Общество, государство, культура Запада в XVI веке. Часть I (Виппер) — ДО

Введеніе.

Понятіе о новомъ времени въ противоположность среднимъ вѣкамъ и философія исторіи, которой это понятіе служило. — Почему оно не удовлетворяетъ насъ? — Сомнѣнія въ возможности вообще научнаго изученія и построенія всемірной исторіи. — Новыя задачи, внесенныя соціологической постановкой исторической науки.

Минувшая работа научной и философской мысли оставляетъ въ наслѣдіе позднѣйшимъ поколѣніямъ извѣстную систему представленій и идей, закрѣпленную своеобразной терминологіей. Такимъ знакомъ научно-исторической работы за послѣдніе 100—150 лѣтъ остались привычные намъ со школьной скамьи историческіе заголовки и рубрики — «Средніе Вѣка», «Новое время», «Возрожденіе», «Реформація» и т. д. Подобные термины, когда-то символы живыхъ комбинацій мысли, потомъ остающіеся лишь въ качествѣ затвердѣлыхъ, механически повторяемыхъ рамокъ, надолго переживаютъ общее воззрѣніе, которое ихъ вызвало, переживаютъ методы и пріемы, посредствомъ которыхъ были сложены покрываемыя ими построенія. Но простыя имена, при своей живучести, способны превращаться въ умахъ какъ бы въ неоспоримые общіе факты. Термины сохраняютъ господство надъ историческимъ матеріаломъ: новыя впечатлѣнія, новонаблюденные факты продолжаютъ къ нимъ приспособляться; мало того, въ терминахъ стараются открыть новый смыслъ, имъ даютъ новыя истолкованія; вмѣсто того, чтобы спрашивать, удобно ли обозначенное ими дѣленіе, подходитъ ли оно къ такимъ-то выясненнымъ нами вновь причиннымъ рядамъ, мы склонны искать, въ какую категорію отнести новооткрытое явленіе или группу явленій, какъ пригнать ихъ къ готовой схемѣ. Такъ бываетъ до тѣхъ поръ, пока подъ вліяніемъ новыхъ научныхъ задачъ, новаго философскаго взгляда, не наступитъ моментъ кризиса схемы, моментъ рѣшительнаго пересмотра общей исторической картины.

Въ настоящую пору многихъ не удовлетворяетъ унаслѣдованное построеніе всемірной исторіи, и въ особенности рубрика «Новаго времени», которое принято начинать съ возрожденія или реформаціи и противополагать «Среднимъ вѣкамъ». Чтобы опредѣлить цѣну для насъ этой періодизаціи, поучительно прежде всего справиться, когда, подъ вліяніемъ какихъ общихъ воззрѣній и для какой нужды были сложены эти группы и придуманы эти названія? Остаются ли для насъ обязательными прежніе мотивы? Или ихъ мѣсто заступили другія побужденія, которыя, однако, хорошо мирятся со старыми раздѣлами? Здѣсь оказывается прежде всего, что термины возникли гораздо раньше и безъ связи съ содержаніемъ вложенной въ нихъ потомъ формулы, что содержаніе это выработалось сравнительно весьма поздно.

Въ историческихъ обобщеніяхъ всегда болѣе или менѣе сказывается потребность выдѣлять эпоху своего поколѣнія или ближайшихъ къ нему поколѣній въ видѣ особаго новаго или новѣйшаго времени. Все дѣло въ томъ, насколько далеко вглубь отодвигаютъ его начало. У людей XVII и XVIII столѣтій сознаніе, что Европа живетъ въ послѣдніе вѣка какою-то особенною жизнью, было весьма интензивно. Между тѣмъ оно совершенно не сходилось съ традиціоннымъ и общепринятымъ раздѣленіемъ исторіи человѣчества на 4 періода по 4 всемірнымъ монархіямъ Даніилова пророчества; къ тому-же не могло не смущать, что послѣдній по пророчеству періодъ — римской имперіи — затянулся необычайно долго: научный классификаторъ чувствовалъ естественно необходимость провести въ немъ разграничительныя линіи. Подъ вліяніемъ этихъ потребностей и возникъ въ средѣ ученыхъ филологовъ, подъ вѣдомствомъ которыхъ скромно состояла исторія, терминъ «Средній вѣкъ» (у насъ еще Грановскій употреблялъ эту первоначальную, болѣе яркую форму; обычное теперь выраженіе «Средніе вѣка» представляетъ дальнѣйшее видоизмѣненіе, въ которомъ специфическій смыслъ термина ослабленъ и сведенъ на блѣдную хронологическую рамку). Созданный такимъ образомъ періодъ долженъ былъ служить къ тому, чтобы на одномъ концѣ отмѣтить гибель подлиннаго классицизма, а на другомъ — появленіе новой эры просвѣщенія, начавшейся со времени литературнаго воскрешенія классицизма. Ученые родоначальники термина руководились при его установленіи очень узкими, спеціальными мотивами г они думали при этомъ о возобновленіи въ эпоху, къ которой причисляли себя, чистой латыни послѣ господства латыни варварской, или «латыни средняго и низшаго вѣка». Къ понятію «вѣка» легко примыкала заимствованнная ими у древнихъ аналогія историческихъ періодовъ и возрастовъ жизни: между современностью, періодомъ зрѣлости, и античнымъ міромъ, раннимъ возрастомъ человѣчества, какъ бы естественно помѣшался промежуточный возрастъ, «средній вѣкъ». Внѣшнее раздѣленіе эпохъ, принятое филологами-гуманистами, почти совпало съ построеніемъ исторіи сообразно церковно-протестантскимъ интересамъ: съ этой точкой зрѣнія тѣ же самые одиннадцать вѣковъ (отъ V до XVI) оказывались промежуточными между раннимъ христіанствомъ, не затемненнымъ іерархіей и традиціей, и его «возстановленіемъ».

