Автобиографические записки (Боровков) — 1—2

Александр Дмитриевич Боровков и его автобиографические записки.

Печатая ниже автобиографические записки А. Д. Боровкова приведем здесь некоторые черты из жизни этого выдающаяся деятеля и преимущественно те, о которых он умалчивает в своих записках.

Боровков родился 10-я июня 1788 г. и происходит из купеческая звания. По окончании курса в Московском университете, Александр Дмитриевич поступил в 6-й департамент Московская отделении Сената и 15-го января 1808 г. был переименован в коллежские регистраторы, с назначением повытчиком. Спустя два года в апреле (4-го) 1810 г. он был назначен в должность протоколиста, а в декабре того же года произведен в губернские секретари.

Из воспоминаний его видно, что в 1811 году он приехал в Петербург и поступил на службу в министерство полиции, а в начале 1812 года — в департамент горных и соляных дел, где в 1813 году получил чин коллежская секретаря.

Неоднократно командируемый для производства следствий по жалобам горнозаводских крестьян, Боровков был назначен в 1818 г. секретарем горного суда.

В свободное от службы время Александр Дмитриевич посвящал свои досуги литературе и, будучи еще учеником в университетской гимназии, а потом студентом, печатал свои мелкие прозаические и стихотворные сочинения и переводы в тогдашних журналах и повременных изданиях. Так, его статьи появились в «Весеннем цветке», изданном в 1806 г. Кузьминым, в «Друге юношества» — издаваемом Невзоровым, и «Аглае» — князем Шаликовым. В 1807 г. Александр Дмитриевич напечатал свой перевод под заглавием: «Начертание Российской истории» соч. Вегелина. В 1815 году, состоя на службе в департаменте горных и соляных дел, по поручению начальства перевел «Four essays of practical mechanics by Thom. Fenwick». За эту работу Боровков был награжден чином обер-гиттенфервалтера 8-го класса, несмотря на то, что был в 9-м классе не более года.

В 1816 году Александр Дмитриевич собрал вокруг себя молодых литераторов и основал в С.-Петербурге «Общество любителей российской словесности», устав которого был написан им и высочайше утвержден в 1817 г. Впоследствии в этом обществе участвовали почта все известные литераторы и многие ученые того времени. Общество предприняло издание ежемесячного журнала, под названием «Соревнователь просвещения и благотворения», первым редактором которого был Боровков, помещавший в нем свои произведения в стихах и прозе. Вся прибыль от этого издания употреблялась на пособие нуждающимся ученым. Сверх того, Александр Дмитриевич издал перевод сочинений Сталь фон-Гольштейн о Германии, философию англичан, философию французов, философию немцев и Канта.

В 1822 году Боровков напечатал перевод под заглавием «Завещание дочерям», сочинение известного английского доктора Григори. За поднесение этой книги императрица Елисавета Алексеевна пожаловала ему золотую табакерку.

Постепенно увеличивавшиеся служебные работы оторвали Боровкова от литературного поприща, и желание его создать что-либо достойное внимания осталось неисполненным. Предавшись исключительно службе, Александр Дмитриевич часы досуга проводил в работах масонской ложи «Избранного Михаила», в которой одно время был правителем дел. В своей автобиографической записке он не говорит о масонстве, но некоторые оставшиеся документы свидетельствуют, что он принимал деятельное участие в работах масонов. Боровков говорит речи, составлял журналы, писал годовые отчеты и проч.

Вот, что говорил он 15-го сентября 1821 г., при повышении брата Кюхельбекера 2-го на степень мастера:

«Почтенный Брат! Есть постановления и общества в мире, которые, по мнению толпы, ведут к чему-то чудесному, таинственному, неестественному. Эти самые общества и постановления, для человека начинающего рассуждать и мыслить, нередко кажутся пустыми и ничтожными; но потом, при дальнейшем навыке думать и углубляться в самого себя и в природу человеческую, они снова для него получают высокий смысл, высокое значение.

«Люди во всем и везде одинаковы: крестьянин верит влиянию луны на землю по суеверию; модный вертопрах смеется над ним и называет его невеждою, а мудрый наблюдатель мира неоспоримо доказываете сие влияние.

«То же всегда было и будет с обществом масонов. Чернь, — к ней принадлежат к несчастию иногда даже люди носящие название вольных каменщиков, — ожидает от царственной науки чудес невозможных; умы поверхностные издеваются над нею: но зрелое, глубокое размышление находить пользу ее обширною, существенною.

