Король Генрих VIII (Шекспир; Каншин) — ДО

Front matter

КОРОЛЬ ГЕНРИХЪ VIII.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Король Генрихъ VIII.

ПРОЛОГЪ.

Не смѣшить васъ прихожу я на этотъ разъ. Теперь мы изобразимъ передъ вами событія величественныя и серьезныя, печальныя, возвышенныя, трогательныя, полныя блеска и ужаса, величественныя сцены, которыя оросятъ глаза ваши слезами. Способные къ состраданію будутъ въ состояніи, если углубятся въ эти событія, пролить слезу, ибо предметъ заслуживаетъ этого. Дающіе деньги въ надеждѣ увидѣть нѣчто, достойное вѣры, найдутъ здѣсь истину. Даже и тѣ, которые приходятъ сюда на одну или двѣ картины и только при этомъ условіи считаютъ пьесу порядочной, — даже и они, если согласятся просидѣть тихо и терпѣливо какіе-нибудь два короткіе часа, — могу ихъ увѣрить, заплатятъ свой шиллингъ недаромъ. Только тѣ, которые ходятъ смотрѣть однѣ лишь смѣшныя и соблазнительныя пьесы, услышать стукъ щитовъ или посмотрѣть на молодца въ длинномъ пестромъ кафтанѣ, окаймленномъ желтымъ галуномъ, — только тѣ ошибутся въ своемъ ожиданіи. Ибо, знайте, любезные зрители: примѣшивать къ исторіи, выбранной нами, какого-нибудь шута или сраженіе значило бы не только унизить нашъ собственный умъ и пріобрѣтенную нами извѣстность, поддержать которую является единственнымъ нашимъ желаніемъ, но также лишиться навсегда всякаго понимающаго друга. Поэтому, ради неба, вы, первые и самые серьезные судьи города, будьте такъ серьезны, какъ мы бы этого желали; представьте себѣ, что видите дѣйствительныя лица нашей высокой исторіи, такія, какими они были при жизни, представьте себѣ, что вы ихъ видите во всемъ ихъ величіи, окруженными толпой тысячи друзей ихъ; а потомъ посмотрите, какъ быстро все это величіе сталкивается со всяческими бѣдствіями! И если послѣ этого, вы въ состояніи быть веселыми, то я скажу, что человѣкъ можетъ плакать даже въ самый день своего брака.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА I.

Лондонъ. Передняя во дворцѣ.

Входятъ: въ одной стороны герцогъ Норфолькъ, съ другой — герцогъ Бокингэмъ и лордъ Эбергенни.

Бокингэмъ. Добраго утра и пріятной встрѣчи! Какъ вы себя чувствовали послѣ нашего свиданія во Франціи?

Норфолькъ. Благодарю вашу милость, превосходно; я даже и теперь не перестаю восторгаться тѣмъ, что тамъ видѣлъ.

Бокингэмъ. Некстати явившаяся лихорадка удержала меня плѣнникомъ въ этой комнатѣ, когда эти два свѣта человѣчества встрѣчались въ Ардской долинѣ.

Норфолькъ. Между Гиномъ и Ардомъ. Я присутствовалъ при этомъ; я видѣлъ, какъ они, верхомъ, привѣтствовали другъ друга, какъ, спѣшившись, они бросились въ объятія другъ другу и такъ крѣпко обнялись, что-точно срослись; и еслибы они дѣйствительно срослись, то гдѣ можно было-бы найти четыре трона, которые могли бы перевѣсить этотъ одинъ сростокъ.

Бокингэмъ. Во все это время я былъ плѣнникомъ въ своей комнатѣ.

Норфолькъ. Вслѣдствіе этого вы упустили зрѣлище земного величія. Можно сказать, что великолѣпіе до тѣхъ поръ было холостымъ, но теперь вступило въ брачный союзъ съ тѣмъ, что гораздо выше его самого. Каждый слѣдующій день превосходилъ день прошлый, пока, наконецъ, послѣдній не присвоилъ себѣ чудеса всѣхъ прежнихъ дней. Сегодня французы, сверкая съ головы до ногъ золотомъ, точно языческіе боги, затемняли англичанъ; на завтра англичане превращали Британію въ Индію, каждый, вновь выступавшій, казался настоящимъ рудникомъ. Ихъ маленькіе пажи, точно херувимы, были позолочены; даже дамы, не привыкшія къ стѣсненію, потѣли подъ бременемъ того, что замѣняло имъ румяны. Маскарадъ, бывшій вчера, казался несравненнымъ, а слѣдующая ночь дѣлала его ничтожнымъ и нищенскимъ. Оба короля, одинаково блестящіе, выигрывали или проигрывали, по мѣрѣ своего появленія; восторги относились къ тому, кто былъ на глазахъ; но когда оба вмѣстѣ появлялись, то всѣ говорили, что былъ только одинъ король, и ни одинъ цѣнитель не осмѣливался пошевелить языкомъ въ смыслѣ порицанія тому или другому. Когда-же эти солнца (ибо такъ называли ихъ), черезъ своихъ герольдовъ, созвали на турниръ благородныя сердца, то возникли невѣроятные подвиги, такъ-что всѣ старинныя баснословныя повѣствованія были признаны возможными и повѣрили даже Бевису.

Бокингэмъ. Ну, вы немного преувеличиваете.

Норфолькъ. Такъ-же вѣрно, какъ я дорожу достоинствомъ дворянина и люблю честность въ почестяхъ, — все это теряетъ свой блескъ и жизнь даже въ искуснѣйшей передачѣ; ибо для всего этого великолѣпія нѣтъ лучше языка, какъ языкъ самого дѣйствія. Все было по царски и ничто не противорѣчило своему назначенію; порядокъ выдвигалъ на видъ каждую вещь. Всѣ исполнявшіе вполнѣ отвѣчали своему назначенію.