Но, въ сущности, до конца прошлаго вѣка такія раздѣленія эпохъ имѣли спеціальный интересъ. Крупнѣйшіе универсалъ-историки (напр., Шлёцеръ) не подчинялись имъ и группировали данныя общей и мѣстной исторіи по другимъ признакамъ. Два крупныхъ направленія мысли придали хронологическимъ терминамъ «Средній вѣкъ» и «Новое время» ихъ современный смыслъ и фиксировали дожившее до насъ дѣленіе исторіи человѣчества на три великихъ періода.

Во-первыхъ, съ XVIII в. стало распространяться своеобразное представленіе о развитіи человѣческой «личности». Философія индивидуализма, или либерализма (если подъ либерализмомъ разумѣть не одну политическую программу, но цѣлую систему общихъ воззрѣній), выставила свою историческую формулу. Объявивши главной задачей культуры обоснованіе индивидуальной свободы, правъ человѣка, либерализмъ открывалъ свою историческую эпоху — Новую исторію — съ высвобожденія личности въ явленіяхъ Возрожденія и Реформаціи отъ давленія авторитета; враждебный церкви и аскетической морали, либерализмъ усматривалъ въ господствѣ католичества сокрушающій умственный и нравственный авторитетъ. Въ готовый уже терминъ «Средній вѣкъ» было вставлено теперь опредѣленное соціально-этическое содержаніе. Либерализмъ внесъ вмѣстѣ съ тѣмъ новое понятіе въ раздѣленіе эпохъ, заимствованное уже изъ сферы соціально-политическихъ отношеній. Онъ стремился искоренить общественное неравенство, сословныя привилегіи, экономическія стѣсненія, ставившія преграду личной предпріимчивости; всѣ эти ненавистныя ему формы были собраны подъ именемъ феодализма. Крушеніе ихъ, правда, относилось только къ концу прошлаго вѣка и не совпадало съ окончаніемъ «Средняго вѣка», но для того, чтобы сблизить даты начала обоихъ освободительныхъ теченій, либерализмъ допустилъ въ качествѣ своего предшественника абсолютную монархію и помѣстилъ ее въ роли перваго противника феодальнаго порядка въ XVI и XVII вв.

Благодаря либеральной формулѣ, крайне невыгодно раздвинулось представленіе о феодализмѣ: феодализмъ былъ нѣкоторымъ образомъ оторванъ отъ опредѣленнаго историческаго мѣста, и типическія черты его стерты; вмѣсто того, чтобы разумѣть подъ винъ своеобразный европейскій строй IX—XII вв., основанный на натуральномъ хозяйствѣ, крѣпостномъ трудѣ и сеньоріальной власти, въ категорію феодализма было отнесено также все, что потомъ, на почвѣ сословнаго государства съ XV по XVIII в. служило выраженіемъ соціальной іерархіи и соціальныхъ привилегій сепаратизма и аристократическихъ тенденцій въ политикѣ. Вслѣдствіе такой сплошной характеристики феодализма, растянутаго на десять вѣковъ, въ общей исторической картинѣ выпала, въ свою очередь, важная эпоха высвобожденія и матеріальнаго подъема низшихъ классовъ, которая какъ разъ приходилась до начала такъ-называемаго «Новаго времени», т. е., приблизительно, на XIII—XV вв. Наоборотъ, было упущено, что «Новое время» принесло весьма существенное матеріальное и отчасти правовое ухудшеніе участи этихъ классовъ. Однако, старая философско-историческая формула шагала черезъ этотъ промежутокъ, не замѣчая его, и шагала при помощи идеи непрерывнаго общаго прогресса.

Какъ бы то ни было, но, благодаря этимъ натяжкамъ, закрѣпилась распространенная и доселѣ формула, что средневѣковая жизнь состоитъ въ преобладаніи феодализма и католицизма, въ качествѣ началъ авторитета и іерархіи, а новое время заполняется отрицаніемъ этихъ началъ и вытѣсненіемъ ихъ во имя принциповъ личной свободы и равенства.

Чрезвычайно кстати для этой философіи исторіи пришелся терминъ возрожденіе, который у филологовъ имѣлъ специфическій смыслъ возвращенія въ стилѣ и литературныхъ формахъ къ древнимъ образцамъ; въ исторіографіи XIX в. подъ этотъ терминъ подставили необыкновенно широкое понятіе о всестороннемъ разцвѣтѣ личной и общественной жизни. Въ концѣ концовъ подъ Возрожденіемъ всякій разумѣетъ все, что угодно: одинъ — жизненный оптимизмъ, другой — мораль, заключенную въ словахъ «человѣкъ есть мѣра всѣхъ вещей», третій — политическій и соціальный демократизмъ, четвертый — раціональную педагогію, пятый — даже появленіе денежнаго хозяйства и т. д. Но всюду въ этихъ представленіяхъ примѣшивается своеобразное пониманіе древности, которое уже идетъ отъ новой филологіи, отъ второго классицизма XVIII в.: это та мысль, что древній греко-римскій міръ — школа человѣчества, что личность достигла въ немъ полнаго и всесторонняго развитія; что только съ того момента, когда среднеевропейскіе народы прошли эту школу, они сопрѣли, или «возродились» для настоящей жизни.