«Вы вступили ныне, почтенный брат, в круг просвещенных масонов, вы ныне на степени мастера, и полное право имеете спросить: к чему мы здесь собираемся? над чем трудимся? Узнайте же здесь и в сей торжественный час тайну нашего ордена: мы стараемся над усовершенствованием рода человеческого, — гордая божественная цель; но она должна вам показаться мечтательною, именно потому, что она так возвышена, так неопределенна. «Где доказательства, что наши работы не напрасны?» спросите вы. История вселенной представляет вам сии доказательства. Без лож, т. е. тайных обществ, приуготовляющих умы к принятию истины, не было бы ныне христианской религии, сделавшей столь много для образования рода человеческого; без лож — Египет и Греция остались бы в вечном варварстве; без них и в России не существовали бы многие благодетельные постановления.

«Ложа „Михаила Избранного“, состоящая из людей неимущих и малозначущих в порядке гражданском, но соединенных узами дружбы и желанием добра, учредила общество Ланкастерское, коего благодатное действие на просвещение народа известно вам. Но и ваше собственное нравственное усовершенствование есть уже приращение к общей сумме добра нравственная. Вот символический камень, над коим вы должны были трудиться в звании ученика и товарища, над коим и ныне вы будете продолжать свои работы. Не утонченные умствования, не красноречивое пустословие, не ничтожные поступки тщеславия, — не они уверили нас, что вы были работником усердным и ревностным, — а строгое исполнение ваших обязанностей, благородная, твердая жизнь и соблюдете тех правил, которые вы сами себе предписали. Вы спросите, как мы знаем все это? Почтенный брат, все поступки вольного каменщика должны быть известны его братьям; но человек честный и благородный не страшится взора своих ближних и гордится вниманием людей, которые его уважают. Ложа имеет верные средства следить за поступками каждого из членов; она произносит над каждым суд беспристрастный и строгий. „Много званых, но мало избранных“, — сказал Божественный Основатель религии христианской; много и в недрах вольного каменщества званых, т. е. членов, которые только по имени масоны; но мы, ваши братья, мы уверены, что вы никогда не будете принадлежать к ним и ныне в должности мастера примером, словом, образом мыслей будете споспешествовать и в отдаленных странах работам нашим».

В январе 1822 года А. Д. Боровков был переведен в коммисариатское ведомство, где скоро обратил на себя внимание генерал-кригс-коммисара Татищева. С назначением последнего военным министром, Алексанр Дмитриевич, пожалованный в военные советники, был, в мае 1825 г., назначен состоять при военном министре для особых поручений.

Печальные события 14-го декабря 1825 года в Петербурге призвали Боровкова к новой деятельности. Ему поручено было составить проект образования следственной коммисии, назначаемой для изыскания о существовании злоумышленного общества. Написанный им в руководство коммисии высочайший указ заслужил одобрение императора, и Боровков был назначен правителем дел коммисии. Здесь открылось обширное поприще его деятельности: здесь работал он с самоотвержением, неутомимостью, крайнею осторожностию и строжайшим беспристрастием. Наградою ему были чин статского советника и звание помощника статс-секретаря Государственного Совета, с содержанием производимым ему в виде пенсии, ибо он оставлен был при прежней должности.

В то самое время, когда работы коммисии были в полном ходу, на Боровкова, в 1826 году, было возложено еще и управление канцеляриею военного министра. Одушевленный вниманием и доверенностию начальства, не щадя ни сил, ни здоровья, нес он тяжкое бремя двух вместе столь важных обязанностей.

Особенно лестно было для Боровкова, когда в 1827 году — князь Чернышев, вступя в управление военным министерством с предубеждением в допущенных там беспорядках и злоупотреблениях, уволил главных деятелей прежнего времени, но Боровкова удержать при себе и отличал поручениями особенной важности. Довольно указать, что Чернышев избрать Боровкова председателем комитета для переделки Свода Военных Постановлений. Многосложная работа эта ослабила зрение Боровкова, но всемилостивейше пожалованная аренда была наградою за усиленные труды. Боровкова более всего восхищала та мысль, что и он содействовал к славе государя; ибо труд, которому он столь ревностно предавался, перейдет в потомство наряду с Сводом Законов, твердым памятником достославного царствования императора Николая I.

