы помнимъ, единственные невозбранно-законные вѣсы, какими располагаетъ историческая Ѳемида, должны быть направлены не на умъ человѣка, какъ прогрессивнаго мыслителя, не на его сердце, какъ идеальнаго члена семьи и кружка друзей, не на его таланты дѣятеля, а на нѣчто высшее всего этого, на его личность, какъ нравственный типъ, на его натуру, какъ единичное проявленіе человѣческой природы вообще. И только при такихъ условіяхъ возможенъ достойный судъ, потому что онъ будетъ основанъ на единственно прочныхъ данныхъ, неизмѣнныхъ, по своему нравственному смыслу, во всѣ времена и во всякой средѣ: на глубинѣ и силѣ чувства, одушевлявшаго вашего подсудимаго, и на безкорыстіи и мужествѣ, управлявшихъ его жизнью. Если вы найдете въ немъ цѣльность, послѣдовательность и искренность натуры, вы отведете ему мѣсто въ роскошнѣйшемъ пантеонѣ человѣчества. Если нѣтъ, васъ не подкупятъ личныя обаятельныя качества Деместра, не ослѣпятъ звучныя риѳмы Гейне, не закружитъ сказочное счастье Наполеона. Вы не послѣдуете за какими угодно совершенными авторитетами исторіи и эстетики, полными умиленія надъ семейной корреспонденціей автора С.-Петербургскихъ вечеровъ, восторгами надъ."пѣснями" автора парижскихъ писемъ. Вы не забудете гимновъ политики палачу и деспотизму ради нѣжныхъ словъ отца и шутовскихъ издѣвательствъ надъ нравственнымъ достоинствомъ человѣка и гражданина ради острыхъ каламбуровъ любовника.

Въ нашей исторіи до сихъ поръ мы встрѣчали только смутные и отрывочные намеки на подлинную исторически-безсмертную духовную силу. Предъ нами не прошло ни одной личности, одинаково искренней въ убѣжденіяхъ и отважной въ дѣлахъ. Русская жизнь не дала русской литературѣ ни одного героя — не въ смыслѣ талантливости и ума, а въ смыслѣ цѣльной натуры, гармоническаго нравственнаго міра писателя-борца. Только въ концѣ вѣкового движенія русской литературы явился журналистъ съ несомнѣнными задатками идейнаго борца. Не продолжительнымъ оказался его путь и далеко не выдержанными остались его дѣла. Полевой умеръ преждевременной авторской смертью и не донесъ до могилы лавровъ своей молодости.

Но эти лавры не были случайностью. Они неразрывно сплетались съ рѣдкими, но жизненными побѣгами такой же молодой энергіи среди раннихъ поколѣній и разрослись въ роскошный вѣнецъ гражданской славы у преемниковъ.

Именно этому не всегда глубокому, но ни при какихъ условіяхъ не умиравшему живому теченію русская критика обязана своими успѣхами. Какъ бы подчасъ ни казались мелочны боевыя схватки русскихъ журналистовъ, какимъ бы кошмаромъ ихъ ни угнеталъ авторитетъ иноземныхъ учителей, сколько бы средостѣній ни воздвигала отечественная дѣйствительность между идеями и явленіями, писателемъ и публикой, мы все время не теряемъ изъ виду проблесковъ подлиннаго прогресса и русской мысли и русской жизни, потому что намъ не перестаютъ говорить объ убѣжденіяхъ и не отступаютъ предъ посильной борьбой за нихъ. Въ этихъ фактахъ заключалось все будущее русскаго культурнаго развитія и историкъ долженъ лелѣять ихъ, какъ лучи разсѣянной истины, какъ достовѣрнѣйшіе показатели жизнеспособности національнаго генія и національной гражданственности.

II.

Мы знаемъ, съ какой стремительностью Полевой спѣшилъ выступить на защиту полемики, — онъ, болѣе всѣхъ терпѣвшій отъ личныхъ навѣтовъ и литературной вражды почти всей современной журналистики! Въ этой защитѣ сказался инстинктъ прирожденнаго публициста, и Полевой, можетъ быть, не сознавалъ всего значенія своихъ запальчивыхъ проповѣдей.