Послѣднихъ звеномъ въ этой комбинаціонной работѣ послужила теорія прогресса, въ разныхъ направленіяхъ развитая Гердеромъ, Кондорсэ, Гегелемъ и Контомъ. Какъ ни различно смотрѣли всѣ они на общій ходъ и смыслъ историческаго процесса, какъ ни различно опредѣляли они характеръ эпохъ и законы ихъ смѣны, но общій результатъ ихъ построеній состоялъ въ томъ, что факты европейской исторіи были подняты на высоту міровыхъ переворотовъ и общечеловѣческой эволюціи. Надолго закрѣпилась та идея, что отъ вѣка пирамидъ или отъ Мараѳона и до нашихъ дней, отъ египетскихъ работъ въ Нильской долинѣ до современныхъ завоеваній европейской цивилизаціи на земномъ шарѣ развертывается великое непрерывное связное цѣлое, исторія человѣчества; что разумѣемая подъ этимъ именемъ группа, сначала небольшая, мѣстная, потомъ ставшая всесвѣтной, проходила по извѣстному плану, данному заранѣе или раскрывшемуся въ самомъ движеніи, въ опредѣленныя грани времени, опредѣленныя ступени прогрессирующаго развитія; что отдѣльныя народности вносили въ этотъ- процессъ лишь спеціальные вклады, какъ бы исполняли спеціальныя партіи въ большомъ оркестровомъ концертѣ. Руководясь фактами движенія науки, моральныхъ и философскихъ идей, отчасти промышленной техники, направители всемірно-историческихъ конструкцій втискивали данныя другихъ рядовъ въ большія отвлеченныя рубрики, изъ которыхъ каждая играла роль послѣдовательной ступени въ развитіи принциповъ. Такъ какъ связывать посредствомъ принципіальныхъ девизовъ, пригонять факты частныхъ прерывающихся эволюцій подъ общую линію прогреса было не легко, то всемірная исторія постоянно трудилась надъ шлифованьемъ и подчисткой непослушнаго матеріала, постоянно вырабатывала и мѣняла отмѣтки къ эпохамъ, въ родѣ «подготовка движенія», «реакція мысли» и т. д. Въ развертывающейся исторической картинѣ послѣднимъ 3, 4 столѣтіямъ «Новой исторіи» была отведена особая роль: этотъ періодъ получилъ характеристику времени по преимуществу прогрессивнаго, времени лихорадочно быстраго усовершенствованія во всѣхъ сферахъ жизни.

Современная наука не знаетъ, что дѣлать съ этимъ унаслѣдованнымъ канономъ. Съ одной стороны, ея вниманіе устремлено на такія явленія, которыя никакъ не укладываются въ старыя рамки, сработанныя для культурныхъ сюжетовъ. Въ самомъ дѣлѣ какъ, напр., примирить съ общимъ представленіемъ объ освободительномъ вліяніи реформаціи факты новаго прикрѣпощенія крестьянъ въ Германіи, совпадающіе хронологически съ религіознымъ расколомъ и реформой? Или, наоборотъ, какъ оторвать подъ фирмой «освобожденія личности» развитіе капитализма въ среднеевропейскихъ странахъ въ XVI в. отъ промышленныхъ тендецій XV в., которыя привели къ торжеству денежныхъ силъ въ слѣдующемъ столѣтіи? Съ другой стороны, новая историческая наука изучаетъ движеніе въ предѣлахъ ясно очерченныхъ группъ, націй, государствъ, сословій и т. д. Самыя явленія духовной культуры, подъ бѣглымъ впечатлѣніемъ которыхъ прежде выводились смѣлыя и красивыя воздушныя линіи надъ земною обыденностью, самыя эти явленія новый изслѣдователь стремится привести въ тѣсную связь съ ближайшими соціальными и матеріальными условіями. Поколебалось и представленіе о непрерывномъ прогрессѣ, по восходящей линіи котораго старая философія исторіи располагала общественные и культурные факты. Конецъ культуры древняго міра представляется теперь многимъ вовсе не результатомъ прихода новыхъ народностей. Если здѣсь была возможна, помимо внѣшняго давленія, естественная смерть или, лучше сказать, переходъ къ низшему растительному существованію, послѣдовательная утрата признаковъ облика человѣческаго, отчего не допустить возможности аналогичнаго явленія для другихъ культуръ? На чемъ, дальше, основана увѣренность, что ни одна культура не погибаетъ окончательно, а должна служить естественной школой для послѣдующихъ? Историкъ соціальныхъ отношеній постоянно будетъ спрашивать себя, въ угоду чему, какому принципіальному идолу онъ долженъ включать въ общую категорію прогресса такія явленія, какъ, напр., упомянутую выше перемѣну въ положеніи нѣмецкаго крестьянина въ XVI в.?

Понятно то недовѣріе, съ которымъ многіе относятся, вопервыхъ, ко всякой философіи исторіи, а затѣмъ къ старой всемірной исторіи, построенной на идеѣ органическаго человѣчества, на понятіи о самостоятельности духовной жизни, о внутренней необходимости культурныхъ перемѣнъ и культурныхъ пріобрѣтеній, не только не зависящихъ отъ элементарныхъ условій жизни, во, наоборотъ, способныхъ произвольно организовать всю жизнь. Недовѣріе доходитъ до отрицанія всемірной или всеобщей исторіи, какъ научнаго цѣлаго; при этомъ болѣе или менѣе явно пробивается та мысль, что закономѣрность развитія можетъ быть изучаема только въ замкнутыхъ группахъ, только тамъ, гдѣ мы имѣемъ цѣльный процессъ; въ судьбѣ же Европы, а еще болѣе въ судьбѣ всѣхъ культурныхъ народовъ земного шара, говорятъ сомнѣвающіеся, мы располагаемъ лишь суммой, случайнымъ сцѣпленіемъ моментовъ, принадлежащихъ различнымъ рядамъ и живымъ группамъ. Въ неопредѣленныхъ внѣшнихъ рамкахъ того, «по называется эволюціей человѣчества, всемірно-историческимъ процессомъ, возможно лишь послѣдовательное систематическое описаніе или художественное воспроизведеніе картины прошлаго; наукѣ, поскольку она стремится къ открытій общихъ законовъ и общихъ нормъ, съ этимъ цѣлымъ дѣлать нечего.

Слѣдовательно, отъ прежней всемірной исторіи могутъ сохраниться лишь обрывки, лишь частныя задачи, которыя охватываютъ нѣсколько одновременныхъ или послѣдовательныхъ группъ, соединенныхъ по какому-либо общему интересу: таковы различныя международныя отношенія, промышленныя, дипломатическія, военныя, таково распространеніе національной литературы за предѣлами ея родины, такова исторія религіозныхъ и церковныхъ отношеній, какъ системы, стоящей надъ многими народностями и т. д.

