Bebé (Шапир) — ДО

I.

— Погоди, погоди чуточку, Варя… Я кончаю! Ты должна прочитать.

— Bébé, душечка, брось!.. Увѣряю тебя, это невозможно!!

— А я говорю, что возможно… Вотъ! Этого совершенно довольно…

Молодая женщина, присѣвшая на кончикъ стула передъ письменнымъ столомъ, быстро поднялась на ноги и съ торжествующей улыбкой протянула своей собесѣдницѣ листокъ почтовой бумаги.

Та, которую звали Варей, нерѣшительно заглянула въ него. Она стояла въ шляпкѣ и въ перчаткахъ. Больше часа прошло съ той минуты, какъ она начала прощаться.

«Милый Пьеръ! Твоей Bébé необходимо, необходимо денегъ. Только очень много, такъ много, что я даже боюсь! Но вѣдь ты мнѣ повѣришь, что на этотъ разъ это очень, очень серьезно и ужасно какъ важно? И, неправда ли, мой принцъ будетъ такъ великодушенъ, что не станетъ допрашивать, зачѣмъ онѣ понадобились мнѣ? Я не могу сказать, потому что это не для меня, но я дала честное слово, что завтра въ двѣнадцать часовъ будутъ двѣ тысячи».

Bébé улыбалась, а разстроенное лицо Вари мучительно краснѣло.

…Какая странная записка!.. и когда въ сущности вовсе нельзя просить — всѣ говорятъ, что дѣла Жарцева очень разстроены… Одна Bébé ничего не понимаетъ и не хочетъ стать когда-нибудь разумной женщиной.

Но деньги нужны Вари до отчаянія!.. Записка дрожитъ у нея въ рукѣ, точно колеблемая вихремъ ея мятежныхъ думъ. Конечно, она знала слухъ о запутанныхъ дѣлахъ Жарцева, когда ѣхала сюда… подѣлиться своимъ горемъ съ Bébé. Она горячо протестовала, она уговаривала кузину ни въ какомъ случаѣ не просить этихъ денегъ у мужа для нея… но однако она больше часа простояла въ шляпкѣ.

…Вѣдь ея судьба зависитъ отъ этихъ двухъ тысячъ! Наконецъ, если нельзя, то Жарцевъ откажетъ, и ничего больше. Въ сущности, это деньги Bébé, и она имѣетъ право… Но, разумѣется, поэтому именно Жарцеву будетъ трудно отказать… Боже мой, да кто же можетъ знать чужія дѣла?! Вѣдь Bébé все-таки не ребенокъ, а она и не заикается ни о какомъ разореніи!..

И Варя, десять разъ добросовѣстно повторившая въ этотъ вечеръ, что нельзя требовать у Жарцева такой большой суммы — сжимала теперь въ рукѣ почтовый листокъ съ жгучимъ сознаніемъ, что онъ представляетъ тѣ двѣ тысячи, отъ которыхъ зависитъ блаженство ея жизни…

Еслибъ отъ этихъ денегъ зависѣло какое-нибудь обыденное благополучіе — отъ нихъ не такъ трудно было бы отказаться. Обыденное благополучіе всегда какъ-нибудь да устраивается; никто не умираетъ отъ голода и не замерзаетъ отъ холода, потому что всегда отыщется кто-нибудь, чья обязанность придти на помощь. Но только одна легкомысленная и добрая Bébé Жарцева, готова взять на себя устроить чужое блаженство. Неужели она должна добровольно отказаться отъ этой единственной возможности завтра же сѣсть въ вагонъ — вырваться изъ постылой жизни на встрѣчу любви и счастію?!.. Какія-нибудь двѣ тысячи — и онѣ въ рукахъ!

Да, еслибъ дѣло шло не о блаженствѣ, а о чемъ угодно другомъ, Варя, не задумываясь, разорвала бы этотъ листокъ. Она нерѣшительно протянула его обратно кузинѣ, и лицо ея сдѣлалось совсѣмъ, совсѣмъ жалкое…

— Завтра въ двѣнадцать часовъ можешь заѣхать за твоими двумя тысячами, — проговорила съ апломбомъ Bébé и обвела возбужденнымъ взглядомъ свой будуаръ. — Вотъ только не знаю, какъ бы лучше сдѣлать, чтобы Пьеръ увидѣлъ записку, какъ только вернется? Онъ не звонитъ — у него ключъ. Можетъ быть онъ вовсе не зайдетъ въ кабинетъ. А! une idée!!

Она радостно бросилась къ маленькому мозаиковому столику на бронзовой ножкѣ, сбросила съ него какую-то книгу и съ нѣкоторымъ усиліемъ, — воздушный столикъ оказался довольно увѣсистымъ, — перенесла его на самую середину комнаты; она положила свою записку на столъ и улыбаясь отошла на нѣсколько шаговъ, чтобы полюбоваться эффектомъ.

Разумѣется, стола съ запиской, какъ разъ въ центрѣ комнаты, невозможно было бы не замѣтить. Bébé прибавила огня въ лампѣ и сказала, что она оставитъ дверь будуара открытой. Пьеръ увидитъ огонь и сейчасъ же испугается, что она не спитъ; но она ляжетъ, потому что онъ всегда огорчается, если она поздно ждетъ его.

Варя, какъ-будто пристыженная, подошла проститься.

Черезъ нѣсколько минутъ проворныя ножки почти бѣгомъ несли ее внизъ по лѣстницѣ.