А между тѣмъ, онѣ краснорѣчивое эхо приближавшейся, уже наступавшей грозы. Онѣ предвѣщали не полемику, не единоборство ловкихъ «журнальныхъ сыщиковъ» и дерзкихъ спекуляторовъ литературы, а цѣлую бурю неумолкаемаго идейнаго боя и за вѣчныя основы искусства, и за насущные вопросы повседневной дѣйствительности. На сцену готовился выступить боецъ неукротимой энергіи, весь одушевленный страстной, всепоглощающей вѣрой въ свою истину, все слагающій — и талантъ, и умъ, всю свою природу и все свое личное счастье — предъ единымъ божествомъ — личнымъ убѣжденіемъ писателя и гражданина.

Ему, въ теченіе болѣе вѣка, предшествовали боязливые, будто разорванные голоса, также заявлявшіе объ убѣжденіяхъ и также требовавшіе борьбы. Мы ихъ. слышимъ всякій разъ, когда сквозь педантизмъ и рутину пробивался свѣтъ національной стихіи или оригинальнаго ума и таланта. Сумароковъ и Ломоносовъ говорятъ лирическія хвалы родному языку, Мерзляковъ въ лицо аристократическому офранцуженному обществу бросаетъ укоръ въ недостаткѣ патріотизма и въ постыдномъ чужебѣсіи, Крыловъ издѣвается надъ просвѣщенными франтами, предпочитающими парикмахера философу. Это все вѣщія рѣчи, это все натурой воспринятыя убѣжденія и въ результатѣ все это борьба, протестъ, т. е. движеніе и прогрессъ.

И въ какой тьмѣ онъ осуществляется! Предъ нами будто lиcida intervalla, свѣтлые моменты среди сословныхъ предразсудковъ, цеховой нетерпимости, варварской надменности — доблестей, не чуждыхъ самой литературѣ и наукѣ. Но духъ носится надъ хаосомъ, и, несомнѣнно, изъ хаоса долженъ возникнуть стройный міръ въ процессѣ все той же борьбы, личнаго увлеченія, партійнаго азарта, часто ненависти и злобы. Но пусть разыгрываются какія угодно страсти, лишь бы не млѣла жизнь; онѣ навѣрное вынесутъ на поверхность взбаломученнаго общественнаго моря сѣмена подлинной силы.

Съ такимъ именно чувствомъ выступило новое философское поколѣніе на смѣну старикамъ, безпомощнымъ пловцамъ въ родѣ Мерзлякова, изнывавшаго въ безъисходной борьбѣ между личнымъ сочувствіемъ убѣжденію и свободѣ и стихійно-засасывающимъ болотомъ преданій и авторитетовъ. Теперь больше не будетъ сдѣлокъ человѣческой души со страхомъ іудейскимъ.

Теперь самъ учитель объявитъ молодежи: нѣтъ ни единаго мудреца, не подлежащаго «повѣркѣ общаго ума человѣческаго», нѣтъ безусловнаго воплощеннаго разума, а только «боренье мыслей», и оно единственный путь къ истинѣ.

Великія слова и ихъ однихъ достаточно было бы для вѣчной памяти потомства о профессорѣ Галичѣ. Но учитель желалъ большаго. Онъ требовалъ борьбы за убѣжденія. Онъ находилъ, что «безъ убѣжденій жить нельзя». Онъ, слѣдовательно, стремился среди юношества создать религію духа и истины и источникомъ счастья объявлялъ усвоеніе единаго вдохновляющаго философскаго принципа. Мысль сливалась съ чувствомъ и разумъ съ энтузіазмомъ. Воля дѣйствовать и жить по убѣжденіямъ вытекала изъ необходимости обладать ими.

И явился другой учитель, воплотившій въ своей личности эту гармонію идеи и паѳоса. Впослѣдствіи юные философы будутъ прямо объявлять «холоднаго человѣка» — «подлецомъ»: онъ «не можетъ быть хорошимъ человѣкомъ». Это представленіе могло быть почерпнуто изъ лекцій Павлова, не прочитавшаго ни разу «ни одной холодной, ни одной сухой или скучной» лекціи, не утратившаго ни на минуту «воодушевленія» и сообщавшаго его слушателямъ.