Не трудно видѣть однако, что утраченный принципъ единства всеобщей исторіи замѣнился другимъ, что она сохранила свой научный характеръ, больше того, что сосредоточеніе интереса на эволюціи болѣе тѣсныхъ группъ ввело всеобщую исторію въ новую научную фазу. Эту фазу, пришедшую на смѣну философско-исторической, можно назвать соціологической. Историческая наука становится болѣе абстрактной; ея тенденція все болѣе направляется къ тому, чтобы подмѣчать общія черты въ эволюціи общественныхъ группъ, чтобы изучать роль постоянныхъ факторовъ, чтобы, на основѣ наблюденія аналогичныхъ моментовъ, выяснять нормальный ходъ развитія этихъ группъ. Такой перемѣнѣ цѣлей и пріемовъ историческаго изученія чаще даютъ другую формулировку: именно новые методы, пріемы абстрагированія, общія комбинаціи и аналогіи, добытыя путемъ сравненія эволюціонныхъ моментовъ отдѣльныхъ группъ, отводятъ въ кругъ особой науки, соціологіи, оставляя исторіи только конкретное описаніе, только классификацію матеріала. Можно возражать, что это раздѣленіе искусственно, что оно проводится, такъ сказать, только на бумагѣ: въ дѣйствительномъ обиходѣ науки не существуетъ и невозможно такое распредѣленіе труда и такая послѣдовательность, чтобы лишь по установленіи конкретныхъ рядовъ наступало пользованіе ими для сравненія, для абстракціи; оба пріема постоянно переплетаются и дополняютъ другъ друга. Во всякомъ случаѣ, сущность перемѣны въ пользованіи историческимъ матеріаломъ, въ построеніи историческаго цѣлаго остается та же, куда бы ни относить новый методъ: центръ тяжести историческаго интереса лежитъ въ данную минуту не въ изученіи событій, не въ изученіи единичнаго, особеннаго, исключительнаго, а въ изученіи типическаго, въ наблюденіи повторяемости, правильности, въ выдѣленіе постоянныхъ, возвращающихся элементовъ.

Нельзя не замѣтить при этомъ, что общество въ его національно политической организаціи, какъ группа наиболѣе сплоченная, прочная, интензивная въ своей сознательной жизни, можетъ всего удобнѣе служить органической единицей въ сравнительномъ изученіи, можетъ дать матеріалъ для самыхъ разнообразныхъ разрѣзовъ. На самой терминологіи отражается эта перемѣна интереса и метода: терминъ „Средніе вѣка“, дискредитированный въ качествѣ имени великой общечеловѣческой эпохи, переходитъ съ извѣстнымъ правомъ въ область изученія исторіи отдѣльныхъ народностей и становится обозначеніемъ нѣкотораго типическаго періода въ развитіи народной жизни; въ этомъ смыслѣ терминъ этотъ фиксируется на болѣе тѣсной эпохѣ жизни германскихъ и романскихъ народовъ, приблизительно, отъ VIII до ХИ в.; въ этомъ смыслѣ говорятъ о греческомъ, египетскомъ средневѣковьѣ, какъ эпохахъ древней греческой, египетской исторіи, напоминающихъ въ соціальномъ и культурномъ отношеніи упомянутые вѣка въ исторіи среднеевропейскихъ народовъ. Даже такія составныя и обширныя группы, какъ греко-римскую древность, современный историкъ склоненъ разсматривать въ качествѣ матеріала для типа своего рода и въ смыслѣ сложной международной культурной системы ставитъ въ параллель новоевропейскому.

Такимъ образомъ, въ наше время всеобщая исторія постепенно обращается въ изученіе историческихъ типовъ и типическихъ соотношеній. Задача ея состоитъ или въ выясненіи общаго пути, общихъ нормъ, въ которыхъ совершается жизнь аналогичныхъ общественныхъ группъ въ ихъ цѣломъ составѣ, или въ выясненіи повторяющихся взаимоотношеній, какъ, напр., развитіе государственнаго порядка въ связи съ эволюціей общественныхъ формъ и т. п. При такой постановкѣ научныхъ задачъ матеріалъ можетъ быть привлекаемъ въ очень различныхъ рядахъ и разрѣзахъ. Типъ новоевропейской націи, новоевропейскаго государства (приблизительно, съ IX—XII вв. начиная) важенъ, какъ наиболѣе сложный, богатый по содержанію и представленный въ значительномъ числѣ особей, развивавшихся въ близкихъ, сходныхъ условіяхъ и непрерывныхъ взаимныхъ сношеніяхъ; отсюда совпаденіе въ жизни новоевропейскихъ націй аналогичныхъ моментовъ и періодовъ. Изученіе такихъ моментовъ и періодовъ и представляетъ наилучшій путь къ выясненію общаго типа и общихъ свойствъ его развитія. Съ этой точки зрѣнія, напр., удобно брать такія эпохи въ исторіи западноевропейскихъ народовъ, какъ XVI в. Будемъ ли мы этотъ вѣкъ называть эпохой реформаціи или отмѣтимъ его по другой чертѣ, заимствованной изъ экономической или политической исторіи, задача будетъ заключаться въ томъ, чтобы въ общихъ сцѣпленіяхъ или въ одновременныхъ, повторяющихся въ разныхъ странахъ явленіяхъ открыть основныя черты европейскаго общественнаго типа и особенности того поворота, который онъ прошелъ въ крупный періодъ своего развитія. Конечно реформація или открытіе океаническихъ путей и всемірная торговля представляютъ собой нѣкоторый общій результатъ для европейской системы народовъ и государствъ; конечно, сложившіяся въ это время отношенія своеобразно связали отдѣльныя историческія группы въ новыя, болѣе общія соединенія, или развили между ними новые антагонизмы, но первый вопросъ, который намъ важно выяснить, состоитъ въ томъ, какимъ образомъ европейскія общества могли придти къ сходнымъ результатамъ въ соціальной, политической и культурной сферѣ. Именно эти черты аналогичнаго развитія западныхъ обществъ составляютъ, главнымъ образомъ, то цѣлое, которое мы называемъ исторіей Европы.