Проводивъ гостью, Жарцева дѣйствительно сейчасъ же прошла къ себѣ въ спальню, раздумывая надъ этимъ приключеніемъ — внезапнымъ появленіемъ кузины Вари въ десять часовъ вечера и ея патетическимъ разсказомъ, обильно политымъ страстными слезами. Кого въ двадцать пять лѣтъ не взбудоражитъ живой романъ съ страдающей героиней, безумно влюбленнымъ героемъ и небеснымъ блаженствомъ, для котораго не хватаетъ всего только какихъ-нибудь двухъ тысячъ рублей?..

Сердце Bébé билось частыми и сильными ударами. Она больше не думала объ обѣщанныхъ деньгахъ, потому что никогда о деньгахъ не думала дольше, чѣмъ это неизбѣжно — но самая фантазія устроить чье-то запретное блаженство была слишкомъ необычайна. Вокругъ нея какъ-будто осталась атмосфера страсти, героизма и ревности, какою окружена была хорошенькая Варя… Разгоряченная мысль не могла сразу улечься, кровь быстрѣе переливалась въ красивомъ тѣлѣ. Хотѣлось и собственную жизнь почувствовать какъ-нибудь полнѣе, напряженнѣе…

Но совершенно счастливая жизнь похожа на, бѣлый лучъ — въ ней слиты гармонически всѣ оттѣнки, и ни одного изъ нихъ нельзя усилить по произволу. Пьеръ не могъ бы быть лучше, чѣмъ онъ есть, и онъ не могъ обожать нѣжнѣе свою балованную красотку-Bebé. Маленькій Пьерчикъ и его крохотная сестренка не могутъ больше походитъ на херувимовъ, а еслибъ херувимовъ было не двое, а четверо, то это было бы гораздо хуже во многихъ отношеніяхъ. Расходившейся фантазіи нечего дѣлать съ незыблимыми основами жизни и она поневолѣ принуждена кружиться среди мелочей и пустяковъ, гдѣ остается хоть какой-нибудь просторъ для произвола.

За послѣдніе два года Bébé начала что-то очень ужъ много фантазировать, подталкиваемая какой-то безпокойной энергіей. Ей дѣлается скучно, когда нечего «предпринимать», какъ дразнитъ ее, посмѣиваясь, Пьеръ… Maman называетъ ее мотовкой, а кузины Стояновы (Варя тоже Стоянова, но она милѣе ихъ всѣхъ) всегда такъ язвительно восхищаются ея изящными, вкусами, какъ-будто дѣло вовсе не въ ея вкусѣ и пониманіи, а единственно только въ томъ, что у нея больше денегъ, нежели у нихъ… Ну, Богъ съ ними — онѣ просто завидуютъ! Она сознаетъ, что ей можно завидовать и потому охотно прощаетъ маленькія шпильки.

«Предпринимать» что-нибудь ужасно весело. Приключеніе съ Варей застало ея счастливую кузину какъ разъ въ разгаръ одной изъ подобныхъ затѣй: черезъ два дня рожденіе Пьера и ему готовится грандіозный сюрпризъ. Въ утро этого дня Петръ Алексѣевичъ не найдетъ больше стараго кабинета — все до послѣдней вещи (за исключеніемъ письменнаго стола, до котораго строжайше запрещено дотрогиваться) куплено и заказано новое, и въ самомъ что ни на есть солидно-модно-дорогомъ вкусѣ. Это наполнило цѣлый мѣсяцъ увлекательными хлопотами и волненіями. Все готово и вышло просто безподобно! За ночь старая меблировка будетъ замѣнена новою, а стѣны кабинета затянутся вмѣсто обой — матеріей. Въ этой матеріи на стѣнахъ и заключается самый главный шикъ, и только это одно не перестаетъ еще волновать Bébé: успѣютъ ли обойщики сдѣлать все въ одну ночь? Они клянутся, что успѣютъ, но вѣдь головы съ нихъ не снимешь, если и выйдетъ какая-нибудь задержка — но тогда ужъ половина эффекта потеряна!

Какъ ни занимателенъ былъ романъ Вари, но черезъ часъ Bébé уже вовсе не думала о томъ, что она совершенно неожиданно поспособствовала какому-то роковому перевороту; она вся ушла въ свой кабинетъ и мысленно рисовала себѣ затѣйливыя комбинаціи модныхъ оттѣнковъ и фасоновъ… Всего милѣе, что Пьеру даже и не снится ничего подобнаго, и все будетъ исполнено съ такой феерической быстротой! О, онъ пойметъ, сколько она надъ этимъ хлопотала, трудилась и волновалась!.. Немножко поморщится, что дорого… (ужасно какъ дорого, потому что все заграничное и многое модели) — но впрочемъ она даже и не пыталась еще подводить итоговъ. И какъ-разъ въ это же время понадобились двѣ тысячи для Вари! Очевидно, ей придется теперь тратить какъ можно меньше до конца года — ничего, кромѣ самаго необходимаго. Карету придется не мѣнять, хоть Пьеръ далъ слово еще весною… Ну, дѣлать нечего, покатаются и въ старой до будущаго года и елку дѣтямъ можно сдѣлать на этотъ разъ поскромнѣе… Однимъ словомъ, она будетъ усердно экономничать.