В конце 1827 года высочайше повелено Боровкову, сверх занятий по военному министерству, работать в Государственном Совете по военному департаменту. Здесь часто возлагались на него разные поручения: сверх военная он докладывал как по департаментам законов, экономии и гражданскому, так и по особенным комитетам. В 1828 году, по отбытии императора в Турецкую кампанию, Боровков заведывал делами комитета, который под председательством графа Толстая уполномочен был по военной части разрешать все высочайшею властию.

В 1832 году Боровков был правителем дел комитета, учрежденного для рассмотрения карантинная устава, а в 1835 году докладчиком новая положения об управлении войска Донского. За эти труды он получил в январе 1832 яда подарок по чину, и в июне того же года произведен в действительные статские советники. — В 1833 году Александр Дмитриевич был назначен председателем комитета, учрежденная для определения точных правил в руководство при составлении справочных цен.

Не перечисляя всех комитетов и комиссий, в которых Боровков принимал участие, достаточно сказать, что за свои труды он в декабре 1836 года был награжден орденом св. Станислава 1-ой степени, в апреле 1837 года ему пожалована золотая алмазами украшенная табакерка с вензелем императора и в декабре того же года вторая такая же табакерка. За составление Свода Военных Постановлений Боровкову была пожалована аренда в 1500 руб. на 12 лет и 9-го апреля 1840 года он был произведен в тайные советники, с назначением членом консультации, учрежденной при министерстве, юстиции.

Служба Боровкова в Государственном Совете ценилась всеми. За отсутствием государственная секретаря он неоднократно исполнял его должность со всеми правами присвоенными этому званию. Бывший государственный секретарь барон М. А. Корф, представляя в 1837 году Боровкова к награде, аттестовал его как чиновника «столь же полезного службе своею опытностию, сколько отличным своими правилами».

В декабре 1840 года, во внимание «к отлично усердной службе», Боровкову повелено было присутствовать в Сенате, с сохранением всех получаемых им окладов. Когда он представлялся императору, то последний сказал ему: «служи по-прежнему». Эти слова глубоко проникли в душу Боровкова; он свято исполнял волю государя и мечтал остаток дней своих кончить безмятежно; но Провидению угодно было подвергнуть его тяжкому испытанию.

Человек честный, твердого и решительного характера, Боровков, как член консультации и сенатор, не соглашался во многом с тогдашним министром юстиции графом Паниным и во многих случаях противодействовал самовластным распоряжениям министра. Это повело к тому, что последний приискивал всевозможные случаи, чтобы удалить Боровкова из Сената. Случай этот скоро представился.

3-го декабря 1846 года отставной губернский секретарь Кретковский подал бывшему с.-петербургскому военному генерал-губернатору Храповицкому извет, что в растрате капитала «Компании громоздких движимостей», участвовал не один директор действительный статский советник Оводов, но в числе прочих и Александр Дмитриевич Боровков.

Граф Панин ловко воспользовался ложным доносом и доложил его государю, без всяких справок и даже без опроса обвиняемого. 5-го декабря, т. е. через два дня после поданного доноса, Александр Дмитриевич Боровков высочайшим приказом был уволен от службы, лишен звания сенатора, всех получаемых им окладов содержания и от него отобрана подписка о невыезде из Петербурга впредь до разрешения.

В чем же состояло обвинение, вызвавшее столь жестокое наказание? — Кретковский писал, что Боровков говорил речи при открытии общих собраний компании, следовательно, он участвовал в управлении; чтобы возвысить акции, он предложил за первый год назначить дивиденд в 8 %, тогда как по расчету полученной прибыли должно было выдать менее; что он брал из компании деньги и купил там на аукционе перчатки и карандаши.

По произведенному следствию оказалось, что Боровков говорил речи перед представлением отчетов, был директором совещательным, а не действительным, и жалованья не получал; что предложения об увеличении дивидента не делал; что растрата капитала произошла гораздо позже после его выбытия из директоров; что получал из компании деньги свои собственные, из дивидента ему причитающегося, а перчатки и карандаши купил не на аукционе, а у самих закладчиков и деньги уплатил. Покупать директорам вещи заложенный в компании не воспрещал ни устав ее, ни закон.