Бокингэмъ. Но кто управлялъ всѣмъ этимъ? Я хочу сказать: кто приводилъ все тѣло и всѣ члены всего этого великаго торжества къ гармонической совокупности? Какъ вы думаете?

Норфолькъ. Тотъ, кто до сихъ поръ не обнаруживалъ ни малѣйшаго расположенія къ такому дѣлу.

Бокингэмъ. Но кто-же, любезный лордъ?

Норфолькъ. Все было устроено съ удивительнымъ знаніемъ высокопреподобнымъ кардиналомъ Іоркскимъ.

Бокингэмъ: Чортъ съ нимъ! Нѣтъ такого пирога, въ который онъ не совалъ-бы свой честолюбивый палецъ! Ну, на какого чорта ему нужно было соваться во всю эту бѣшенную суету! Удивляюсь, какъ этотъ комъ сала можетъ своей тушей поглощать лучи благодѣтельнаго солнца и удерживать ихъ вдали отъ земли.

Норфолькъ. Безъ всякаго сомнѣнія, сэръ, въ немъ есть все необходимое для такихъ удачъ, ибо, не опираясь ни на предковъ, значеніе которыхъ облегчаетъ путь наслѣдникамъ, ни на величье заслугъ, оказанныхъ коронѣ, ни на могущественныя связи, — онъ точно паукъ, извлекающій свою ткань изъ самого себя, доказываетъ намъ, что пролагаетъ себѣ дорогу одною лишь силой своихъ собственныхъ способностей! этимъ даромъ неба, который поставилъ его такъ близко къ королю.

Эвергенни. Не могу сказать, какой даръ неба онъ получилъ; открыть это я предоставляю болѣе проницательнымъ, чѣмъ я, но я не могу видѣть его гордость, проглядывающую изъ каждой части его тѣла. Откуда она у него взялась? Если это — не даръ ада, то видно дьяволъ соскряжничалъ, или же отдалъ ему все, что у него было, и онъ принялся заводить свой собственный задъ.

Бокингэмъ. Но какъ могъ этотъ дьяволъ, въ этомъ посѣщеніи Франціи, взять на себя, безъ вѣдома короля, назначеніе тѣхъ, кто долженъ былъ ему сопутствовать? Одинъ онъ составилъ списокъ всей джентри, и по большей части выбирая такихъ, на которыхъ онъ могъ возложить тяжелое бремя взамѣнъ предоставленной имъ незначительной почести, и простое письмо, написанное имъ, безъ всякаго согласія со стороны совѣта, заставляетъ ѣхать того, кому оно адресовано.

Эбергенни. Мнѣ извѣстно, изъ числа моихъ родственниковъ, по крайней мѣрѣ троихъ, которые такимъ образомъ, такъ разстроили свое состояніе, что никогда уже не поправятъ его.

Бокингэмъ. О, да! многіе подломали себѣ хребты, взваливъ себѣ на спину всѣ свои помѣстья, ради этой торжественной поѣздки. И къ чему привело все это тщеславіе? Оно привело къ очень жалкому результату.

Норфолькъ. Съ грустью думаю, что миръ, заключенный между Франціей и нами, не стоитъ такихъ издержекъ.

Бокингэмъ. Каждый, послѣ наступившей ужасной бури почувствовалъ себя вдохновеннымъ, и, не сговариваясь, всѣ рѣшили, что эта буря, похищая подаяніе мира, предвѣщаетъ его внезапный разрывъ.

Норфолькъ. И къ этому дѣло близится, потому что Франція уже нарушила договоръ и наложила запрещеніе на товары нашихъ купцовъ въ Бордо.

Эвергенни. Уже не потому-ли и посолъ не былъ принятъ?

Норфолькъ. Конечно.

Эвергенни. Чудесный мирный договоръ, и къ тому-же купленный столь дорогой цѣной.

Бокингэмъ. И надо прибавить, что все это дѣло было сдѣлано нашимъ почтеннымъ кардиналомъ.

Норфолькъ. Да позволено мнѣ будетъ сказать, что все государство замѣтило ваши личные раздоры съ кардиналомъ. Я-бы посовѣтывалъ вамъ (примите этотъ совѣтъ, какъ идущій отъ сердца; которое желаетъ вамъ самаго прочнаго величія и счастья), — я-бы посовѣтовалъ вамъ обратить должное вниманіе не только на могущество кардинала, но и на его враждебность къ вамъ, а также на то, что его неизмѣримая ненависть ничѣмъ не сдерживается. Вамъ извѣстно, что по природѣ онъ мстителенъ; а я съ своей стороны знаю, что лезвее его меча чрезвычайно заострено; оно длинно и, можно сказать, далеко простирается, а куда не простирается, то онъ туда бросаетъ его. Примите мой совѣтъ, — вы его найдете благодѣтельнымъ. А! вотъ и подводный камень, котораго, какъ я только-что сказалъ, слѣдуетъ вамъ избѣгать.

Входитъ Вольсей (передъ нимъ несутъ кошель); за нимъ слѣдуютъ нѣсколько тѣлохранителей и два секретаря съ бумагами съ рукахъ. Проходя, кардиналъ бросаетъ на Бокингэма, а Бокингэмъ на него взглядъ, полный презрѣнія.

Вольсей. Управитель герцога Бокингэма? А гдѣ его допросъ?

1-й секретарь. Здѣсь, благородный лордъ.

Вольсей. А самъ онъ готовъ?

1-й секретарь. Точно такъ.

Вольсей. Прекрасно, мы и еще, значитъ, кое-что узнаемъ, и Бокингэмъ посбавитъ свою спѣсь (Вольсей и свита уходятъ).