Но при мысли объ экономіи въ головѣ совершенно непроизвольно выскочила новая и уже совершенно готовенькая затѣя, робко скрывающаяся до поры до времени въ области фантазіи. Увы, это только для будущаго года!.. Однако никакъ нельзя отказать себѣ въ невинномъ удовольствіи помечтать. Удивительно, какъ вкусы быстро изощряются, а размѣры растутъ сами собою: теперь это уже не какія-нибудь отдѣльныя вещи, а не иначе какъ цѣлыя комнаты, вся обстановка. Всякая новинка оживляетъ на нѣкоторое время, и по крайней мѣрѣ ей есть надъ чѣмъ хлопотать: она что-нибудь дѣлаетъ, она не только наряжается, любуется на своихъ дѣтей и занимаетъ гостей…

Bébé лежитъ въ постели въ очень пріятномъ состояніи послѣ хлопотливаго дня и всѣхъ неожиданныхъ волненій. Такъ какъ у нея нѣтъ никакой серьезной запретной мечты, то роль эту исполняютъ маленькія секретныя фантазіи. На этотъ разъ мечта Bébé — голубая. Голубая спальня-палатка. Непремѣнно голубая съ бѣлымъ, и непремѣнно палаткой — полосатая матерія, затягивающая въ одно стѣны и потолокъ… Непремѣнно тоже и потолокъ! Bébé теперь въ полосѣ матерчатыхъ стѣнъ, и рѣшительно ничто другое ей не нравится. Спальня у нея очень нарядная и совсѣмъ еще свѣженькая, и она когда-то очень восхищала ее. Но голубая палатка, хотя бы даже и изъ дешевой матеріи, совершенно вытѣснила уже драгоцѣнный помпадуръ, имѣющій тотъ несомнѣнный порокъ, что здѣсь не къ чему приложить своей творческой фантазіи.

Только въ два часа Bébé сладко заснула наконецъ въ своей голубой палаткѣ.

Жарцевъ взглянулъ на часы и вскочилъ съ дивана.

Не унизительно-ли цѣлый часъ ждать передъ этимъ накрытымъ столомъ, съ пылающимъ огромнымъ канделябромъ, наполнявшимъ отдѣльный кабинетъ назойливымъ свѣтомъ, отъ котораго некуда спрятаться! А giorno хорошо для благополучныхъ лицъ. Двѣ матовыя лампы на стѣнахъ и девять свѣчей пирамидой безпощадно выдаютъ тревожный жаръ глазъ и несносную дрожь въ лѣвомъ углу рта. Въ ощущеніи есть что-то принижающее, точно воплощеніе безсилія… Небось, не дрожала губа, пока шло все какъ по маслу!.. румянецъ былъ на щекахъ, а аппетитъ такой, что бывало по два раза въ утро завернешь куда-нибудь перекусить. Сегодня всячески видъ дѣлалъ, что обѣдаетъ, а вотъ накрытый столъ съ приготовленной тончайшей закуской прямо отвратителенъ. Въ кабинетѣ духота, по но спинѣ нѣтъ-нѣтъ и пробѣжитъ холодная струйка, пронизывая легкимъ болевымъ ощущеніемъ горячую кожу…

Свинья Кожухинъ — честное слово давалъ! Пріѣдетъ. Подождешь — и не часъ, а два и три, кабы, по счастію, не ночь на дворѣ. Давно кончилось общее собраніе. Заболтался, заѣхалъ еще пожалуй куда-нибудь. Не бѣда, подождетъ! не шевельнется изъ кабинета, успѣвшаго пропахнуть сырами, копченіями и соленіями до противнаго ощущенія, похожаго на тошноту.,

Жарцевъ подошелъ къ окну, раздвинулъ гардину и нѣсколько минутъ смотрѣлъ на освѣщенную улицу, съ движущимися темными фигурами. Мельканіе фигуръ заставляло безсознательно приглядываться. Вдругъ онъ замѣтилъ, что усиленно вытягиваетъ шею, чтобы видѣть сани, останавливающіяся у подъѣзда. Это его взорвало. Онъ круто повернулъ назадъ, къ столу, налилъ рюмку коньяку и опрокинулъ въ ротъ. Но прежде чѣмъ онъ успѣлъ поставить обратно пустую рюмку — дверь распахнулась, и въ комнату проворно вошелъ невысокій, широкоплечій блондинъ, съ рыжеватымъ отливомъ усовъ и густой круглой бороды.

— Уличенъ! — флагранделитнѣйшимъ манеромъ уличенъ!!! ха-ха-ха расхохотался онъ сочнымъ баритономъ и развелъ короткими руками, съ ярко сверкнувшимъ перстнемъ.

Жарцевъ вдругъ почувствовалъ, что у него перестала дрожать губа, и вмѣстѣ съ пріятной теплотой отъ коньяка разливается что-то похожее на успокоеніе. Онъ вытеръ салфеткой губы и, посмѣиваясь въ тонъ Кожухину, пошелъ ему навстрѣчу.

— Заморилъ?? не ругай, пожалуйста! Просто одолѣли два липкихъ провинціала, едва-едва выцарапался… Парламентъ нашъ затянулся: вопили, галдѣли, жестикулировали, забористыми словечками баловались — а въ концѣ концовъ, какъ водится, завернули покорно въ заранѣе уготованный загонъ… Уфъ, усталъ!!!