Естественно, ученики пойдутъ еще дальше. «Мысль развивается въ борьбѣ», — девизъ молодыхъ шеллингіанцевъ, мысль — душа литературы, а литература — служба родинѣ и народному просвѣщенію. Это вполнѣ логическая цѣпь положеній, и какимъ восторгомъ звучатъ рѣчи начинающихъ писателей при одной мысли, что лѣтъ черезъ двадцать они, послѣ честной гражданской работы, соберутся вмѣстѣ и взаимно отдадутъ отчетъ въ своихъ дѣлахъ. А «въ свои свидѣтели каждый будетъ призывать просвѣщеніе Россіи. Какая минута!».

И вы думаете, имъ нужна непремѣнно громкая слава, рукоплесканія многочисленной публики. Нѣтъ! У кого жизнь сливается съ убѣжденіемъ, тому путь къ осуществленію идей безразличенъ, усѣятъ ли его розы или покроютъ терніи. Послѣдніе, пожалуй, еще желательнѣе: цѣль въ глазахъ энтузіаста возвысится до священнаго призванія именно благодаря препятствіямъ и испытаніямъ. А для утѣшенія ему достаточно увѣренности, что гдѣ-то, въ неизвѣстной дали есть другъ-читатель, какой-нибудь бѣднякъ на четвертомъ этажѣ, «скромно одѣтый» провинціалъ или даже мечтательная любительница поэзіи.

Да, всѣ эти цѣнители творчества и сочувственники философовъ и художниковъ безпрестанно проходятъ въ юномъ воображеніи нашихъ идеалистовъ, и если писателю приходится встрѣтить свою мечту воплощенной — онъ счастливъ, его грудь переполняется отвагой на дальнѣйшій путь.

Одинъ изъ такихъ счастливцевъ такъ изображалъ своему другу свои первыя писательскія впечатлѣнія:

«Если бы ты зналъ, какъ весело быть писателемъ! Я написалъ одну статью, говоря по совѣсти, довольно плохо, и если бы могъ, уничтожилъ бы ее теперь. Но, не смотря на то, эта одна плохая статья доставила мнѣ минуты неоцѣненныя. Кромѣ многаго другого скажу только одно. Есть въ Москвѣ одна дѣвушка, прекрасная, умная, любезная, которую я не знаю и которая меня отъ роду не видывала. Тутъ еще нѣтъ ничего особенно пріятнаго, но дѣло въ томъ, что у этой дѣвушки есть альбомъ, куда она пишетъ все, что ей нравится, и, вообрази, подлѣ стиховъ Пушкина, Жуковскаго и пр., списано больше половины моей статьи. Что она нашла въ ней такого трогательнаго, я не знаю; но, не смотря на то, это одно можетъ заставить писать, если бы даже въ самой работѣ и не заключалось лучшей награды».

Такъ мало требовали молодые писатели отъ славы! Очевидно, именно въ ней самой заключалось утѣшеніе, стоявшее выше популярности и публичнаго шума. На него трудно было разсчитывать, когда приходилось создавать еще публику для новой литературы и вчерашнихъ читателей Бѣдной Лизы и Свѣтланы преобразовывать въ мыслителей. Писательство выходило борьбой въ силу историческаго порядка вещей, и въ этой борьбѣ таилась несказанная притягательная сила для юныхъ дѣятелей.

Какая пропасть легла между ними и еще не сошедшими со сцены учителями и общепризнанными талантами! Карамзинъ, на верху славы, не желаетъ защищать дѣла всей своей жизни, сторонится отъ литературнаго спора, возникшаго по поводу его же произведеній, онъ соглашается уступить настоятельнымъ просьбамъ пріятеля, пишетъ полемическую статью, но, вмѣсто печати, бросаетъ ее въ огонь… Вотъ краснорѣчивѣйшій образчикъ умственной косности и эпикурейскаго литераторства! Я буду говорить умильныя и красныя рѣчи въ гостиной, чеканить поразительно художественныя фразы и измышлять неуловимо тонкія чувства въ своемъ кабинетѣ, но да сохранятъ меня силы небесныя тѣ публичнаго ратоборства за эти рѣчи и чувства! Я брезгливо отвернусь отъ улицы и литературнаго «толкучаго рынка». Именно такъ на моемъ салонномъ нарѣчіи будетъ именовать сцена какой бы тони было журнальной публицистики, — и я не стану отвѣчать «ни на одну критику», лишь бы не запачкать перчатокъ въ газетной пыли. Я буду «жаркимъ спорщикомъ въ своемъ кругу», но что дѣлается и говорится внѣ его, меня не можетъ ни волновать, ни даже интересовать.