Бокингэмъ. У этой собаки-мясника пасть ядовита, а у меня, къ несчастью, нѣтъ возможности наложить на нее намордникъ; поэтому лучшее — не дразнить эту собаку. Педантство нищаго господствуетъ надъ дворянской кровью.

Норфолькъ. Какъ? неужели вы горячитесь? Испросите у Господа побольше хладнокровія; это — единственное лекарство противъ вашего недуга.

Бокингэмъ. Я увидѣлъ новыя ковы противъ меня въ его взглядахъ. Его взоръ презрительно упалъ на меня, какъ на самый подлый предметъ; въ эту минуту онъ направляетъ противъ меня какой-нибудь ударъ. Онъ отправился къ королю; я послѣдую за нимъ и озадачу его.

Норфолькъ. Остановитесь, милордъ; позвольте вашему гнѣву посовѣтоваться съ вашимъ разумомъ насчетъ того, какъ вы должны поступить. Приходится идти съ самаго начала медленно, когда взбираешься на крутизну. Гнѣвъ — точно горячая лошадь; если ей дать волю, то самая ея пылкость истощитъ ее. Никто въ Англіи не можетъ-быть для меня лучшимъ совѣтчикомъ, чѣмъ вы; такъ будьте же и для самого себя тѣмъ, чѣмъ вы всегда были для вашего друга.

Бокингэмъ. Нѣтъ, я иду къ королю и устами чести принижу дерзость этого негодяя изъ Ипсвича, или-же заявлю, что между людьми нѣтъ неравенства.

Норфолькъ. Подумайте хорошенько. Не разжигайте для вашего врага печи до такой степени, чтобы она могла ожечь и васъ. Благодаря бѣшеной скачкѣ, вы можете перешагнуть черезъ цѣль, къ которой стремитесь, и промахнуться вслѣдствіе слишкомъ большого рвенія. Развѣ вамъ неизвѣстно, что пламя, приподымающее жидкость до краевъ сосуда, хотя повидимому увеличиваетъ количество ея, тѣмъ не менѣе въ дѣйствительности уменьшаетъ? Подумайте хорошенько. Повторяю, во всей Англіи не найдется души, болѣе васъ способной руководить вами, если только сокомъ благоразумія вы потушите или, по крайней мѣрѣ, умѣрите пламя страсти.

Бокингэмъ. Сэръ, благодарю васъ; я послѣдую вашему совѣту; но этотъ негодный нахалъ (говорю о немъ не вслѣдствіе разлива желчи, а вслѣдствіе благороднаго негодованія), подкупленъ и измѣнникъ и я это знаю изъ свѣдѣній и доказательствъ столь-же ясныхъ, какъ ясны источники въ Іюлѣ, когда на днѣ ихъ мы можемъ разсмотрѣть каждую песчинку.

Норфолькъ. Не говорите, что онъ измѣнникъ.

Бокингэмъ. Нѣтъ, я это скажу королю и этому заявленію дамъ твердость скалы. Слушайте, эта святоша-лиса или этотъ волкъ, или оба вмѣстѣ (потому-что въ одинаковой мѣрѣ онъ и хищенъ, и хитеръ, столь же склоненъ ко злу, какъ и искусенъ осуществить его, ибо его душа и его санъ взаимно заражають другъ друга), — такъ вотъ эта святоша-лиса или этотъ волкъ, съ единственною цѣлью блеснуть своимъ величіемъ во Франціи, какъ впрочемъ и здѣсь, посовѣтовалъ королю, нашему повелителю, устроить это свиданіе и заключить этотъ невыгодный союзъ, который поглотилъ столько сокровищъ и затѣмъ лопнулъ, какъ стаканъ, который лопается, когда его вытираютъ.

Норфолькъ. Да это правда, онъ лопнулъ.

Бокингэмъ. Позвольте; послушайте меня, сэръ. Этотъ лукавый кардиналъ какъ хотѣлъ, такъ и составлялъ пункты этого договора, и ему стоило лишь крикнуть: я такъ хочу, — чтобы каждый изъ этихъ пунктовъ былъ утвержденъ; а въ результатѣ — костыль, данный мертвецу. Но вѣдь это сдѣлано нашимъ графомъ-кардиналомъ, а потому прекрасно сдѣлано. Дѣло сдѣлано достойнымъ Вольсеемъ, который не можетъ ошибиться. А теперь посмотримъ на послѣдствія, — и туть-то я, главнымъ образомъ, вижу нѣчто въ родѣ щенка этой старой вѣдьмы, измѣны, — императоръ Карлъ, подъ предлогомъ повидаться съ своей теткой-королевой (потому что это былъ только предлогъ, а въ дѣйствительности онъ пріѣхалъ съ тѣмъ, чтобы снюхаться съ Вольсеемъ) является сюда. Онъ боялся, чтобъ свиданіе между Англіей и Франціей, устанавливая между ними союзъ, не повредило ему, потому что въ этомъ союзѣ скрывались нѣкоторыя опасности, которыя угрожали ему. И вотъ онъ тайно вступаетъ въ переговоры съ кардиналомъ. Въ этомъ я убѣжденъ, потому что я убѣжденъ, что императоръ платилъ, не дожидаясь обѣщаній, такъ что его желаніе было исполнено прежде, чѣмъ оно было заявлено имъ. Но когда, такимъ образомъ, путь былъ расчищенъ и вымощенъ золотомъ, императоръ пожелалъ, чтобы ему было угодно измѣнить политику короля и уничтожить сказанный союзъ. Король долженъ узнать (и скоро онъ узнаетъ это черезъ меня), что кардиналъ торгуетъ по своему усмотрѣнію его честью ради собственной выгоды.

Норфолькъ. Очень сожалѣю, что слышу это о немъ; я-бы желалъ, чтобы относительно этого вы нѣсколько ошибались.