Поэтому, возможно такое построеніе общей исторіи Европы въ предѣлахъ крупныхъ эпохъ, какъ бы мы изучали движеніе одной изъ входящихъ въ ея составъ группъ, пополняя данными развитія другихъ. Преимущество такого своднаго изученія сходныхъ группъ будетъ заключаться въ томъ, что мы будемъ располагать большимъ количествомъ примѣровъ, большимъ выборомъ моментовъ. которые всѣ вмѣстѣ не встрѣчаются въ каждомъ отдѣльномъ рядѣ, въ движеніи отдѣльной группы, или не всюду отличаются одинаковой яркостью. Такъ мы изучаемъ раннюю колоніальную политику на Испаніи, образованіе новаго общества и развитіе національно-монархической политики на Англіи XVI в.; паденіе крестьянской самостоятельности въ XVI в. происходитъ только въ Германіи, но оно играетъ извѣстную роль въ общей исторіи Западной Европы, какъ наиболѣе послѣдовательный и рѣзкій результатъ экономическихъ перемѣнъ, одинаковыхъ для большей части Европы.

Въ послѣдующихъ очеркахъ предполагается выяснить съ этой точки зрѣнія основные факты развитія западноевропейскихъ народовъ въ періодъ необыкновенно богатаго и разносторонняго разцвѣта ихъ жизни въ XVI в. Первая задача будетъ состоять въ томъ, чтобы опредѣлить, каковы были общіе моменты общественнаго, политическаго и умственнаго развитія европейскихъ націй къ началу XVI в.

Не указывая здѣсь многочисленныхъ работъ въ области соціологическаго метода, поскольку явь соціологіи стремятся создать особую абстрактную науку, отмѣтимъ обширную статью Ламирехта (подъ заглавіемъ „Wae ist Kulturgeschichte?“ въ „Deutsche Zeitschrift für Geschichtswissenschaft“, Neue Folge I, 2, 1896), въ которой переходъ къ изученію нормъ, типическихъ явленій разсматривается, какъ характерная черта, какъ новый фазисъ современной исторической науки. Къ сожалѣнію, Ламирехтъ сводитъ совершенно ясную разницу старой и новой постановки научно-историческихъ saдачъ на болѣе смутную противоположность индивидуалистической и коллективистской конструкціи и еще далѣе на противоположность интереса къ политическимъ и интереса къ культурнымъ явленіяхъ. Говорить нечего, что послѣднія два различія не покрываются первымъ: можно интересоваться состояніями больше, чѣмъ событіями, массами больше, чѣмъ личностями, и все-таки видѣть въ историческомъ ходѣ лишь единственный общій процессъ, фазы котораго не повторяются и который подлежитъ лишь конкретному наученію. Много остроумной критики по адресу разнообравныхъ системъ философско-исторической классификаціи и построенія общей исторіи въ книгѣ Оттокара Лорейна, „Die Geschichtswissenschaft in Hauptrichtungen und Aufgaben kritisch erörtert“ I, 1886, II, 1891. Но собственная попытка Лоренца открыть въ періодѣ жизни поколѣнія или группы послѣдовательныхъ поколѣній „естественную“ основу для разграниченія эпохъ и для опредѣленія существенныхъ смѣнъ я фазъ въ развитіи историческихъ народовъ, конечно, не можетъ быть признана удачной: періодъ исторической жизни поколѣнія, который можетъ вовсе не совпадать съ періодомъ его физической жизни, граница между поколѣніями и т. д., все это остается совершенно неизвѣстнымъ.

I. Экономическія условія въ Западной Европѣ къ 1500 г.

Характеръ экономическихъ отношеній въ XIII—XIV вв. — Расширеніе хозяйственнаго обмѣна съ XIV в. — Европейская торговля и индустрія. — Возникновеніе промышленнаго предпріятія и подъемъ новыхъ классовъ въ XV в. — Купцы-предприниматели. — Капиталъ, какъ движущая сила въ администраціи. — Выдѣленіе предпринимателей въ индустріи. — Развитіе крупнаго земельнаго хозяйства. — Развитіе кредита. — Измѣненіе экономическихъ воззрѣній, особенно взгляда на процентъ; церковь приспособляется въ новымъ экономическимъ формамъ. — Упадокъ крестьянства и мелкаго дворянства. — Города, руководившіе экономическимъ развитіемъ въ предшествующую эпоху, не способны овладѣть дальнѣйшимъ движеніемъ.

Съ XV в. на Западѣ наблюдается крупный экономическій переворотъ, который можно было бы назвать хозяйственнымъ расширеніемъ Европы. Исканіе новыхъ внѣевропейскихъ рывковъ, открытіе океаническихъ путей, начало всемірной колонизаціи представляютъ только нѣкоторые симптомы этого расширенія. Въ еще большей мѣрѣ оно выражается въ развитіи международной торговли въ Европѣ, въ подъемѣ индустріи, работающей на вывозъ, въ широкомъ приложеніи капитала къ различнымъ отраслямъ народнаго труда, наконецъ, въ возникновеніи обширной и сложной организаціи государственнаго хозяйства въ отдѣльныхъ странахъ» Поворотъ этотъ наступаетъ, конечно, не сразу, онъ подготавливается общимъ ростомъ населенія и культуры; но въ цѣломъ жизнь предшествовавшихъ 2—3 вѣковъ (XII—XIV) съ ея рамками, интересами и понятіями отдѣляется отъ послѣдующей эпохи весьма рѣзко.