Онъ бухнулся на стулъ и положилъ на свободный рядомъ свою шляпу и свернутый портфель. Яркій свѣтъ канделябра заигралъ на его свѣжихъ щекахъ, въ золотистыхъ волосахъ и блестящихъ влажныхъ глазахъ; заигралъ также въ брилліантовой булавкѣ галстуха и въ крупныхъ запонкахъ бѣлоснѣжной рубашки. Онъ наклонилъ голову и, разглаживая рукой бороду, обвелъ ласковымъ взглядомъ столъ и потянулъ носомъ.

— Ништо… балыкъ, повидимому, годится! Будь хозяиномъ, попоштуй, почтеннѣйшій Петръ Алексѣевичъ… Давненько мы такъ вдвоемъ не закусывали!

— Тебѣ чего? коньяку? — спросилъ Жарцевъ.

— Э, нѣтъ, братецъ — все по порядку. Очищенной рассейской. Только вотъ что — позвони, тебѣ ближе. Пусть намъ бальзамцу подадутъ. Нѣмецъ шельма — такую штуку придумалъ, что духъ занимается, а кличку пустилъ самую невинную… Ты не употребляешь? — спросилъ онъ, подливъ себѣ въ рюмку зеленоватой жидкости и передавая бутылку Жарцеву.

Изъ аппетитно улыбающихся глазъ неожиданно вылетѣлъ острый взглядъ и быстро охватилъ напряженное лицо Петра Алексѣевича.

— Нѣтъ, я коньякъ.

— Помнится, ты не дуракъ былъ выпить, — не знаю какъ нынче? Впрочемъ нашему брату, дѣловому человѣку, нельзя безъ этого. Печку не раскалишь безъ дровъ, а въ холодной печи ни черта не состряпаешь… Ха-ха, такъ, что-ли? Ну, да ты, какъ талантливый поваръ, долженъ самъ знать это!

У Жарцева потемнѣли глаза, и губу опять дергало.

— Это не насмѣшка, надѣюсь? — выговорилъ онъ перехваченнымъ голосомъ и уже безъ всякой уклончивости повернулъ къ пріятелю свое блѣдное лицо.

Кожухинъ ѣлъ ложкой свѣжую икру, вкусно двигая розовыми губами. Онъ отмахнулся свободной рукой и мотнулъ головой всторону.

— Нѣтъ, ужъ мы безъ праздныхъ рѣчей обойдемся, Жарцевъ, — заговорилъ онъ дружески при первой возможности. — Видишь-ли, часъ поздній… Не приступить-ли прямо къ дѣлу? а? Я люблю за ѣдой о дѣлѣ говорить. Легче переваривается — дѣло, я разумѣю; желудка моего, благодареніе Богу, никакія дѣла испортить не въ состояніи.

Ѣсть было противно. Еще противнѣе смотрѣть, какъ ѣлъ Кожухинъ, проворно и развязно, точно красуясь безцеремонными звуками сочнаго рта и размашистыми движеніями маленькихъ бѣлыхъ рукъ, съ крупнымъ рубиномъ, сверкавшимъ точно капля алой крови.

Жарцевъ, сдвинувъ брови, выслушалъ предложеніе «приступить» теперь-же. Вершить дѣла за накрытымъ столомъ — казалось-бы, чего лучше и не требуется! Хорошо знакомъ ему мощный подъемъ энергіи, связанный съ возліяніями, когда мозговая работа неудержимо клонитъ все въ положительную сторону; когда напрягается до высшаго градуса радостная способность быстро находить удачные исходы, открывать невидимыя возможности и создавать счастливыя комбинаціи; когда разожженъ во всю жуткій задоръ помѣряться силами со всей массой трудностей и осложненій, для того чтобы вырвать побѣдоносно блестящую звѣздочку удачи изъ тусклаго хаоса дѣловой сутолоки…

Да, конечно, Жарцеву больше чѣмъ кому-нибудь свойственъ былъ именно такой диллетантскій способъ дѣятельности — но въ эту минуту между его внутреннимъ настроеніемъ и старыми, привычными пріемами стояло что-то новое, гнетущее… То, что Кожухинъ расположенъ былъ «переварить» наилегчайшимъ для себя способомъ за порціей устрицъ, для собесѣдника его перестало быть дѣломъ изъ разряда тѣхъ многихъ дѣлъ, которыя въ нѣсколько лѣтъ создали ему шумную репутацію смѣлаго и талантливаго афериста. Это уже не «дѣло» — а судьба его Bébé и двухъ херувимовъ. Это — завтрашній день, открывающійся передъ нимъ въ видѣ черной пропасти, готовой поглотить свѣтлое гнѣздышко съ безпечно щебещущими пташками. Это — честь его имени, будущность его милыхъ — его жизнь или смерть.

Жарцевъ налилъ себѣ коньяку. Горлышко бутылки звякнуло о край рюмки въ его вздрагивавшей рукѣ.

Еслибъ въ комнатѣ было не такъ ужасно свѣтло, горѣлъ каминъ… Еслибъ не было этого накрытаго стола, заваленнаго всевозможной ѣдой для одного человѣка… Еслибъ онъ не видѣлъ такъ близко передъ собою цвѣтущаго лица милліонера Кожухина, съ его перстнями и запонками, живо напоминавшаго однако розоваго, упитаннаго гимназиста, списывавшаго когда-то уроки изъ его тетрадокъ и отвѣчавшаго въ классѣ не иначе, какъ при его благосклонномъ участіи. Въ ученическихъ тетрадкахъ и классныхъ исторіяхъ было что-то унизительное въ связи съ этимъ ужиномъ, стоившимъ такихъ трудовъ! Кожухинъ «весь въ расходѣ» отъ утра и до ночи. Дядюшкины милліоны, не такъ давно прилившіе къ солидному отцовскому состоянію, подняли его выше береговъ, какъ поднимаетъ рѣку внезапно прорвавшаяся плотина. Дѣло, рѣшающее вопросъ жизни или смерти Жарцева, не больше какъ ничтожная щепка для глубокаго потока, свободно проносящагося надъ опасными порогами.