Съ такими мыслями старые русскіе писатели совершали свое величественное шествіе! Подъ стать Карамзину и другой, великій авторитетъ аристократической словесности, Жуковскій. Прекрасная душа романтика также не выносила борьбы и онъ готовъ былъ возсылать хвалу «жизнедавцу Зевесу» во всякую минуту своего бытія. Кротость, равновѣсіе духа, «полнѣйшая тишина и покорность судьбѣ», во всемъ этомъ «высшая мудрость» и, слѣдовательно, возможное человѣческое счастье.

Эти настроенія по существу не дѣятельны и не прогрессивны. Благо русской литературы, что она рядомъ съ «мирными пастырями» создала писателей совершенно другого закала, и у Карамзинской школы и у романтизма нашлись борцы и защитники. Иначе рости бы невозбранно плевеламъ классицизма. Именно рѣшимость спуститься до «толкучаго рынка» должна отвести въ исторіи даже и слабѣйшимъ литературнымъ талантамъ не менѣе почетное мѣсто, чѣмъ кроткимъ созерцательнымъ геніямъ.

Съ теченіемъ времени становятся все рѣже младенчески-невозмутимыя души въ жанрѣ Жуковскаго и слащавые самодовольные эгоисты въ стилѣ Карамзина. Все тѣснѣе ограничивается та священная вершина горы, откуда литераторы-собраты тусклыми, очами обозрѣвали бурное житейское море. Олимпъ смертныхъ постепенно вымираетъ и гибнетъ въ преданіяхъ старины, подобно художественному Олимпу Роговъ. Уже философы жаждутъ борьбы, для романтиковъ весь смыслъ въ движеніи, въ воинственныхъ вызовахъ прошлому и въ страстной защитѣ будущаго. Философы будутъ вести свои безконечные споры сравнительно мирно и терпимо, какъ и подобаетъ ученикамъ германскаго «любомудрія». Они немедленно намѣтятъ чрезвычайно возвышенныя цѣли, но именно благодаря отдаленности цѣлей отъ дѣйствительности, философы могутъ оберечь себя отъ излишней запальчивости. У кого стремленія граничатъ съ небомъ, тотъ можетъ, сравнительно, спокойно проходить мимо будничныхъ мелочей.

У него не будетъ недостатка въ энтузіазмѣ, въ нравственной энергіи, въ глубокой искренней вѣрѣ, но самыя свойства задачи неминуемо съузятъ кругъ его практическихъ дѣйствій. Только самыхъ избранныхъ можетъ захватить интересъ къ абсолюту и тожеству и только нарочито подготовленные умы могутъ принять участіе въ многотрудномъ путешествіи къ таинствамъ высшаго созерцанія.

Естественно, философы остаются гораздо болѣе принципіальными борцами, чѣмъ подлинными преобразователями дѣйствительности. Ими владѣетъ идея, борьбой развивать мысль, но они, по личнымъ организаціямъ и по намѣченнымъ идеаламъ, далеки отъ осуществленія этой идеи. Они благонамѣреннѣйшіе учители и неприспособленные дѣлатели жизни. Они окажутъ незамѣнимыя услуги въ теоретическомъ ниспроверженіи идейнаго рабства и ученаго педантизма. Они нанесутъ первые и жесточайшіе удары профессорской эстетикѣ и рядомъ съ университетской аудиторіей создадутъ свою свободную, оригинальную, просвѣтительную въ истинномъ смыслѣ слова.