Два факта особенно характеризирують эту «вторую половину среднихъ вѣковъ»: во-первыхъ, развитіе сѣти множества небольшихъ торгово-промышленныхъ центровъ, городовъ, которые составляютъ средоточія ремесла и стягиваютъ въ себѣ экономически некрупныя окрестныя территоріи, служа обмѣну въ ихъ предѣлахъ; во-вторыхъ, развитіе самостоятельнаго крестьянскаго класса, по мѣрѣ нарушенія крупнаго владѣнія сеньёровъ, ушедшихъ отъ земли, и съ установленіемъ опредѣленныхъ повинностей. Оба явленія связаны съ возникновеніемъ денежнаго хозяйства: только на его основѣ возможенъ былъ обмѣнъ въ городахъ; въ то же время переводъ натуральныхъ повинностей съ земли на денежныя, сдѣлавшій помѣщика простымъ получателемъ ренты, именно и подѣйствовалъ главнымъ образомъ открѣпленію, освобожденію крестьянина, обращенію его въ свободнаго арендатора или мелкаго собственника. Но роль новаго средства обмѣна пока весьма ограниченная, города съ тянущими къ нимъ областями представляютъ все еще почти замкнутыя хозяйственныя единицы. Международная торговля существуетъ уже и въ эту эпоху, но она какъ бы кружитъ по окраинамъ, внося извѣстное дополненіе къ мѣстному производству, особенно въ видѣ предметовъ роскоши, но не оказывая вліянія на его условія. Съ другой стороны, сильно давали еще себя знать унаслѣдованныя отъ болѣе ранней поры коммунистическія формы: принадлежность къ извѣстному промыслу или поселку держала человѣка въ нѣкоторой организаціи, которая одновременно обезпечивала ему опредѣленный уровень существованія въ предѣлахъ соотвѣтствующей группы и налагала на него повинности въ интересахъ группы. Крестьянинъ, при большей личной и хозяйственной независимости отъ сеньёра, располагалъ еще запаснымъ капиталомъ въ видѣ различныхъ общинныхъ угодій и способовъ общаго пользованія землею. Ремесленникъ въ своей корпораціи былъ связанъ рядомъ условій, которыя уравнивали его съ его собратьями и вели къ равномѣрному распредѣленію выгодъ между всѣми. Въ общемъ строѣ города это направленіе жизни принимало еще болѣе характерное выраженіе: забота городскихъ властей о поддержаніи дешевизны товара, о достаточномъ и своевременномъ снабженіи обывателя продуктами, словомъ, охрана интересовъ обывателя въ его качествѣ потребителя показываетъ, что общимъ идеаломъ было извѣстное экономическое равенство, по крайней мѣрѣ, въ предѣлахъ общины. Эти порядки образовали, уже потому, что они долго прожили, крѣпкую традицію въ общественныхъ понятіяхъ, образовали кругъ идей въ извѣстной мѣрѣ освященныхъ церковнымъ ученьемъ, и въ нихъ бралъ свои силы протестъ, поднявшійся потомъ, въ разгаръ экономическаго переворота среди тѣхъ классовъ, которые были отодвинуты и сбиты со стараго положенія.

Эта до извѣстной степени нормальная для XIII и XIV в. жизнь приходитъ въ XV в. въ колебаніе. Западная Европа какъ бы достигаетъ къ XIV в. своихъ естественныхъ границъ въ экономическомъ отношеніи. Колонизація французская въ Левантѣ — то, что называютъ обыкновенно крестовыми походами — подверглась разрушенію къ этому времени, колонизація нѣмецкая на сѣверовосточной и восточной окраинѣ остановилась. Вслѣдствіе возрастанія населенія масса старыхъ избыточныхъ земель была захвачена и разработана, были сведены огромные первобытные лѣса. Уже къ началу XIV столѣтія населеніе нѣкоторыхъ странъ, напр., Франціи, было чрезвычайно плотно. Въ теченіе того же столѣтія, вслѣдствіе общихъ стихійныхъ бѣдствій — это вѣкъ черной смерти — оно могло уменьшиться, но затѣмъ опять долженъ былъ начаться приростъ. Какъ великъ онъ былъ къ концу XV в., мы не знаемъ, но рядъ косвенныхъ указаній, многочисленныя свидѣтельства итальянскихъ, французскихъ и нѣмецкихъ наблюдателей конца XV и начала XVI в. позволяютъ заключать о густотѣ населенія въ средней Европѣ, о наступленіи момента, когда населеніе могло естественно выталкиваться за пріобрѣтенные хозяйственные и отчасти территоріальные предѣлы.

Но факты такого рода сознаются обществомъ гораздо позднѣе, чѣмъ начинается ихъ стихійное дѣйствіе. Первымъ симптомомъ хозяйственнаго расширенія Западной Европы служитъ ростъ торговли, развитіе международныхъ промышленныхъ оборотовъ, сношеній и путей, промышленное сближеніе различныхъ концовъ материка и въ связи съ этимъ новая организація производства на большіе и отдаленные рынки. Замѣтнымъ моментомъ въ началѣ этого движенія стоитъ проникновеніе около 1300 г. итальянцевъ, уже завоевавшихъ средиземноморскую торговлю, черезъ Гибралтаръ въ океанъ и непосредственное появленіе ихъ кораблей и грузовъ въ нидерландскихъ портахъ, тогда какъ раньше продукты ихъ индустріи и восточные товары направлялись медленно и съ затрудненіями черезъ горы и по дорогамъ средней Европы. Это смѣлое торговое открытіе итальянцевъ оживило всю западную океаническую окраину.