Рассмотрев обстоятельства дела уголовная палата нашла, что главным виновником растраты капиталов был действительный статский советник Николай Иванович Оводов; что кассир компании губернский секретарь Кретковский, сделав ложный донос, обвинил А. Д. Боровкова неправильно и что действия последнего, «заключая в себе одни только отступления от устава, а не злоупотребления, подходить под силу § 34 сего устава, поставляющего Боровкова в ответственность лишь перед аукционерами, по мере причиненного вреда». На этом основании палата постановила А. Д. Боровкова «от суда освободить», а доносчика Кретковского, лишив всех прав состояния, послать в Сибирь.

Оправданный следствием А. Д. Боровков подал всеподданнейшее прошение о возвращении его на службу.

«В полном убеждении, писал он, что я никаким неправильным и постыдным поступком не очернил себя в продолжение 60-ти-летней жизни моей, но всегда пользовался честным именем, я объяснил министру, что доклад о мне был рановременным, что предмет самого дела касается только частных расчетов, которые по уставу компании разрешаются единственно общим собранием акционеров, что растрата суммы компании последовала спустя уже два года по выбытии моем из звании директора, что я сам как акционер, ходатайствую о возвращении похищенного и что в отношении ко мне не соблюдены меры осторожности, поставленный в законах в случае даже улики в преступлении (Св. Зак., т. XV, ст. 976—978), ибо не было дознано предварительно ни о справедливости доноса, ни о степени вины моей; даже не отобраны от меня объяснения, без чего не наказывается и последний из подданных; извержение же из службы и лишение звания сенатора — есть наказание самое тяжкое. Но министр не решился передокладывать вашему величеству и мне осталось доказать невинность мою путем страдания и уничижения, неразлучных с положением обвиняемая, сколько бы в душе не сознавал он свою невинность.

«Наконец долговременное исследование, производившееся со всеми мелочными подробностями, обнаружило, что капиталами компании я никогда не заведывал, что ничего оттуда мне непринадлежащего не брал и что не я компании, а она мне остается должною, почему и представлено министру внутренних дел, что поступки мои не подлежат ни уголовному преследованию, ни даже судебному разбирательству; вследствие сего возвращена мне подписка о невыезде из Петербурга.

«Оправданный следствием, но не очищенный от посрамления перед Россиею, которая читала высочайший указ о невольной отставке сенатора, стесненный в содержании, не имея возможности без службы довольствовать себя и семейство своим ограниченным состоянием, я дерзаю судьбу мою повергнуть беспредельному милосердию всемилостивейшего государя, дерзаю умолять возвратить стяжанное беспорочною сорокалетнею службою, драгоценнейшее самой жизни достояние, — честь и монаршее благоволение.

«Строгое правосудие вашего императорского величества не могло потерпеть на службе сенатора, которого представили в виде преступника; но то же правосудие не попустит страдать невинному, ожидавшему лучшей участи за свою службу верою и правдою; то же правосудие сотрет пятно, которое в лице отца очерняет и юных сыновей его, приготовляющихся уже на службу царю своему».

Прошение это по высочайшему повелению препровождено было к министру внутренних дел, который истребовал сведения из следственной комиссии и, через графа В. Ф. Адлерберга, представил государю, что виновником в растрате капитала оказывается один Оводов; к подозрению же участия в том Боровкова нет никаких оснований.

Тогда император приказал внести все дело в комитет министров, а министр внутренних дел без всяких оснований потребовал предварительное заключение министра юстиции. Граф Панин, сохраняя недоброжелательство к Боровкову и стараясь повредить ему, отвечал, что всеподданнейшее прошение последнего может быть разрешено не прежде, как по окончании двух дел, рассматриваемых в Надворном уголовном суде и в Сенате о растрате капитала компании громоздких движимостей.

Таким образом, дело это видимо и преднамеренно затягивалось, что и побудило А. Д. Боровкова обратиться к заступничеству князя Чернышева и графа Адлерберга.

«К вашему сиятельству, писал он 18-го марта 1849 г. князю Чернышеву, поставленному во главе государственного управления, достойно пользующемуся доверием августейшего монарха, прибегает под защиту бывший ваш подчиненный, преследуемый двумя министрами: юстиции и внутренних дел. Третий год выкинут я из службы, под предлогом прикосновенности к следствию о растрате капитала громоздкой компании; минул год, как обнаружена моя невиновность, и министр внутренних дел донес государю императору, что нет никаких оснований подозревать меня в участии растраты. Но когда его величеству благоугодно было представить участь мою рассмотрению комитета гг. министров, тогда тот же министр согласно с мнением министра юстиции представил, что решение о мне должно быть не прежде приговора о преданных суду, по которому может открыться прикосновенность моя по управлению компании. И так, оба эти министра, не обратив внимания, что я там ничем не управлял, заставляют оправданная томиться наравне с виновными.