Бокингэмъ. Нѣтъ, я не ошибаюсь ни на одну букву. Я его представляю въ томъ самомъ видѣ, въ какомъ онъ явятся въ дѣйствительности.

Входитъ Брандонъ, предшествуемый капитаномъ стражи и нѣсколькими стражами.

Брандонъ. Капитанъ, исполняйте вашу обязанность.

Капитанъ. Сэръ, герцогъ Бокингэмъ, графъ Герфордскій, Стэффордскій и Нортэмптонскій, именемъ нашего августѣйшаго короля, я арестую тебя какъ государственнаго измѣнника.

Бокингэмъ. Видите, любезный лордъ, стѣна уже упала на меня; я погибну жертвой злыхъ умысловъ и коварства.

Брандонъ. Сожалѣю, что принужденъ быть свидѣтелемъ, какъ вы лишаетесь свободы. По волѣ его свѣтлости вы должны быть оправлены въ Тоуэръ.

Бокингэмъ. Было-бы совершенно излишне защищать мою невинность: на меня легла такая окраска, которая дѣлаетъ черными и самыя бѣлыя мои части. Да исполнится воля Всевышняго въ этомъ, какъ и во всемъ остальномъ. О, лордъ Эбергенни, будьте здоровы!

Брандонъ. Нѣтъ, онъ долженъ сопровождать васъ (къ Эбергенни). Королю угодно, чтобы вы отправились въ Тоуэръ, гдѣ вы узнаете его дальнѣйшее распоряженіе.

Эбергенни. Какъ сказалъ герцогъ, да исполнится воля Всевышняго; я повинуюсь рѣшенію короля.

Брандонъ. Вотъ королевское повелѣніе арестовать лорда Монтекью и захватить духовника герцога, Джона де-ла-Каръ, Джильберта Пека, его канцлера…

Бокингэмъ. Ну, конечно, конечно; вотъ они — члены заговора. Надѣюсь, что нѣтъ другихъ.

Брандонъ. Еще — монахъ Картезіанскаго монастыря.

Бокингэмъ. А! Никлэсъ Гопкинсъ?

Брандонъ. Онъ самый.

Бокингэмъ. Мой управитель — мошенникъ; слишкомъ всемогущій кардиналъ обольстилъ его золотомъ. Моя жизнь же измѣрена. Я — только тѣнь несчастнаго Бокингэма, котораго формы принимаетъ уже эта туча, затмѣвающая мое лучезарное солнце… Прощайте, лорды (Уходятъ).

СЦЕНА II.

Зала совѣта.

Трубы. Входятъ: король Генрихъ, кардиналъ Вольсей, лорды совѣта, сэръ Томасъ Ловель, свита. Король входитъ, облокотясь на плечи кардинала.

Король Генрихъ. Самая жизнь моя и самая лучшая моя любовь благодарятъ васъ за эту великую заботливость. Я находился подъ выстрѣлами убійственнѣйшаго заговора и благодарю васъ, что вы уничтожили его. Позвать этого служителя Бокингэма; мы лично выслушаемъ его показанія; онъ долженъ перечислить по пунктамъ всѣ преступленія своего господина.

Король садится на тронъ; лорды занимаютъ свои мѣста. Кардиналъ помѣщается у ногъ короля, по правую сторону. За сценой раздаются крики: «дорогу королевѣ»! Королева входитъ въ сопровожденіи герцоговъ Норфолька и Соффолька; она преклоняетъ колѣна. Король встаетъ, поднимаетъ ее и помѣщаетъ возлѣ себя.

Королева Екатерина. Нѣтъ, я должна стоять на колѣняхъ, потому что я — просительница.

Король Генрихъ. Встань и садись возлѣ насъ… Не говори намъ половины твоей просьбы, ты имѣешь половину нашей власти. Другая половина, прежде чѣмъ ты ее выскажешь, уже дана тебѣ. Выскажи твою волю и приведи ее въ исполненіе.

Королева Екатерина. Благодарю ваше величество. Чтобы вы любили себя и, въ этой любви, не забывали вашей славы и достоинства вашихъ обязанностей, — вотъ въ чемъ заключается предметъ моей просьбы.

Король Генрихъ. Королева, продолжайте.

Королева Екатерина. Ко мнѣ обращаются многія лица, изъ самыхъ достойныхъ, съ жалобами на то, что ваши подданные испытываютъ жестокія угнетенія. Въ народѣ были разосланы повелѣнія, разбившія сердце ихъ преданности престолу, и хотя вслѣдствіе этого, мой добрый лордъ кардиналъ, ихъ важнѣйшіе упреки, главнымъ образомъ, относятся къ вамъ, какъ къ виновнику этихъ притѣсненій, однако и король, нашъ повелитель (да сохранитъ небо его честь отъ всякаго пятна), не избѣгаетъ непристойныхъ толковъ, которые разрываютъ бока преданности престолу и которыя переходятъ почти въ явный бунтъ.

Норфолькъ. Не только переходятъ, а уже перешли! Вслѣдствіе этихъ новыхъ налоговъ суконщики, не будучи въ состояніи содержать всѣхъ рабочихъ, распустили прядильщиковъ, чесальщиковъ, валяльщиковъ, ткачей, и всѣ они, не имѣя въ рукахъ другого ремесла, вынуждаемые голодомъ и недостаткомъ всякихъ средствъ къ существованію, въ отчаяніи взявъ событіе за рога, находятся всѣ въ полномъ возстаніи и опасность служитъ въ ихъ рядахъ.

Король Генрихъ. Налоги?! Kaкie? Какого рода? Лордъ кардиналъ, вы здѣсь обвиняетесь такъ-же, какъ и мы, — знаете ли вы, что это за налоги?

Вольсей. Государь, мнѣ извѣстна только часть того, что касается всего государства, я только иду въ колоннѣ, гдѣ многіе другіе шагаютъ вмѣстѣ со мной.