Жарцевъ проглотилъ свой коньякъ, по прежнему ничѣмъ не закусывая. Онъ мысленно встряхнулся, и тяжелый туманъ на мигъ разсѣялся… Чего онъ ждетъ? Лови моментъ, пока приливъ живительнаго возбужденія идетъ вверхъ; пока Кожухинъ не переѣлъ, не отяжелѣлъ отъ рижскаго бальзама и англійскаго портера, пока ему не наскучило сидѣть въ душномъ кабинетѣ, глазъ на глазъ съ удрученнымъ пріятелемъ.

Унижаться — такъ до конца. Онъ судорожно стиснулъ зубы, такъ что гдѣ-то хрустнуло, и двинулъ своимъ стуломъ.

— Н-ну… съ чего начинать прикажешь? Ты собственно при какихъ представленіяхъ на счетъ нашего дѣла? — спросилъ онъ и вдругъ принялся ловить на вилку скользкій маринованный грибокъ.

— Пхе! чего захотѣлъ! — усмѣхнулся Кожухинъ и долго вытиралъ салфеткой усы и бороду, неистово комкая ее въ обѣихъ рукахъ. — Никакихъ, батюшка, представленій, помимо того, что называется слухами. У меня правило — слушать все, а не вѣрить ничему.

— Всего лучше! когда дѣло колеблется почему-нибудь, его всегда губитъ паника, создаваемая слухами. Тебѣ этого нечего говорить…

— Надѣюсь! — уронилъ невозмутимо Кожухинъ и отрѣзалъ себѣ толстый ломоть сыра.

— Я, кажется, объяснялъ тебѣ подробно весною, когда мы встрѣтились въ Москвѣ, — выговаривалъ все сдержаннѣе Жарцевъ, между тѣмъ какъ вилка упорно гонялась по тарелкѣ за увертливымъ бѣлымъ грибкомъ.

— Знаешь что, Петръ Алексѣичъ? — перебилъ Кожухинъ, — скажи лучше прямо, чего ты собственно отъ меня хочешь. Этакъ короче…

Жарцевъ опустилъ вилку, и его блѣдныя щеки начали медленно краснѣть.

— Ты не угадываешь? Отчего-бы тебѣ, Илья Семенычъ, при твоихъ капиталахъ, не пріобрѣсти въ собственность нашей фабрики? Дѣло вѣрное, дѣло новое и поставлено роскошно — да, именно скажу, роскошно! Мы ухлопали безъ малаго милліонъ — ты возьмешь за полцѣны.

Кожухинъ, не отвѣчая, поднялся на ноги, чтобы закурить сигару, и Жарцевъ увидѣлъ прямо передъ свѣчами лицо какъ будто вытянувшееся, съ чуть-чуть прищуренными толстыми вѣками и подобранными губами.

…«Откажетъ!» — пронеслось у него въ умѣ.

Кожухинъ сѣлъ и посмотрѣлъ ему въ глаза.

— Я не того ждалъ. Посуди самъ, на кой прахъ мнѣ еще какая-то фабрика, коли и за старыми дѣлами усмотрѣть, какъ слѣдуетъ нѣтъ возможности?! Коли начать хвататься за все, что мнѣ навязываютъ со всѣхъ сторонъ, такъ этакъ скоро отъ такъ называемыхъ «моихъ капиталовъ» гроша не уцѣлѣетъ про черный день.

«Черный день» прозвучалъ прямымъ намекомъ. Отрѣзалъ категорически, открыто, безъ всякихъ пріятельскихъ подмазываній — по дѣлецки. На Жарцева пахнуло холодомъ изъ той черной пропасти, которая раскрывается у самыхъ дверей сіяющаго по бальному рестораннаго кабинета…

Должно быть Кожухинъ почувствовалъ всю жесткость столь крутого оборота; онъ нахмурился и съ минуту смотрѣлъ напряженно на дымящійся кончикъ сигары.

— Я думалъ другое… — проговорилъ онъ въ раздумьи. — Вѣдь фабрика компанейская?

— Да. Это все равно. Я, разумѣется, предлагаю тебѣ не потому, чтобы думалъ, что ты вообще гоняешься за дѣлами…

Жарцеву казалось, что это проговорилъ уже не онъ, а кто-то другой на его мѣстѣ. Этотъ другой вдругъ властно выдвинулся впередъ и началъ подсказывать, что необходимо сказать, для того, чтобы попытаться удержаться на краю черной пропасти…

Кожухинъ закинулъ голову назадъ и выпустилъ густую струю дыма.

— Дѣла я расписывать не стану — пріѣзжай самъ и смотри. Тебѣ извѣстно, что мы въ первый же годъ выдали дивидендъ. Администрація стоила огромныхъ денегъ…

— Вашъ англичанинъ надуваетъ васъ и еще гораздо похуже того! — вставилъ неожиданно сердито Кожухинъ.

…«Эге! да ты, оказывается, что-то знаешь?.. — поглядѣлъ на него Жарцевъ.