Но эта аудиторія также останется привилегированной обителью науки и мысли. У нея также будутъ свои жрецы и свои «оглашенные». Это также общество вѣрующихъ и посвященныхъ, отдѣленное отъ большинства смертныхъ грозными средостѣніями малодоступныхъ философскихъ истинъ и эстетическихъ идеаловъ. Здѣсь провозгласятъ великій принципъ: «мысль развивается въ борьбѣ», но показать наглядно этого развитія, оправдать принципъ всенародно, а не только на глазахъ «своего круга», придется другимъ. Это будутъ менѣе философы и болѣе литераторы. Они поймутъ и литературу, какъ одну изъ отраслей жизненной, практически цѣлесообразной дѣятельности. Даровитѣйшій поэтъ молодого поколѣнія рѣшится назвать писаніе стиховъ ремесломъ, дающимъ ему средства къ существованію, критики на тѣ же стихи посмотрятъ, какъ на службу обществу и примѣнятъ къ нимъ всѣ тѣ же нравственные запросы, по какимъ оцѣниваются общественные дѣятели.

И вспомните, съ какой послѣдовательностью эти запросы становятся все опредѣленнѣе и настойчивѣе!

Сначала мы слышимъ о безполезности поэта, способнаго «наслаждаться въ собственномъ своемъ мірѣ» и, слѣдовательно, уклоняться отъ цѣли всеобщаго совершенствованія". Поэту рекомендуются живые интересы человѣчества, вниманіе къ общему уму и общему чувству. Это большой успѣхъ сравнительно съ созерцательной кротостью пастырей, но это слишкомъ неопредѣленная задача и крайне обширная программа. Точнаго, для всѣхъ яснаго руководящаго текста пока нѣтъ, потому что идея всеобщаго совершенствованія-понятіе всеобъемлющее, въ него можно вложить какое угодно практическое содержаніе и намѣтить какой угоди" путь на ближайшее будущее.

Необходимо идею расчленить, приблизить ее къ ближайшимъ насущнымъ цѣлямъ современности и предложить формулу по силамъ всякаго, у кого только можетъ явиться желаніе выйти изъ «своего міра».

И мы, дѣйствительно, слышимъ о гражданскомъ долгѣ поэта. Мысль несравненно болѣе вразумительная, чѣмъ всемірное идеальное реформаторство. Поэтъ — гражданинъ своего отечества и сама дѣйствительность укажетъ ему его назначеніе, если онъ только отнесется къ ней съ искренней и всесторонней вдумчивостью. Очевидно, и принципъ борьбы принимаетъ другую форму. Борьба неизбѣжно усвоитъ популярный и яркій характеръ, потому что предметъ ея захватитъ всѣхъ просвѣщенныхъ людей времени, не только ученыхъ и философовъ, а всякаго, кто одаренъ способностью осмысливать хотя бы только свою личную жизнь. Литература на самомъ дѣлѣ превращается въ одну изъ общественныхъ и даже политическихъ силъ: она разрѣшаетъ вопросы сословныхъ отношеній, всеобщей равноправности предъ закономъ, затрогиваетъ авторитетъ пережитковъ старины и исключительныхъ преимуществъ.

Совершенно послѣдовательно въ литературѣ обнаружится сочувствіе тѣмъ или другимъ фактамъ и направленіямъ современной мысли и практики и, естественно, завязывается споръ между заинтересованными сторонами. Въ спорѣ немедленно обнаружатся два общихъ теченія — консервативное и преобразовательное. И то же самое поколѣніе литераторовъ разовьетъ гражданскую идею до ея частныхъ, слѣдовательно, еще болѣе практическихъ выводовъ. Рядомъ съ Рылѣевымъ, искавшимъ въ писателѣ вообще гражданина, явится гражданинъ-демократъ Бестужевъ-Марлинскій, защитникъ средняго сословія, его культурнаго прогресса и историческихъ заслугъ на всѣхъ поприщахъ ума и искусства.

Программа оказывается не только вполнѣ установленной въ смыслѣ общественной роли писателя, но она предписываетъ ему извѣстную партію, ставитъ ближайшую цѣль для его таланта. Рѣчь критика невольно становится энергичной, подчасъ задорной, потому что онъ ежеминутно представляетъ себѣ многочисленныхъ противниковъ своей идеи. Безстрастное и «краткое» обсужденіе вопроса немыслимо, потому что за каждымъ словомъ скрывается фактъ живой дѣйствительности и каждый выводъ — убѣжденіе, не художественный плодъ отрѣшеннаго мышленія, а результатъ непосредственныхъ историческихъ и жизненныхъ внушеній. Теперь писатель дѣйствуетъ думая, и намѣренъ, думая, вызывать дѣйствія въ дорогомъ для себя направленіи.