«Комитета гг. министров, усмотрев из представленной записки, что я был директором только совещательным; что ничего мне неследовавшего из компании не получал, что не я ей, а она мне остается должною, и что растрата капитала произошла через два года после выбытия моего из директоров, — не утвердил мнения моих гонителей, а потребовал дополнений. Вот они и сочиняют ответ более полугода, между тем я страдаю, стесненный во всех отношениях.

«Сколько бы преследователи мои не искажали истины, прозорливость вашего сиятельства тотчас проникнет, что возводимые на меня изветы, если бы и не были опровергнуты исследованием, не представляют в существе поступков противных закону или чести; они, ни по самому строгому суду, ни по нравственному убеждению, не вели бы к столь жестокому наказанию — лишить сенаторского звания, заслуженного тяжкими, сорокалетними трудами.

«Думаю, что не участие мое в громоздкой компании, а гнусная клевета, очернившая меня недостойным образом пред государем императором, была причиною моей погибели. Но пусть строго и беспристрастно проследят всю мою службу, всю жизнь мою, и я уповаю несомненно остаться так же неукоризненным, как и в настоящем исследовании. Тягостно несть гнев государя и не знать настоящей причины, не видать возможности или оправдаться, или повергнуться с повинною.

«Благословляю Провидение, поставившее ваше сиятельство на страже, чтобы неправда и козни не торжествовали перед престолом; известная из опытов твердость характера вашего не допустит угнетать невинных в угоду сильным; так, милостивому вашему покровительству и великодушию предает судьбу свою имеющий честь быть и проч.».

4-го апреля 1849 г. А. Д. Боровков писал графу В. Ф. Адлербергу: «Одинокий, убитый, стесненный во всех отношениях, горько рыдаю я, когда христианский мир с восторгом восклицает: «Христос воскресе!» Жестокий удар, нанесенный мне внезапною отставкою, сильно поразил мою жену; глубоко в сердце затаила она горесть; надежда на милостивое предстательство вашего сиятельства пред августейшим монархом долго поддерживала ее; но минул почти год, как всеподданнейшее прошение мое о возвращении меня на службу, перебрасываемое министром внутренних дел и юстиции под разными предлогами, остается без разрешения; она не выдержала и 22-го марта переселилась в вечность.

«Чего хотят еще мои преследователи? Истерзать меня ожиданиями — уморить? На меня возводили участие в растрате капитала громоздкой компании: я совершенно оправдан. Казалось конец. Нет! Тот же министр внутренних дел, который через посредство вашего сиятельства свидетельствовал перед государем императором о моей невинности, представил потом в комитет гг. министров, согласно с мнением министра юстиции, что решение о мне должно быть не прежде, как по воспоследовании приговора о преданных суду, предполагая, не откроется ли прикосновенности моей в беспорядках по управлению компании. Но оба эти министра не обратили внимания на следствие, обнаружившее положительно, что я там ничем не управлял. Притом ожидать судебного приговора заставляют только меня; а другие, прикосновенные к этому делу, даже и преданные суду, остаются на своих местах, кроме одного директора Оводова.

«Не так действовала следственная коммисия о злоумышленных обществах. Ваше сиятельство, без сомнения, помните, что оправдавшиеся были немедленно возвращены к своим местам. Такое распоряжение основано на законе, повелевающем внимательно рассматривать следствия на тот конец, чтобы удостовериться в взводимых на обвиняемого поступках и не обременить судьбы его преданием суду напрасно (Св. Зак. т. II, стр. 1528). Ужели для моего охранения и закон и справедливость безмолвны? Ждать приговора о подсудимых то же что быть самому под судом.

«Не так поступал и сам государь император. Вашему сиятельству более всех известно великодушие и милосердие его величества к государственным преступникам. Он благоснисходил к ним и благодетельствовал их семействам, а меня, оправданного следствием, отдал в жертву моим ожесточенным гонителям, семейство же мое тягостным лишениям.