Въ XIV в. Лиссабонскій портъ по временамъ уже вмѣщалъ отъ 400 до 600 судовъ. Съ развитіемъ городской и придворной жизни возрастаетъ спросъ на заморскіе товары, напр., тонкія полотна, шелковыя ткани, парчи, лучшія сукна итальянскаго и восточнаго изготовленія, а затѣмъ на принадлежности хорошаго "тола; видное мѣсто между этими товарами занимаютъ пряности. Это возростаніе спроса на предметы комфорта и обстановки ярко иллюстрируется энергичной проповѣдью популярныхъ монаховъ и настойчивымъ законодательствомъ противъ роскоши, идущимъ съ XV вѣка. Что въ данномъ случаѣ передъ нами явленіе главнымъ образомъ городской жизни, это обстоятельство оттѣняетъ очень рѣшительно, напр., въ Германіи безсильный протестъ дворянства противъ пышности, протестъ захудавшаго класса, который не можетъ поспѣть въ украшеніи внѣшней жизни за бюргерами.

Скоро соперниками итальянцевъ и посредниками въ доставкѣ восточныхъ и средиземноморскихъ товаровъ становятся южные французы, каталонцы, португальцы; дальнѣйшее распространеніе на сѣверъ берутъ на себя сѣверонѣмецкіе ганзейцы. Въ то же время предпріимчивость Ганзы идетъ на встрѣчу экономическому развитію сѣверныхъ и восточныхъ странъ Европы, объединяетъ въ одинъ обширный торговый районъ Балтійскій бассейнъ и вводитъ его товары, мѣха, кожи, лѣсъ, пеньку и т. п. въ общеевропейскій обиходъ. Въ общій оборотъ вступаютъ и минеральныя богатства отдѣльныхъ странъ Европы; съ половины XV в. рудники восточныхъ нѣмецкихъ земель, а затѣмъ Богеміи, Венгріи, Англіи, Испаніи привлекаютъ капиталы нѣмецкихъ предпринимателей, и разработка ихъ получаетъ болѣе широкіе размѣры.

Захватывая все большіе предѣлы, торговля вмѣстѣ съ тѣмъ проникаетъ глубже, прорѣзываетъ болѣе дробно территоріи; вліяніе ея становится повсемѣстнымъ, она обращается въ могущественный факторъ, опредѣляющій условія производства, она всюду начинаетъ перестраивать соціальныя отношенія, и въ этомъ заключается характерная черта экономической жизни пятнадцатаго вѣка.

Параллельно съ развитіемъ международной торговли и подъ вліяніемъ ея толчковъ образуется новая организація

Между тѣмъ раньше индустрія работала, главнымъ образомъ, для покрытія мѣстнаго спроса по небольшимъ округамъ, теперь ея усилія объединяются въ предѣлахъ большихъ территорій для широкаго иностраннаго сбыта или для покрытія всего національнаго спроса. Необыкновенно сильно обнаруживается этотъ фактъ въ Англіи. До средины XIV в. Англія отдаетъ материку лишь свое сырье, причемъ доставка находится въ рукахъ иностранныхъ купцовъ, въ концѣ XV в. Англія — центръ разнообразныхъ мануфактуръ, особенно шерстяной, и ея продукты, перевозимые уже частью на своихъ корабляхъ и мѣстными купцами, распространяются по всей Европѣ, доходятъ до крайнихъ предѣловъ Балтики, до Рейкіавика въ Исландіи и до береговъ Чернаго моря. Изъ страны, вывозившей шерсть, она становится страной, вывозящей сукно. Въ концѣ вѣка «купцы-странствователи» (merchant adventurers) продавали ежегодно до 60.000 штукъ сукна.

Яркимъ показателемъ распространенія и усиленія международнаго торговаго обмѣна служитъ развитіе въ XV в. большихъ ярмарокъ, или мессъ. Ярмарка представляетъ собою торговыя связи и соединенія, поднимающіяся надъ мѣстными интересами; большіе періодическіе торги указываютъ на образованіе экономическихъ областей, значительно болѣе широкихъ, чѣмъ территоріи вліянія отдѣльныхъ городовъ, на образованіе какъ бы экономической надстройки надъ ними. Ярмарочное право являлось поэтому смягченіемъ обычныхъ ограниченій городского рынка, въ особенности относительно положенія чужихъ купцовъ. Постепенно образуются большія мессы, по которымъ направляется теченіе европейской торговли. Первыя крупныя ярмарки въ пограничной землѣ, въ Шампани, приходятъ въ упадокъ въ XIV в., но самое это разрушеніе и передвиженіе торговыхъ центровъ южнѣе и сѣвернѣе — результатъ болѣе широкаго развитія транзита, особенно морского, черезъ Гибралтаръ. Мѣсто шампанскихъ мессъ заступаютъ въ XV в. ярмарки фландрскихъ городовъ, Женевы, Франкфурта-на-Майнѣ, Лейпцига, Бокэра и Ліона. По линіямъ, соединяющимъ эти пункты, идутъ, главнымъ образомъ, маи у фактуры запада и юга на сѣверо-востокъ. Привлекая купцовъ съ разныхъ концовъ Европы (напр., на женевскихъ ярмаркахъ встрѣчались венгерцы, греки, англичане, французы, испанцы, итальянцы, нѣмцы, фламандцы и т. д.), ярмарки содѣйствовали измѣненію въ самыхъ формахъ оборота: обыкновенно онѣ служили сроками уплаты, и въ нихъ естественно концентрировались всѣ коммерческіе разсчеты; мѣсто хлопотной расплаты наличными заступаетъ обмѣнъ векселями, перенесеніе счетовъ по книгамъ банкировъ, которые являются довѣрителями негоціантовъ; это ведетъ къ возникновенію позднѣе особыхъ вексельныхъ мессъ. Наконецъ, ярмарки вызываютъ образованіе большихъ торговыхъ компаній и товариществъ, стремящихся монополизировать въ своихъ рукахъ сбытъ и провозъ товара.