Съ этихъ поръ прогрессъ русской мысли и, слѣдовательно, жизни, обезпеченъ. Подготовительный путь законченъ. Принципъ борьбы рѣшенъ безповоротно. Спастись отъ нея будутъ въ состояніи только исключительныя организаціи — умственно-косныя и нравственно мертворожденныя. Борьба захватитъ впослѣдствіи даже «чистое искусство» и именно среди самыхъ идиллическихъ питомцевъ музъ найдетъ азартнѣйшихъ бойцовъ — за что, догадаться не трудно. Культъ парнасской красоты, тоже, по неотразимому велѣнію времени, превратится въ партію, въ тенденцію и потребуетъ отъ своихъ служителей самыхъ прозаическихъ средствъ защиты и нападенія. «Толкучій рынокъ» не только обезчеститъ эмпиреи, но именно здѣсь найдетъ не мало перловъ для своей, менѣе всего эстетической исторіи. Это — судьба сравнительно отдаленнаго будущаго, хотя неразрывно связанная съ народнымъ моментомъ воинствующей литературы.

Мы знаемъ его сильнѣйшаго выразителя. Полевой съ честью принялъ наслѣдство своихъ старшихъ современниковъ и его журналъ явился по преимуществу очагомъ борьбы. Въ этомъ фактѣ незабвенное значеніе Телеграфа. Полевой завершилъ предисловіе къ исторіи русскаго прогресса, вписалъ послѣднюю страницу поразительной силы и краснорѣчиваго содержанія. Онъ цѣликомъ воспринялъ не только общіе интересы и гражданскій долгъ предшедственниковъ, онъ съ примѣрной отвагой всталъ на защиту именно прогрессивнаго направленія, онъ безъ колебаній понялъ, какимъ идеаламъ принадлежитъ будущее русскаго общества и неустанно ратовалъ за демократизмъ въ просвѣщеніи и въ общественномъ строѣ. Онъ первый дѣйствительно боролся и вызывалъ борьбу подъ страхомъ несомнѣнныхъ многочисленныхъ опасностей. Онѣ, наконецъ, сломили журналиста, подорвали его энергію и даже принизили его личность. Но лучшее прошлое осталось неизгладимымъ въ сознаніи современниковъ. и друзей, и враговъ. Оружіе павшаго изъ рукъ въ руки взялъ еще болѣе сильный боецъ и «старому забіякѣ», такъ назывался Полевой, вскорѣ пришлось привѣтствовать «вашего Орланда». Мало этого. Ему выпало рѣдкое счастье, — въ самомъ началѣ новой борьбы, услышать отъ новаго героя, исполненнаго стремительной отваги и несокрушимой вѣры въ свои молодыя идеи, признаніе неразрывной нравственной связи между нимъ, юнымъ и начинающимъ, и имъ, утомленнымъ и отошедшимъ въ сторону.

III.

Весной 1835 года бывшій издатель Телеграфа получилъ слѣдующее письмо:

«М. г. Николай Алексѣевичъ! Я принимаюсь за изданіе журнала не изъ корыстныхъ видовъ, не изъ дѣтскаго тщеславія, но вмѣстѣ съ тѣмъ и не по сознанію въ своихъ силахъ и въ своемъ назначеніи, а изъ увѣренности, что теперь всякій можетъ сдѣлать что-нибудь, если имѣетъ хоть искру способности и добра… какъ бы то ни было, но мнѣ было бы пріятно имѣть читателемъ того человѣка, который съ такимъ благороднымъ и безпримѣрнымъ самоотверженіемъ старался водрузить на родной землѣ хоругвь вѣка, который воспиталъ своимъ журналомъ нѣсколько юныхъ поколѣній и сдѣлался вѣчнымъ образцомъ журналиста… Да, мнѣ пріятно и лестно думать, что вы будете иногда, въ рѣдкіе часы вашего досуга, перелистывать книгу, мною составленную, хотя, можетъ быть, для васъ это будетъ ни пріятно, ни лестно… Но ваше вниманіе ко всякому благородному порыву, ваше расположеніе и ласковость къ молодымъ людямъ, сколько-нибудь принимающимъ участіе въ дѣлахъ книжнаго міра, ваша снисходительность къ способности силъ при честныхъ намѣреніяхъ, въ чемъ я имѣлъ удовольствіе увѣриться собственнымъ опытомъ, заставляютъ меня надѣяться, что вы не откажитесь принять моего приношенія».