— Весьма возможно. Мы безъ денегъ, ты понимаешь? Не разсчитали оборотнаго капитала и зарвались съ самаго начала. Дѣло большое. Такихъ дворцовъ нельзя возводить подъ фабрики, да и все отъ начала до конца могло быть вдвое проще и дешевле. Ты все это даромъ получишь, въ придачу!

Голосъ сорвался, и вокругъ шеи появилось точно огненное кольцо.

Кожухинъ вдругъ подался впередъ, поднялъ брови и заговорилъ тѣмъ особеннымъ тономъ, какимъ, въ порывѣ досады, отчитываютъ ближняго насчетъ его собственныхъ дѣлъ.

— Васъ продаютъ — понимаешь же ты это?? Иностранная компанія хлопочетъ о разрѣшеніи… Переведутъ сюда готовый заводъ, сразу спустятъ цѣпы на половину и возьмутъ васъ за что хотятъ — двѣсти, сто тысячъ… Вы должны будете сдаться! И для этого надо было только узнать въ точности, надолго-ли хватитъ воды въ вашемъ колесѣ… И все это оборудовано тутъ же, подъ носомъ, вашимъ же служащимъ, который разъѣзжаетъ на резинахъ и содержитъ француженокъ!

Онъ всталъ и прошелся по комнатѣ, расправляя короткія ноги и отдуваясь послѣ горячей тирады.

Жарцевъ слѣдилъ за нимъ горящими глазами. Наведены справки, подобраны всѣ сплетни и басни, хоть увѣрялъ будто ждалъ чего-то другого… Полный провалъ! Этого не собьешь. Не для чего и на фабрику возить. Конторскими книгами да торговыми баллансами нельзя бороться съ какими-то миѳическими комплотами, съ фантастическими сплетнями.

Но странно… Онъ все-таки говоритъ что-то, Жарцевъ, послѣ того какъ провалъ яснѣе Божьяго дня, послѣ того, какъ ему отказали. Онъ говоритъ о нелѣпости слуховъ — и тутъ же горячо принимается считаться съ нелѣпой басней, какъ съ дѣйствительнымъ фактомъ. Иностранная компанія можетъ задушить ихъ, потому что они безъ денегъ; но никто не пойдетъ на какіе-то акробатическіе фокусы съ милліонеромъ Кожухинымъ… Подобные коммерческіе пируэты, какъ и всякіе иные, разсчитываются только на большую быстроту, если вообще угодно считать ихъ правдоподобными. Во всякомъ случаѣ Кожухину они не могутъ угрожать.

Тотъ и самъ это отлично понимаетъ. Но онъ не хочетъ датъ себѣ отчета, почему и сомнительные слухи, и несомнѣнныя фактическія затрудненія, и коммерческіе промахи, въ которыхъ сознается чистосердечно одинъ изъ главныхъ учредителей знаменитой фабрики, и полное личное разореніе бѣдняги Жарцева — почему все это одинаково компрометтируетъ въ его глазахъ самое дѣло, хоть онъ долженъ понимать, что дѣла этого ему никогда и не предлагали-бы, если-бы тутъ не было промаховъ и разореній.

Полчаса проходятъ въ горячемъ спорѣ, гдѣ оба совершенно безплодно. истощаютъ собственныя силы и раздражаютъ чужіе нервы.

«Провалъ, провалъ!» — повторяетъ мысленно черезъ каждыя нѣсколько минутъ Жарцевъ. И чего ждалъ? Такому-ли разобраться въ истинной сути, не боясь устрашающихъ видимостей! — этому бездарному маменькиному сынку, закормленному купеческими кулебяками, раздувшемуся невзначай въ заправскаго милліонщика. Наше мѣсто свято! Будетъ плестись проторенной дорожкой, памятуя о черномъ днѣ, пока не угодитъ въ лапы какому-нибудь ловкачу, который съумѣетъ обобрать по простецки, по традиціонному! И на здоровье. Не фальсифицируй! Не перенимай блестящихъ аллюровъ, коли подъ ними кроется все та же промозглая костность… дѣлецъ!!.

Его длинные бѣлые пальцы судорожно мяли комокъ хлѣбнаго мякиша, горячее кольцо все тѣснѣе давило горло.

— Бросимъ-ка, Петръ Алексѣичъ… Этакъ, вѣдь, и до завтра проспорить можно! Такъ дѣла не дѣлаются. Само собой я пріѣду на фабрику. Завтра — никакимъ манеромъ! Ну, скажемъ, въ субботу… Ладно что-ли?

Кожухинъ подошелъ и дружески опустилъ ему руку на плечо. Изъ его голоса исчезло раздраженіе, во взглядѣ появилась усталость. На секунду онъ задержался на лицѣ Жарцева, — бѣломъ, какъ мѣлъ, въ черныхъ волосахъ, со зрачками, разлившимися во весь глазъ, съ судорожнымъ подергиваніемъ въ лѣвой щекѣ.

— Я, знаешь, думалъ иначе, Жарцевъ, — проговорилъ онъ и сильнѣе надавилъ плечо. — Въ память стараго товарищества я-бы охотно выручилъ лично тебя, кабы ты не былъ такимъ большимъ кораблемъ… тебя, поди, и не осилишь! Мое наслѣдство почти все въ дѣлахъ. Я пока еще ничего не рушилъ… Кредитъ, ты самъ знаешь, торговому человѣку святѣе всего… Во всякомъ случаѣ, если моя помощь…

Жарцевъ вдругъ всталъ, и рука съ рубиновымъ перстнемъ скользнула внизъ по обшлагу сюртука.