«Зная твердый характер и светлый ум нашего царя, не думаю, чтобы одна злая клевета и пустые наветы восстановили его против того, кто не запятнал ни сорокалетней службы, ни шестидесятилетней жизни своей; верно есть какие-нибудь основания. Перебираю в уме все мои действия; не вижу поступков против закона или чести; теряюсь в догадках! Как человек, мог и я проступиться, хотя без умысла, без сознания; так пусть объявить мне вину, чтобы я имел возможность оправдаться или, принеся повинную, умолять о помиловании.

«Ваше сиятельство показали мне столько благорасположения, что я буду помнить и за гробом; довершите начатое, исходатайствуйте высочайшее повеление — разрешить участь мою без проволочек. Чувствую, что, удрученный невыразимою скорбию в преклонных летах, я недолго буду влачить печальную жизнь; так я желал бы оставить бедных сирот моих без тяжкого воспоминания о преследовании их отца. Торжественно говорю, что клевета на меня, при беспристрастном исследовании, распадется так же, как изветы по громоздкой компании».

«Плохо мне без вашего сиятельства, писал Александр Дмитриевич 4-го июня 1849 года тому же графу В. Ф. Адлербергу. — Плохо мне без царя нашего! Граф Панин в комитете гг. министров настоял на своем: разрешение моего всеподданнейшего прошения о возвращении меня на службу отложено до окончания дела над преданными суду, т. е. до того времени, когда меня не будет в этом мире.

«Немудрено было увлечь комитет, которому не представлены обстоятельства в мою пользу. Вообразите, министр внутренних дел в записке своей не упомянул, что следственная коммисия признала меня невинным, о чем он посредством вашего сиятельства свидетельствовал пред государем императором. Он не сказал также, что с.-петербургский военный генерал-губернатор, передавая следствие в Надворный уголовный суд, указал лиц, подлежащих суждению, именно: Оводова, Кусова, Шольца, Кильчевского и Попова, а прочих учредителей и директоров, в том числе и меня, признал неподлежащими уголовному преследованию.

«За что же я, оправданный следствием, непреданный суду, должен терпеть наравне с виновными? Да это просто Шемякин суд, а народ русский твердит: благо царей — в правде судей!

«Министр юстиции препятствием к разрешению моего всеподданнейшего прошения выставляет два дела: а) в сенате, и б) во 2-м департаменте управы благочиния; но они до меня не относятся.

«В Сенате рассматривается частное производство по прошению Оводова, об освобождены его из тюремного заключения. Если при этом случае Сенат будет рассуждать о других директорах, то превысит власть свою, потому что он не входит в рассмотрение дел, пока они не будут внесены установленным порядком (Св. Зак. т. I, учрежд. Сен., ст. 231), а дело громоздкой компании еще в Надворном суде. Сенат не должен предварительным суждением предупреждать решение низших инстанций, которым после него и судить было бы нечего. Самый вопрос об освобождении Оводова в настоящее время не подлежит суждению Сената, потому что дело о нем производится в суде, который и обязан определить: нужно ли содержать подсудимого под стражею (т. XV, кн. I, стр. 69). Итак, министр юстиции и по закону, и по порядку должен бы производство сенатское об освобождены Оводова направить в тот суд, где производится о нем дело, а не приплетать к нему признанных невинными!

«Еще страннее указание министра юстиции на 2-й департамент управы благочиния, в которой нет совсем и дела о громоздкой компании. Там началось следствие; но по учреждении комиссии все производство передано туда, потом поступило в Надворный уголовный суд, которому я не предан, как невинный.

«Вот каких важных сведений, изложенных мною только в легком очерке, не было в виду комитета гг. министров. Но что стану теперь я делать? Пословица говорить: с сильным не борись! Так, признавая графа Панина сильным, утомленный бесполезною борьбою и убитый смертию моей жены, я решился покориться преследуемой меня судьбе; я решился прибегнуть к милосердию и великодушию государя императора и просить о назначении мне до окончания дела содержания, которого не лишают и подсудимых. Вам известно, что в числе этого содержания заключается и оклад помощника статс-секретаря, данный мне вместо пенсии за работы в комиссии о злоумышленных обществах 14-го декабря. Так и это у меня отнято!

«Не откажите, ваше сиятельство, в милостивом вашем посредстве представьте его величеству мое всеподданнейшее прошение и явите с свойственным вам благодушием, вероятно, последнее покровительство имеющему честь быть всегда с глубочайшим почтением и беспредельною преданностью и т. д.»