Королева Екатерина. Да, милордъ, вамъ извѣстно не болѣе, чѣмъ другимъ, но вы прибѣгаете къ мѣрамъ, которыя извѣстны всѣмъ, мѣрамъ, жестокимъ для всѣхъ тѣхъ, которые никогда не желали бы ихъ знать, но которые, однако, принуждены ихъ знать. Что-же касается до притѣсненій, о которыхъ спрашиваетъ мой повелитель, то они даже для слуха убійственны; ихъ бремя можетъ надломить всякую спину. Говорятъ, что они выдуманы вами. Если это не такъ, то вы претерпѣваете ужасную клевету.

Король Генрихъ. Опять притѣсненіе! Но какого рода притѣсненіе? Объясните мнѣ, наконецъ, въ чемъ дѣло.

Королева Екатерина. Я слишкомъ отваживаюсь злоупотреблять вашимъ терпѣніемъ, но меня ободряетъ обѣщаніе вашего прощенія. Жалобы вашихъ подданныхъ, кажется, заключаются въ учрежденіи комиссій, требующихъ отъ всякаго шестую часть всего имущества, которая должна быть выдана немедленно, безъ всякихъ проволочекъ, а предлогомъ къ этому налогу является война съ Франціей. Это дѣлаетъ дерзкими уста; языки отвергаютъ долгъ, въ охладѣвшихъ сердцахъ мерзнетъ вѣрность престолу; проклятія поселились теперь тамъ, гдѣ прежде жили молитвы, и выходитъ, что всякое сговорчивое послушаніе становится рабомъ каждой раздраженной воли. Я бы желала, чтобъ ваша свѣтлость, не отлагая дѣла, приняла это во вниманіе, потому что важнѣе этого дѣла нѣтъ ничего.

Король Генрихъ. Клянусь жизнью, все это — противъ нашихъ желаній.

Вальсей. Что касается меня, то во всемъ этомъ я только подалъ простой голосъ, и я его подалъ съ просвѣщеннаго одобренія судей. Если-же на меня клевещутъ невѣжественные языки, которые, не зная ни моихъ способностей, ни моей личности, берутся однакоже быть лѣтописцами моихъ дѣйствій, то позвольте мнѣ сказать, что судьба моего положенія — тернистый кустарникъ, черезъ который должна пробираться добродѣтель. Мы не должны останавливаться передъ необходимыми мѣрами изъ боязни навлекать на себя злобныя порицанія, которыя всегда, подобно хищнымъ рыбамъ, слѣдуютъ за вновь спущеннымъ кораблемъ, не пріобрѣтая ничего, кромѣ пустой зависти. Часто то, что мы дѣлаемъ самаго лучшаго, порицается болѣзненными или безтолковыми истолкователями; и также часто самое худое, поражая грубый умъ, провозглашается нашимъ лучшимъ дѣломъ. Еслибы мы остались недѣятельными, изъ боязни, что малѣйшее наше движеніе будетъ осмѣяно или порицаемо, то мы бы приросли къ мѣсту, на которомъ находимся теперь, и сдѣлались бы такъ же неподвижны, какъ статуи.

Король Генрихъ. Дѣла, хорошо обдуманныя, исполненныя тщательно, сами по себѣ исключаютъ эти опасенія. Дѣла-же, совершенно новыя, не имѣвшія примѣровъ прошломъ, въ своихъ послѣдствіяхъ могутъ бить опасны. Имѣется-ля примѣръ такого налога? Я думаю, что такого примѣра не было. Мы не должны отрывать нашихъ подданныхъ отъ нашихъ законовъ и приковывать ихъ къ нашему произволу. Шестая часть каждаго имущества! Такой налогъ приводитъ въ дрожь! Да вѣдь это значитъ, — съ каждаго дерева брать вѣтви, кору и часть ствола, и хотя мы оставляемъ дереву его корни, но при такомъ увѣчьи воздухъ поглотитъ всѣ его соки. Да будетъ немедленно разослано во всѣ графства, о которыхъ идетъ рѣчь, прощеніе всякому, кто возсталъ противъ введенія этого налога. Прошу васъ позаботиться объ этомъ; возлагаю на васъ эту заботу,

Boльсей (тихо секретарю). Одно слово. Отправить въ каждое графство увѣдомленіе о милости и прощеніи короля. Обремененный народъ сильно ропщетъ на меня; распустить слухъ о томъ, что эта отмѣна и это прощеніе вызваны нашимъ заступничествомъ. Вскорѣ вы получите отъ меня новыя распоряженія на этотъ счетъ (Секретарь уходитъ).

Входитъ управитель.

Королева Екатерина. Очень жаль, что герцогъ Бокингэмъ навлекъ на себя ваше неудовольствіе.

Король Генрихъ. Многихъ это огорчаетъ. Этотъ джентльмэнъ весьма ученъ и рѣдкій ораторъ; никого природа не одарила такъ, какъ его; его знанія такъ велики, что онъ можетъ просвѣщать и учить самыхъ великихъ ученыхъ, не прибѣгая ни къ какой чужой помощи. Однако, посмотрите, — когда всѣ эти благороднѣйшіе дары направлены въ дурную сторону, когда душа разъ навсегда извращена, то всѣ эти дары сейчасъ-же принимаютъ формы порока, которые становятся въ десять разъ безобразнѣе, чѣмъ когда-то были прекрасны. Это столь совершенный человѣкъ, поставленный на ряду чудесъ, до такой степени очаровывавшій насъ своею рѣчью, что мы принимали часы за минуты, этотъ человѣкъ, любезная королева, облекъ въ чудовищныя одежды свои дары и сталъ такъ черенъ, какъ если бы его замаралъ самъ адъ. Сядьте подлѣ насъ, и вы услышите (этотъ человѣкъ былъ его повѣреннымъ) вещи, оскорбляющія самую честь… Пускай онъ разскажетъ всѣ тѣ происки, которые онъ уже открылъ намъ, которымъ мы не можемъ приписывать слишкомъ малаго значенія и о которыхъ мы не можемъ слышать слишкомъ долго.