Прошелъ годъ послѣ прекращенія Телеграфа, Полевому, кромѣ того, было запрещено вообще печатать свои статьи и самое имя его не допускалось въ періодической печати. Тѣмъ отраднѣе было получить подобное изъявленіе чувствъ отъ начинающаго автора, уже достаточно засвидѣтельствовавшаго независимость и смѣлость своихъ сужденій. Очевидно, устанавливалась тѣсная историческая и идейная связь между дѣятельностью Полевого и молодого критика. Связь тѣмъ болѣе важная, что имя критика было Бѣлинскій и его дѣятельности предстояло наложить неизгладимую печать на все дальнѣйшее умственное движеніе русскаго общества.

Начало полагалось при самыхъ неблагопріятныхъ обстоятельствахъ. Вмѣстѣ съ Телеграфомъ замолкъ единственный убѣжденный публицистическій голосъ. Сцена литературы и журналистики оказалась въ рукахъ уже не дуумвирата, какъ было во времена Телеграфа, а гораздо сильнѣйшаго союза — тріумвирата. Въ составъ его входили — тѣ же Гречъ и Булгаринъ, вновь присоединился Сенковскій. Въ ихъ распоряженіи состояли два журнала — Сынъ Отечества, Библіотека для Чтенія и ежедневная газета Сѣверная Пчела. Тонъ давала Библіотека для Чтенія, владѣвшая пятью тысячами подписчиковъ и открывшаяся на капиталы и энергію перваго среди современныхъ издателей-книгопродавцевъ — Смирдина.

Современники съ особеннымъ усердіемъ разсказываютъ намъ о появленіи новаго журнала. Наступала будто новая эпоха, готовая подчиниться нѣкоему могучему, до тѣхъ поръ небывалому духу. Телеграфъ, при своемъ возникновеніи, не вызвалъ и малой доли сильныхъ чувствъ, сопровождавшихъ первыя книги Библіотеки. И очевидцы правы: волненія были вполнѣ основательны, особенно у тѣхъ, кто сколько-нибудь дорожилъ достоинствомъ русской литературы.

Мы знаемъ о результатахъ двоедержанія Булгарина и Греча. Пушкинъ чрезвычайно метко опредѣлялъ положеніе: «Русская литература головою выдана Булгарину и Гречу». Факты указываютъ, не только одна литература и публика. Если критическія статьи Греча внушали оторопь молодымъ -читателямъ, статьи Булгарина грозили всевозможными безпокойствами даже Пушкину, извѣстія Сѣверной Пчелы стояли подъ охраной власти. Это видно изъ злополучнаго эпизода съ Литературной Газетой.

Она позволила себѣ замѣтить, будто сообщенія булгаринской газеты ложны. Бенкендорфъ немедленно довелъ это происшествіе до свѣдѣнія министра народнаго просвѣщенія, главы цензурнаго вѣдомства, и просилъ его поставить на видъ цензору, что свѣдѣнія и статьи въ Сѣверную Пчелу сообщаются по «приказанію» его, Бенкендорфа и, слѣдовательно, Литературная Газета совершила поступокъ «неприличный», грозящій ослабленіемъ у публики довѣрія къ правительству и нарушеніемъ общественнаго спокойствія…. Въ такую можно было попасть бездну зла только благодаря сомнѣнію въ непогрѣшимости репортернаго отдѣла въ изданіи Булгарина!

Когда съ друзьями или, какъ ихъ именовала пародія на поэму Пушкина, съ статьями разбойниками, соединился профессоръ Сенковскій, иго превратилось въ невыносимый деспотизмъ, откровенный до циничности и вооруженный соблазнительнѣйшими приманками для публики. Всѣ, кто только былъ причастенъ къ литературѣ и стоялъ внѣ тріумвирата, почувствовалъ себя подъ гнетомъ невыносимой темной силы и въ первый разъ поэты и журналисты заволновались и затолковали объ освобожденіи. До тѣхъ поръ русской литературѣ не приходилось видѣть такого единодушія среди, лично и идейно враждебныхъ другъ другу людей, единодушія во имя общаго отвращенія къ систематическому растлѣнію читательскихъ мыслей и вкусовъ тремя союзными органами.