«Высочайшим указом г. министру финансов, 4-го апреля 1841 г. повелено производить мне прежнее содержание по 6204 р. 38 к. сер. Употребите ваше сиятельство благодетельное посредство ваше о назначении содержания, сколько всемилостивейшему государю благоугодно будет, без дальнейших проволочек; милости его величества нет пределов. Если же возникнуть опять переписки, то я и не надеюсь дожить до решения». В письме государю Боровков писал:

«Напрасно стал бы я теперь объяснять, что эти важные сведения министр внутренних дел не представил комитету министров. Напрасно стал бы я объяснять, что министр юстиции препятствует возвращению мне службы, неправильно поставляет два дела: а) в правительствующем Сенате, и б) во втором департаменте управы благочиния. Первое дело относится к Оводову, который просите освободить его от тюремного заключения. В настоящее время вопрос этот подлежите рассмотрению не Сената, а того суда, которому предан Оводов. Второго дела в управе благочиния нет; начавшееся там следствие передано в следственную комиссию, а все в совокупности поступило в Надворный уголовный суд, которому я не предан.

«Все объяснения мои были бы теперь неуместны, ибо последовало уже высочайшее повеление, что участь моя будете разрешена не прежде как по окончании дела о преданных суду.

«Безмолвно покоряясь священной воле августейшего монарха, дерзаю прибегнуть единственно к милосердию и великодушию, дерзаю умолять, во уважение моей долговременной, усердной и беспорочной службы и крайне стесненного положения, расстроившего меня во всех отношениях, всемилостивейше повелеть: со времени моей невольной отставки до окончания дела компании громоздких движимостей производить мне содержание, которого не лишают даже преданных суду; а я ни следственною коммисиею, ни рассматривавшими следствие виновным не признан; несмотря на то лишен всего и страдаю. За Богом молитва, за царем служба никогда не пропадают».

Не получив удовлетворения на это прошение, А. Д. Боровков подал на высочайшее имя новое, от 14-го июня 1849 г., в котором между прочим писал:

«В указе вашего императорского величества 25-го апреля 1838 года, изображено: «В награду отлично усердной службы и особых трудов по составлению Свода Военных Постановлений действительного статского советника Боровкова, всемилостивейше повелеваем: производить ему вместо аренды из Государственного казначейства в течение 12-ти лете по 1500 руб. в год».

«Между тем, окончившийся срок моей аренды с 1-го числа сего января усугубил тягость моего горестного положения до такой степени, что при всей скромной моей жизни, я не могу прилично содержать себя с двумя дочерьми, уже невестами, и с тремя сыновьями, начинающими службу — двое военную и один гражданскую. Оклады их по чинам обер-офицерским не удовлетворяют даже ограниченным потребностям юношей, воспитанных в высших учебных заведениях, детей бывшего сенатора. Все имение мое и покойной жены моей заложено в государственных кредитных учреждениях. К довершению бедствия прошедшим летом в Воронежском имении — основе нашего состояния, — сгорела большая часть хлеба, отчего не внесены проценты Московскому опекунскому совету, и оно подверглось описи, и так без скорой помощи оно неминуемо подвергнется продаже. Горестно престарелому отцу предвидеть конечное разорение детей.

«Умоляю ваше императорское величество милосердно воззреть на горестное положение старика, прослужившего усердно, неукоризненно почти сорок лет и невинно страждущего в невольной отставке восьмой год. В неизмеримой благости вашей подайте мне возможность поддержать бедных детей моих для продолжения начатой службы царю и отечеству; повелите продолжить производство всемилостивейше пожалованной мне еще в чине действительного статского советника вместо аренды 1500 р. в год, прекращенное с 1-го числа сего января».

7-го июля князь Чернышев секретным письмом уведомил Боровкова, что император повелел производить ему «негласным образом» 1572 р. в год и выдать за прошедшее время, с 5-го декабря 1846 года по сентябрь 1849 года 4305 руб.

Благодаря князя Чернышева за участие и посредничество, А. Д. Боровков вместе с тем писал графу В. Ф. Адлербергу: «Вижу проявление неослабного за меня предстательства вашего сиятельства: мне всемилостивейше повелено производить негласно содержание. Конечно, назначение едва равняется четвертой части того, что я получал на службе; но в крайне стесненном моем положении и это составляет существенную помощь.