Вольсей. Пойди и разсказывай смѣло все, что, какъ вѣрный подданный, ты узналъ о герцогѣ Бокингэмѣ.

Король Генрихъ. Говори свободно.

Управитель. Во первыхъ, онъ имѣлъ привычку ежедневно заражать свою рѣчь тѣмъ, что если король умретъ безъ потомства, то онъ позаботится о томъ, чтобы скипетръ перешелъ въ его руки. Эти самыя слова я слышалъ, когда онъ говорилъ ихъ своему зятю, лорду Эбергенни, и клялся, что отомститъ кардиналу.

Вольсей. Прошу ваше величество замѣтить весь ужасъ его замысловъ. Не поддерживаемая его желаніями, его воля глубоко враждебна вашей особѣ и угрожаетъ, послѣ васъ, вашимъ друзьямъ.

Королева Екатерина. Просвѣщенный лордъ кардиналъ, будьте снисходительнѣе.

Король Генрихъ. Говори: на чемъ основалъ онъ свои притязанія на корону послѣ нашей смерти? Не слыхалъ-ли ты чего-нибудь на этотъ счетъ?

Управитель. На эту мысль навело его безумное предсказаніе Никлэса Гентона.

Король Генрихъ. Кто такой этотъ Гентонъ?

Управитель. Государь, это — картезіанскій конахъ, его духовникъ, который питалъ его постоянно обѣщаніями верховной власти.

Король Генрихъ. Какъ ты объ этомъ узналъ?

Управитель. Вскорѣ послѣ отъѣзда вашего величества во Францію, герцогъ, находясь въ «Розѣ», въ приходѣ Святого Лаврентія Полтнейскаго, спросилъ меня, что думаютъ въ Лондонѣ о поѣздкѣ во Францію? Я отвѣчалъ, что боятся опаснаго для короля коварства французовъ. Герцогъ сейчасъ же мнѣ сказалъ, что этого дѣйствительно слѣдуетъ бояться, и что могутъ оправдаться слова, сказанныя нѣкіимъ святымъ монахомъ. "Часто, — прибавилъ онъ, — этотъ монахъ присылалъ ко мнѣ съ просьбой, чтобы я позволилъ моему капеллану Джону Де-ла-Кару выслушать отъ него нѣкоторое важное сообщеніе. И вотъ, подъ видомъ исповѣди, потребовавъ отъ капеллана торжественной клятвы, что то, что онъ скажетъ, не будетъ передано ни одному живому существу, за исключеніемъ меня, этотъ монахъ, послѣ нѣкоторыхъ оговорокъ, сказалъ: «ни король, ни его потомство не будутъ процвѣтать (скажи это герцогу); посовѣтуй ему заслужить любовь народа; герцогъ будетъ править Англіей».

Королева Екатерина. Если я хорошо тебя припоминаю, ты былъ управителемъ герцога и ты лишился этого мѣста вслѣдствіе жалобъ фермеровъ. Остерегайся обвинить по злобѣ благороднаго человѣка и погубить свою душу, еще болѣе благородную. Остерегайся, говорю тебѣ; да, сердечно прошу тебя.

Король Генрихъ. Оставь его… Продолжай.

Управитель. Кладу руку на сердце: я буду говорить только истину. Я сказалъ герцогу, что монахъ могъ быть обманываемъ дьявольскими внушеніями, что было бы опасно для него думать объ этомъ, что эти мысли могутъ его натолкнуть на какой-нибудь замыселъ, который, если онъ увлечетъ его, можетъ быть приведенъ въ исполненіе. Онъ отвѣчалъ: «Какія глупости! Это не можетъ мнѣ повредить!» И затѣмъ прибавилъ, что если бы король не оправился отъ своей послѣдней болѣзни, то головы кардинала и сэра Томаса Довеля навѣрное не уцѣлѣли бы.

Король Генрихъ. Какая злоба! Сколько коварства въ этомъ человѣкѣ! Можешь-ли ты сообщить намъ еще что-нибудь?

Управитель. Да, государь.

Король Генрихъ. Ну, такъ продолжай.

Управитель. Будучи въ Гринвичѣ когда ваше величество сдѣлали выговоръ герцогу по поводу сэра Вильяма Бломеръ…

Король Генрихъ. Да, я помню это обстоятельство; хотя этотъ Бломеръ находился у меня на службѣ, герцогъ взялъ его къ себѣ. Но продолжай: что же потомъ?

Управитель. «Если бы, — воскликнулъ онъ, — за это я былъ отправленъ въ Тоуэръ, то я все-таки думаю, сдѣлалъ бы то, что замышлялъ сдѣлать мой отецъ противъ Ричарда, похитителя престола: находясь въ Сольсбери, онъ просилъ аудіенціи у Ричарда и, если бы былъ принятъ, то онъ, подъ видомъ покорности, вонзилъ бы свой кинжалъ въ его грудь»

Королева Екатерина. Какой чудовищный измѣнникъ!

Вольсей. Спрашиваю теперь, государыня, можетъ-ли ваше величество чувствовать себя въ безопасности, и можетъ-ли этотъ человѣкъ не быть въ тюрьмѣ?

Королева Екатерина. Господь устроитъ все къ лучшему.

Король Генрихъ. У тебя есть еще кое-что сообщить намъ? Продолжай.