Прежде всего, впечатлѣнія двухъ первостепенныхъ современныхъ художниковъ. Именно булгаринская монополія давно уже возбуждала у Пушкина желаніе, пуститься въ публицистику и даже въ издательство. Еще до появленія Библіотеки для Чтенія онъ не могъ помириться съ мыслью о единовластномъ авторитетѣ Сѣверной Пчелы въ политикѣ, и не переставалъ носиться съ мечтой о политической газетѣ. Когда на сцену выступилъ Сенковскій и сразу стяжалъ успѣхъ, мечта о газетѣ превратилась у Пушкина въ настойчивую страсть, пойти на встрѣчу Библіотекp3; журналомъ. Гоголь находилъ, что всѣ литераторы оказались «въ дуракахъ», а литература «безъ голоса». Такія мысли естественны у Пушкина и Гоголя, но даже сама цензура чувствовала ненормальность положенія и готова была съ полнымъ удовольствіемъ разрѣшить изданіе новаго журнала, особенно въ Москвѣ, для противодѣйствія петербургской монополіи.

Именно такія соображенія были высказаны по поводу ходатайства извѣстнаго намъ сослуживца профессора Павлова, шеллингіанца Андросова. Ему безъ всякихъ препятствій былъ разрѣшенъ Московскій Наблюдатель и въ новой редакціи вновь сошлись знакомые намъ ученики германскаго любомудрія — Павловъ Кирѣевскій, Одоевскій.

Журналъ явно былъ разсчитанъ на оппозицію петербургскому тріумвирату. Разрѣшеніе состоялось въ концѣ 1835 года, одновременно Пушкинъ обратился къ Бенкендорфу съ просьбой дозволить ему издавать ежемѣсячный журналъ Современникъ. Съ слѣдующаго года журналъ появился. Такимъ образомъ, противъ Библіотеки сразу возстало два изданія, одинаково одушевленныя принципіальнымъ стремленіемъ — уничтожить врага.

Аттака въ сущности направлялась преимущественно противъ Сенковскаго. Спеціалистъ по восточнымъ языкамъ, докторъ философіи, онъ, по словамъ цензора Никитенко, былъ «весь сложенъ изъ страстей, которыя кипѣли и бушевали отъ малѣйшаго внѣшняго натиска». Темпераментъ, очевидно, какъ нельзя болѣе приспособленный къ журнальному поприщу. Для кипучихъ страстей Сенковскій избралъ самую доступную и прямою цѣль — успѣхъ журнала какими бы то ни было путями и средствами. Началъ онъ съ приглашенія въ редакторы Греча, слѣдовательно, съ тѣснаго союза съ Сѣверной Пчелой, единственной распространенной глашательницы славы. Потомъ слѣдовалъ длиннѣйшій списокъ сотрудниковъ, заключавшій имена и Пушкина, и Гоголя, и Полевого, и Жуковскаго, и Кирѣевскаго, и Одоевскаго, однимъ словомъ, всѣхъ современныхъ знаменитостей. Въ дѣйствительности, Гречъ игралъ роль почетнаго предсѣдателя, а большинство знаменитостей замышляло пойти грудью на новый журналъ. Душою и силой его явился единолично Сенковскій, покрывшій страницы Библіотеки разными псевдонимами: барона Брамбеуса, Тютюндиноглу, А. Бѣлкина.

Таланты у профессора оказались самые разносторонніе. Онъ не желалъ знать себѣ равныхъ въ беллетристикѣ, въ критикѣ, въ ученыхъ изслѣдованіяхъ. Мало этого. Онъ не допускалъ, чтобы чужое произведеніе могло появиться въ его журналѣ безъ его исправленій. Онъ принялся передѣлывать, перечерчивать, отрѣзывать концы и придѣлывать другіе — все равно, къ повѣстямъ или статьямъ. Журналъ превратился въ единоличную исповѣдь всемогущаго владыки, — исповѣдь одноцвѣтную и однотонную, но въ высшей степени удобочитаемую, легкокрылую и легкомысленную.