«Скорблю, что лишенный службы, не имею средств показать делом, сколько сильно чувствую милосердие августейшего монарха. Мне остается только молиться Богу за государя, как благодеющего, за вас, как посредника благодеяния. Счастлив царь, окруженный подобными вам сановниками, защищающими невинных по единому чувству справедливости и великодушия».

Среди глубокой скорби и испытанной несправедливости А. Д. Боровков продолжал трудиться на пользу родины. Еще в 1844 году 29-го февраля он вступил в члены Вольно-экономического общества и по предложению принца Ольденбургского был избран председателем отделений совета: VI (лесного), 23-го марта 1846 г., V (медицинского) 8-го апреля 1850 г., III (агрономического) 28-го апреля 1351 г. Не ограничиваясь занятиями председателя, А. Д. помещал в трудах общества свои произведения, а в 1846 г. под его наблюдением издавался «Лесной Журнал». Во внимание полезной службы Боровкова по званию председателя V отделения и за исполнение в то же время должности председателя III отделения, выдана ему большая золотая медаль при грамоте за подписанием принца Ольденбургского, 28-го апреля 1851 года.

А. Д. Боровков скончался 21-го ноября 1856 г. в С.-Петербурге и похоронен в семейном склепе в селе Добром Новгородской губернии и уезда. Он не дождался окончания дела, длившегося более 10 лет и по которому, несмотря на давление сильных мира сего, выяснилось, что Кретковский был пособником в растрате денег Оводовым, и за ложный донос по постановлению Уголовной палаты и Надворного Уголовного суда, подвергнут годичному тюремному заключению. — Ред.

Автобиографические записки А. Д. Боровкова.

I.

Вступление. — Мое происхождение. — Дедушка. — Быт помещика. — Моя мать — Романический выход ее в замужество. — Банкротство отца. — Рановременная кончина его. — Неудачный второй брак матери.

Жизнь великих людей бесконечна, как в духовном смысле, так и в нравственном; знаменитая деяния их записываются на скрижалях истории и подвиги воспоминаются потомством. Они не умирают и для отдаленных веков: каждое их действие рассматривается, исследывается и часто служить примером для грядущих за ними поколений; летописи сохраняют их деяния.

Но жизнь обыкновенная человека прекращается с его смертию, — она безвестна. Чем он может напомянуть о себе в потомстве, кто об нем вспомнит? одни родные, друзья и приближенные; но и это весьма редко бывает продолжительно: каждый из смертных более заботится о будущем и настоящем, забывая прошедшее. Конечно, обстоятельства жизни частного человека не могут быть занимательны вообще для всех, но они любопытны — для близких его сердцу, а иногда даже и для прочих — необыкновенными случаями, могущими быть поучительными и предостерегательными в шаткой нашей жизни.

Говорят — гении родятся; но разве всякий человек делается великим при своем рождении и даже в свою молодость? Время и деяния дают ему известность. Но при всем том, таковые люди с самых юных лет стремятся нечувствительно к высокому и необыкновенному, совершенствуя только все сие временем и обстоятельствами. Каким же образом, описывая жизнь великого человека, и не имея достоверных сведений, исключая изустных преданий, о постепенном развитии его душевных способностей, — можно с достоверностию определить полноту его гения и оценить деяния его, которые произошли не от одного слепого случая? Мы часто видим, что ядовитая зависть отымает у знаменитого человека врожденные способности и приписывает все его деяния одним лишь обстоятельствам. История показывает множество примеров, что современники не всегда были справедливы в своих суждениях: восстановители чистой христианской религии — терпели гонения; законодатели — тревожились бунтами; полководцы — предавались казни; открыватели по разным частям наук — осмеивались. Одно потомство — есть нелицемерный судия и для него-то необходимо оставлять беспристрастные предания, без коих и оно затруднится произнесть справедливый свой приговор.

На каких источниках основывается большею частию в текущее время жизнеописание великого человека? Проповедника слова Божия — на его проповедях; полководца — на его формуляре и реляциях; законодателя — на указных книгах; ученого — на его диссертациях! Но это не жизнеописание, а лишь сказание о некоторых действиях каждого из упомянутых. Какой же предстоит труд потомству покорить все чрез несколько веков! Оно легко может попасть в погрешность, рассуждая по догадкам: мог ли такой-то это сделать, в состоянии ли он был произвесть то и даже могло ли быть таковое происшествие? Вопросов предстоит на каждом шагу множество.