Управитель. Сказавъ о герцогѣ, своемъ отцѣ, и о кинжалѣ, онъ весь выпрямился, положилъ одну руку на свой мечъ, другую — на грудь; поднявъ глаза, онъ произнесъ страшную клятву, которая означала, что если съ нимъ поступятъ дурно, то онъ превзойдетъ своего отца на столько, на сколько исполненіе задуманнаго предпріятія превосходитъ несбывшееся намѣреніе.

Король Генрихъ. Такъ вотъ его цѣль! Вонзить въ нашу грудь кинжалъ! Но онъ арестованъ; судите его немедленно; если онъ можетъ найти прощеніе въ законѣ, — пусть будетъ такъ; если не найдетъ, — пусть не ищетъ прощенія въ насъ. Клянусь днемъ и ночью, это — величайшій преступникъ! (Уходятъ).

СЦЕНА III.

Комната во дворцѣ.

Входятъ: лордъ Камергеръ и лордъ Сэндсъ.

Лордъ Камергеръ. Неужели чары Франціи заставляютъ людей прибѣгать къ такимъ страннымъ нарядамъ?

Сэндсъ. Новые люди, какъ бы они ни были смѣшны, какъ бы ни были неприличны, всегда найдутъ послѣдователей.

Лордъ Камергеръ. Насколько я могъ замѣтить, всѣ выгоды извлеченныя нашими англичанами изъ этой поѣздки, ограничиваются двумя или тремя гримасами, но за то гримасы эти забавны, потому что, когда они ихъ дѣлаютъ, мы можемъ побожиться, что ихъ носы были совѣтниками Пепине или Клотара, — такъ величественно они вздергиваютъ ихъ.

Сэндсъ. У нихъ и ноги новыя, но хромыя; кто прежде на видалъ, какъ они ходятъ, подумаетъ, что всѣ они — въ шпатѣ.

Лордъ Камергеръ. Чортъ возьми, любезный лордъ, ихъ платья имѣютъ такой языческій покрой, что навѣрное можно сказать, что они износили все свое христіанство…Что новаго, сэръ Ловель?

Входитъ сэръ Томасъ Ловель.

Ловель. Право, любезный лордъ, я знаю только, что новый указъ прибитъ къ дворцовымъ воротамъ.

Лордъ Камергеръ. Относительно чего?

Ловель. Относительно преобразованія нашихъ щеголеватыхъ путешественниковъ, наполняющихъ дворъ ссорами, болтовней и портными.

Лордъ Камергеръ. Очень радъ, теперь можно просить этихъ господъ согласиться, что англійскій придворный даже и не побывавъ въ Луврѣ, можетъ не быть лишенъ здраваго смысла.

Ловель. Теперь имъ приходится (такъ требуетъ указъ), оставить всѣ остатки шутовства и перья, привезенныя ими изъ Франціи, также какъ и всѣ свои почтенныя привычки глупости, усвоенныя ими, какъ то дуэли и фейерверки; должны перестать подсмѣиваться надъ людьми, которые гораздо достойнѣе ихъ, съ высоты ихъ чужеземной мудрости; они должны отказаться начисто отъ страсти къ игрѣ въ мячи и къ длиннымъ чулкамъ, къ пузырчатому нижнему платью и къ подобнымъ же новшествамъ, и вообще должны вести себя какъ приличествуетъ порядочнымъ людямъ; или, въ противномъ случаѣ, они должны забрать свои пожитки и отправиться къ своимъ прежнимъ шутамъ. Тамъ, я думаю, они могутъ cum privilegio изнашивать то, что имъ еще остается отъ ихъ шутовства, и быть посмѣшищемъ.

Сэндсъ. Дѣйствительно, лекарство имъ необходимо; ихъ, болѣзнь заразительна.

Лордъ Камергеръ. Но какая потеря для нашихъ дамъ: онѣ лишатся этихъ нарядныхъ хвастуновъ!

Ловель. О, конечно, не обойдется безъ истиннаго горя, господа. Эти лукавые сыновья потаскухъ обладаютъ удивительнѣйшей способностью заставлять дамъ спотыкаться. Въ этомъ случаѣ нѣтъ ничего лучше, какъ французская пѣсенка и скрипка!

Сэндсъ. Къ чорту ихъ скрипку! Я очень радъ, что они убираются отсюда, потому-что вѣрить въ ихъ исправленіе рѣшительно нелѣпо. Теперь честный провинціальный лордъ, какъ я, напримѣръ, столько времени не допускаемый къ игрѣ, можетъ затянуть свою безъискуственную пѣсенку и заставить себя послушать часъ — другой, и, клянусь Богоматерію, какъ музыкантъ, онъ не ударитъ лицомъ въ грязь.

Лордъ Камергеръ. Чудесно, лордъ Сэндсъ. Вы, должно быть, еще не потеряли молочныхъ зубовъ.

Сэндсъ. Да, любезный лордъ, и я ихъ не потеряю, пока во рту у меня будетъ хоть одинъ корешокъ,

Лордъ Камергеръ. Куда это вы направились, сэръ Томасъ?

Ловель. Къ кардиналу; да и вы тоже приглашены.

Лордъ Камергеръ. Ахъ, да, правда. Сегодня у него ужинъ, великолѣпный ужинъ. Лордовъ и лэди будетъ множество. Могу васъ увѣрить, тамъ будутъ красавицы всего государства.

Ловель. У этого прелата сердце, по истинѣ, щедрое, а рука его такъ же плодоносна, какъ и почва, питающая насъ: его роса на все нисходитъ.

Лордъ Камергеръ. Безъ всякаго сомнѣнія, онъ щедръ; нужно быть злоязычнымъ, чтобы сказать противное.

Сэндсъ. Онъ можетъ быть щедрымъ, — есть съ чего; въ немъ бережливость была-бы грѣхомъ болѣе гнуснымъ, чѣмъ ересь. Люди его положенія должны быть самыми щедрыми; вѣдь они на то и поставлены, чтобы давать примѣръ.