— Я у тебя ничего не прошу. Предлагаю купить нашу фабрику, если ты найдешь это для себя небезвыгоднымъ. Это меня спасетъ — и только это. Коли фабрика пойдетъ меньше пятисотъ тысячъ — меня нѣтъ больше. Моихъ личныхъ дѣлъ нельзя выдѣлить, мы всѣ отвѣчаемъ своимъ имуществомъ.

Онъ прошелъ мимо Кожухина къ двери и надавилъ пуговку звонка. Вслѣдъ за этимъ произошла короткая борьба за то, кому платить по счету, и Кожухинъ смущенно отступилъ передъ гнѣвными нотами, прорвавшимися внезапно въ голосѣ Жарцева. Неловкость его все росла.

…«Самъ вѣдь и не ѣлъ ничего…" — припомнилось ему, пока онъ хмуро созерцалъ, какъ Жарцевъ расплачивался за его ужинъ… — «Состояніе женино — у самого ничего не было… Разжился на первыхъ подрядахъ. У нея родня богатая, не дадутъ пропасть» — думалъ онъ.

— Такъ стало быть — въ субботу? — повторилъ онъ еще разъ на подъѣздѣ, пожимая руку Жарцева.

Тотъ разсѣянно кивнулъ головой и быстро пошелъ по тротуару.

«…Я дала честное слово, что завтра въ двѣнадцать часовъ будутъ двѣ тысячи» — дочитывалъ часъ спустя Жарцевъ въ будуарѣ записку Bébé.

Какъ только онъ увидалъ мозаиковый столикъ съ запиской на самой серединѣ пушистаго малиноваго ковра, въ глазахъ у него проступила улыбка. На мигъ точно подняло на поверхность черной пучины… надъ нимъ опять блеснулъ живой солнечный лучъ…

Лампа съ блѣдно-розовымъ тюльпаномъ заливала нѣжнымъ свѣтомъ просторный будуаръ съ свѣтлой шелковой мебелью, отѣненной кое-гдѣ малиновымъ плюшемъ. Золотой стулъ, небрежно отброшенный у письменнаго столика… бѣлая душегрѣйка, подбитая горностаемъ, соскользнувшая съ кушетки и повиснувшая на шелковомъ снуркѣ… вазочка съ конфектами на кругломъ столикѣ… но всего больше незапечатанная записка, выступающая съ своего необычайнаго мѣста единственной замѣтной точкой среди пестрой обстановки — все здѣсь дышетъ мирной жизнью, полно движенія, точно слышится еще шелестъ красиваго платья Bébé при ея быстрыхъ и легкихъ движеніяхъ… Слышится милый смѣхъ, съ которымъ она приводитъ въ исполненіе внезапную выдумку, громоздитъ столъ въ цетрѣ комнаты, для того, чтобы Пьеръ никакъ, никакъ не могъ миновать ея…

Съ улыбкой въ глазахъ и съ острой физической болью въ сердцѣ Жарцевъ бережно взялъ записку и развернулъ ее. Въ минуты самаго мрачнаго горя, среди роковой тревоги мы прислушиваемся съ той-же радостной нѣжностью къ лепету дорогого ребенка…

Жарцевъ взялъ со стола розовую лампу и медленно направился черезъ нѣсколько комнатъ къ себѣ въ кабинетъ. Ни на минуту ему не пришло въ голову, что нельзя теперь выдать двухъ тысячъ. Онъ не спросилъ себя, на что могла понадобиться женѣ внезапно такая крупная сумма. Она, впрочемъ, и не показалась ему крупной, не сдѣлала вовсе никакого впечатлѣнія.

Онъ выдвинулъ одинъ изъ ящиковъ стола, взялъ большой конвертъ, въ которомъ лежало нѣсколько пачекъ сторублевыхъ бумажекъ, и отдѣлилъ изъ нихъ двѣ. Онъ не посмотрѣлъ, сколько такихъ пачекъ остается еще въ конвертѣ, хотя и не помнилъ въ точности, пять или шесть тысячъ составлялъ остатокъ текущаго счета, который онъ на-дняхъ вынулъ изъ банка и привезъ домой.

…Его держало въ тискахъ общее, и подробности сами собою выпадали изъ ума. Двѣ возможности: Кожухинъ дастъ пятьсотъ тысячъ за фабрику — тогда онъ выкарабкается какъ-нибудь. Не легко, нѣтъ! не скоро — но онъ уже зналъ, за что схватиться, лишь-бы не задушили сейчасъ, дали-бы возможность пробалансировать…

Кожухинъ не дастъ… Черная пучина, гдѣ онъ ничего не знаетъ? Не знаетъ даже, какъ надо думать объ этомъ. Для ночного мрака не существуетъ ни подробностей, ни общихъ очертаній…

Жарцевъ облокотился на столъ и смотрѣлъ на розовую лампу, напоминавшую Bébé и все, что соприкасается съ нею. Улыбки… веселье… нѣжности… Чистое и безмятежное, какъ лѣтнее небо. Еслибъ въ эту минуту Bébé вошла въ комнату и спросила, что съ нимъ — онъ началъ-бы цѣловать ее и увѣрять, что съ нимъ ровно ничего. Ей?! — что сказать ей? — какъ съ нею говорить?!