Притягательная сила международнаго рынка подняла новыя промышленныя группы въ массѣ производящаго населенія и выдвинула значеніе движимаго капитала. Возникаетъ та сложная промышленная форма, которую мы называемъ крупнымъ предпріятіемъ. Прежде всего необычайное расширеніе торговли создаетъ новый классъ — купцовъ-предпринимателей. Въ раннемъ средневѣковомъ городѣ купечество обыкновенно не составляю спеціальной профессіи; на ограниченныхъ мѣстныхъ рынкахъ продавцы большею частью появлялись съ товарами собственнаго изготовленія для обмѣна ихъ на товары, опять-таки необходимые въ собственномъ хозяйствѣ, шедшіе въ непосредственное потребленіе. Торговля стояла въ тѣсной связи съ ремесломъ, была одной изъ его функцій я производилась его представителями. Все городское законодательство было направлено къ охранѣ интересовъ потребителя, который въ то же самое время былъ мелкимъ производителемъ: только по удовлетвореніи мѣстныхъ потребностей, когда предполагалось, что мѣстные жители сдѣлали нужныя покупки, допускались на рынокъ покупатели на вывозъ, т.-е. настоящіе профессіональные купцы; всякое посредничество въ мѣстной торговлѣ, какъ дѣло незаконной прибыли, строго преслѣдовалось, всякое накопленіе продукта свыше личной и домашней потребности было запрещено. На этомъ порядкѣ невозможно было удержаться съ того момента, когда обмѣниваться стали не производители, а рынки. По мѣрѣ того, какъ европейскія страны входятъ между собою въ постоянный обмѣнъ, вырабатывается новый типъ промышленника, объединяющаго результаты разрозненнаго производства. Оптовый торговецъ, отправляющій товаръ на далекій рынокъ, естественно отрывается отъ ремесла; его дѣло требуетъ значительнаго накопленія продукта; оно связано съ рискомъ, на что выразительно указываетъ названіе первыхъ англійскихъ піонеровъ торговаго сбыта на материкъ — merchant adventurers, т.-е. «купцы, идущіе на приключенія». Рискъ ихъ двойной: онъ вытекаетъ, во-первыхъ, изъ неопредѣленныхъ, очень измѣнчивыхъ еще условій рывка, на который отправляется товаръ, а затѣмъ изъ самыхъ условій провоза, гдѣ къ физическимъ невзгодамъ въ усиленной мѣрѣ присоединяется еще крайняя небезопасность водныхъ и сухопутныхъ дорогъ. Естественно, что самое предпріятіе на первыхъ порахъ, когда еще вовсе нѣтъ государственной охраны, носитъ боевой характеръ, иногда приближается къ пиратству. Дѣло крупнаго торговца на отдаленный сбытъ требуетъ, наконецъ, распоряженія значительнымъ персоналомъ служащихъ и обширныхъ связей въ разныхъ пунктахъ, куда товаръ назначенъ и гдѣ онъ долженъ проходить. Въ нѣкоторыхъ европейскихъ странахъ, напр., въ Англія, теперь только впервые появляется настоящій торговый флотъ; если прежде думали, что, по старой французской поговоркѣ, морской флотъ держится лишь богомольцами (point de marine sans pélérinages), то въ концѣ XV в. англійскій публицистъ выбираетъ къ своему трактату выразительный эпиграфъ, указывающій на движеніе моремъ продуктовъ страны: Anglia, propter tuas naves et lanas omnia régna te salutare deberent (Тебя, Англія, всѣ государства должны были бы привѣтствовать за твои корабли и шерсть).

Всѣ указанныя обстоятельства предполагаютъ у купца наличность денежнаго капитала. Съ другой стороны, разъ въ его рукахъ имѣются свободныя суммы, онъ будетъ стремиться къ выгодному ихъ помѣщенію. Помимо того, что купецъ бралъ на себя обыкновенно операцію обмѣна денегъ, крайне важно, при разнообразіи монетныхъ системъ, и посредничество въ передачѣ суммъ въ отдаленные пункты, онъ естественно становился первымъ банкиромъ, принимавшимъ вклады и ссужавшимъ деньги, онъ становился той финансовой силой, безъ которой никто не могъ обойтись, къ которой должны были обращаться частныя лица, города и правители. Въ XIII и XIV вв. въ этой роли банкировъ выступаютъ въ разныхъ странахъ Европы, напр., во Франціи и Англіи, почти исключительно итальянцы, ломбардцы и флорентійцы, но въ XV в., когда монополія итальянцевъ въ средиземноморской торговлѣ была сломлена, рядомъ съ ними появляются мѣстные капиталисты, кредитъ которыхъ дѣлается основой финансоваго управленія страны и всѣхъ крупныхъ политическихъ предпріятій. Первые представители этого слоя оставили по себѣ какую-то легендарную память. Таковъ англійскій купецъ Ричардъ Вайтингтонъ (Whittington) который ссудилъ Генриха IV тысячью фунтовъ въ то время, какъ, по замѣчанію современника, богатѣйшіе члены дворянства и духовенства едва могли собрать для этой цѣли до 500 фунтовъ. Таковъ во Франціи при Карлѣ VII знаменитый Жакъ Кёръ (Jacques Coeur). Этотъ бурискій уроженецъ, сынъ мѣховщика, пріобрѣлъ огромное состояніе въ торговлѣ съ Левантомъ. Его галеры ходили по Средиземному морю, въ обмѣнъ за французское сукно, привозили съ востока шелкъ и пряности; главный домъ его находился въ Монпелье съ отдѣленіями въ крупныхъ французскихъ городахъ и конторами въ приморскихъ пунктахъ. Завязавъ сношенія въ Египтѣ и Сиріи, онъ оспаривалъ торговое вліяніе у каталонцевъ и итальянскихъ купцовъ. Въ качествѣ владѣльца серебряныхъ и мѣдныхъ рудниковъ, онъ сталъ монетныхъ дѣлъ мастеромъ и казначеемъ у короля. Богатство дало ему возможность авансировать правительству въ національной борьбѣ съ Англіей значительныя суммы. Король и знать непрерывно занимали у него; въ свою очередь, Кёръ былъ возведенъ въ дворянское званіе и получалъ важныя административныя и дипломатическія порученія.