Лордъ Камергеръ. Конечно, такъ, но немногіе въ наше время показываютъ такой великій примѣръ. Моя лодка ожидаетъ меня. Ваше лордство будетъ меня сопровождать… Ѣдемте, сэръ Томасъ, а то, пожалуй, запоздаемъ, а этого мнѣ бы не хотѣлось, потому-что сэръ Генри Гильдфордъ и я назначены быть надзирателями на праздникѣ.

Сэндсъ. Къ вашимъ услугамъ! (Уходитъ).

СЦЕНА IV.

Пріемная зала въ Іоркскомъ дворцѣ.

Трубы. Небольшой столъ подъ балдахиномъ для кардинала; болѣе длинный столъ для гостей. Въ одну дверь входитъ Анна Болленъ и нѣсколько лордовъ, лэди и нѣсколько знатныхъ дамъ, въ качествѣ гостей; въ другую дверь — сэръ Генри Гильдфордъ.

Гидьдфордъ. Прекрасныя лэди, его свѣтлость привѣтствуетъ васъ. Эту ночь онъ посвящаетъ свѣтлой радости и вамъ; онъ надѣется, что никто изъ этого благороднаго собранія не принесъ съ собой заботъ извнѣ; прежде всего онъ-бы желалъ, чтобы всѣ были такъ веселы, какъ могутъ сдѣлать веселыми хорошее общество, хорошее вино и радушный пріемъ.

Входятъ лордъ Камергеръ, лордъ Сэндсъ и сэръ Томась Ловель.

О, любезный лордъ, вы запоздали! одна лишь мысль объ этомъ прекрасномъ обществѣ придала мнѣ крылья.

Лордъ Камергеръ. Вы молоды, сэръ Генри Гильдфордъ.

Сэндсъ. Сэръ Томасъ Ловель, еслибы кардиналъ имѣлъ хотя бы вдвое меньше мірскихъ помысловъ, чѣмъ я имѣлъ ихъ, то многимъ изъ этихъ дамъ, до ихъ отхода ко сну, былъ-бы предложенъ такой увлекательный десертъ, что онъ понравился-бы имъ больше всего другого. Клянусь жизнію, вотъ блестящее собраніе красавицъ!

Ловель. Ахъ, любезный лордъ! еслибы вы могли-быть сегодня духовникомъ одной или двухъ изъ этихъ дамъ!

Сэндсъ. О, да, я-бы хотѣлъ быть ихъ духовникомъ; я-бы назначалъ имъ самое легкое наказаніе!

Ловель. Легкое?

Сзндсъ. Да, такое легкое, какое можетъ доставить пуховое ложе.

Лордъ Камергеръ. Прекрасныя леди, не угодно ли вамъ садиться? Сэръ Гарри, станьте на этой сторонѣ; я-же позабочусь объ этой. Его свѣтлость сейчасъ появится… Нѣтъ, вы не должны мерзнуть; двѣ дамы рядомъ — вѣдь это холодъ. Лордъ Сендсъ, съ вами онѣ не будутъ скучать. Прошу васъ, сядьте между этими дамами.

Сэндсъ. Надѣюсь. Позвольте поблагодарить вашу свѣтлость… Съ вашего позволенія, прекрасныя дамы (Садится между Анною Болленъ и другой лэди). Если вы замѣтите, что я начинаю бредить, — простите меня; это я унаслѣдовалъ отъ отца.

Анна. А развѣ отецъ вашъ былъ помѣшанъ?

Сэндсъ. О, да, помѣшанъ, совершенно помѣшанъ, и именно въ любви, но онъ не кусался; совсѣмъ, какъ я; онъ цѣловалъ разъ двадцать, не переводя духа (Цѣлуетъ ее).

Лордъ Камергеръ. Прекрасно сказано, любезный лордъ. Теперь всѣ размѣщены какъ слѣдуетъ… Джентльмэны, вы будете наказаны, если эти прекрасныя лэди будутъ недовольны вами.

Сэндсъ. Что касается меня — не безпокойтесь; только не мѣшайте мнѣ.

Трубы. Входитъ кардиналъ Вольсей со свитой; садится на свое мѣсто.

Вольсей. Привѣтствую васъ, дорогіе гости: кто изъ благородныхъ лэди или джентльмэновъ не будетъ отъ души веселиться, — тотъ не изъ числа друзей моихъ. А вотъ и подтвержденіе моего привѣта: ваше здоровье (Пьетъ.).

Сэндсъ. Ваша свѣтлость такъ привѣтливы. Прикажите мнѣ дать кубокъ, который-бы вмѣстилъ въ себѣ всю благодарность; онъ избавитъ меня отъ лишнихъ словъ.

Вольсей. Лордъ Сэндсъ, благодарю васъ; займите вашихъ сосѣдокъ. Лэди, вы не веселы. Кто виноватъ изъ васъ, джентльмэны?

Сэндсъ. Прежде всего, красное вино должно зарумянить ихъ прекрасныя щечки, благородный лордъ. Тогда и онѣ заговорятъ, да еще такъ, что повергнутъ насъ въ безмолвіе.

Анна. Вы веселый собесѣдникъ, любезный лордъ Сэндсъ.

Сэндсъ. Да, когда веду свою игру. Теперь я обращаюсь съ вамъ, прекрасная лэди: я пью, и вы должны отвѣтить мнѣ, потому что дѣло касается кое-чего такого…

Анна. Что вы не можете мнѣ показать?

Сэндсъ. Развѣ не говорилъ я вашей свѣтлости, что онѣ сейчасъ-же заговорятъ?

(Трубы и барабаны за сценой. Пушечные выстрѣлы).

Вольсей. Что это такое?

Лордъ-камергеръ. Узнайте (Уходитъ одинъ изъ служителей).