Это отдѣльные міры, никогда не сливающіеся. И для двухъ міровъ — два разныхъ человѣка, сливавшіеся только въ одномъ резюмирующемъ ощущеніи полноты жизни. Куда-бы ни завлекала упругая энергія безпокойнаго, творческаго ума — на какія-бы сдѣлки, извороты и уступки ни толкала предательская сила практической необходимости — въ этихъ стѣнахъ живетъ идеальный двойникъ, никогда не окупавшійся въ житейской грязи, не увлекавшійся хищными инстинктами, не вступавшій въ сдѣлки съ совѣстью, не клонившій своей гордости передъ чужой силой. Здѣсь не вѣдаютъ пораженій, угрызеній и страховъ. Здѣсь онъ только милый Пьеръ, идеальнѣйшій изъ людей, единственный источникъ любви и радостей, щедрый принцъ, не знающій отказовъ и затрудненій… «Ребенокъ! ребенокъ!!». — твердилъ онъ сотни разъ съ умиленіемъ и гордостью. Дѣти очаровательны, — но дитя во всемъ блескѣ прелестной женщины, полной любви и страсти, развѣ это не послѣднее слово наслажденія?.. Могъ-ли онъ добровольно затуманить чѣмъ-нибудь это небо!..

Минуты бѣгутъ… Жарцевъ все смотритъ на розовый тюльпанъ. Толпятся, переплетаясь, знакомыя картины, то пестрые и яркіе, то нѣжные и трогательные обрывки счастливой жизни… Но въ душу закрадывается какое-то совсѣмъ новое ощущеніе оторванности отъ этой жизни… Она уже за плечами… она быстро уносится куда-то въ свѣтлую дань… Онъ остается одинъ — одинъ.

Онъ не быль одинъ, когда, бывало, точно также въ одиночку, ни съ кѣмъ не совѣтуясь и не дѣлясь, онъ отважно все бралъ на себя, когда вѣрилъ только своему уму, считался только съ собственной совѣстью, кидаясь одинъ на одинъ въ погоню за удачей, за всѣмъ, что онъ вырветъ для нихъ… Нѣтъ, одинъ онъ не былъ! онъ пріобщалъ ихъ ко всему, въ его жизни не было разорванности, два міра гармонически сливались въ одно цѣльное, трепетное и яркое чувство жизни. И вдругъ, внезапно, стихійно налетѣла минута разсчета и грозно обрушивается на него одного… Жизнь раскалывается на-двое. Нельзя связать прошлаго съ будущимъ — онъ, самъ онъ своимъ живымъ существомъ мѣшаетъ этому, онъ стоитъ преградой, мѣшающей движенію… Черезъ него должно перешагнуть то новое, что ждетъ ихъ впереди, оно будетъ, будетъ! Не бываетъ иначе — жизнь не останавливается! Для этого онъ долженъ быть выброшенъ, для него тамъ нѣтъ мѣста…

Для него впереди мелькаетъ какая-то зловѣщая тѣнь… Это только тѣнь. Это безформенная тѣнь, но по мѣрѣ того, какъ минуты бѣгутъ, изъ ея мрака выдѣляется какой-то сокровенный смыслъ, еще не укладывающійся въ слова, и холодной змѣей проскальзываетъ въ душу. Безъ мыслей, безъ словъ, онъ чувствуетъ, что такое эта черная тѣнь, вошедшая въ его жизнь — теперь уже нераздѣльная съ нею… какъ нераздѣльна тѣнь.

Черты блѣднаго лица разглаживаются и застываютъ въ новомъ строгомъ выраженіи. Взоръ теряетъ свою напряженность и точно уходитъ внутрь. Онъ не хочетъ думать… но съ ужасомъ онъ чувствуетъ, что и ни о чемъ другомъ нельзя думать передъ лицомъ таинственной тѣни — мучительное, неестественное, ужасное ощущеніе остановки жизни…

Онъ сдавилъ руками больные виски и поднялся на ноги. Колѣни дрожатъ… Комната всколыхнулась вокругъ него… Онъ поспѣшно прислонился спиною къ стѣнѣ и простоялъ такъ съ минуту.

Нѣтъ — нельзя, нельзя, жизнь остановиться не можетъ, такъ не бываетъ! Впереди всегда есть что-нибудь… Кожухинъ дастъ пятьсотъ тысячъ — что такое для Кожухина пятьсотъ тысячъ!.. Въ субботу пріѣдетъ — вразумить, только вразумить нужно! Приготовить Пищалова, всѣхъ… Срокъ векселямъ черезъ четыре дня — надо заставить рѣшить это тутъ-же, да, заставить!..

Жизнь двинулась впередъ. Тяжело, еле-еле ощутимо — но и къ нему вернулась сейчасъ-же способность двигаться. Онъ взялъ со стола розовую лампу и понесъ ее обратно въ будуаръ.

Евгенія Васильевна Жарцева передъ трюмо въ будуарѣ примѣряла новое платье. У нея такое множество изящныхъ туалетовъ всякихъ цвѣтовъ и фасоновъ, что задача изобрѣсти новый бѣлый нарядъ для дня рожденія Пьера приводила ее въ раздраженіе. И теперь, когда платье готово, оно ей не нравится; весь этотъ греческій жанръ, такъ увлекшій ее въ первую минуту, кажется нелѣпымъ и претенціознымъ.

— Это пакетъ шерстяной матеріи, а не платье! — твердитъ она капризно раздосадованной портнихѣ, прилаживавшейся всячески къ ея неясной фантазіи и въ концѣ концовъ не угодившей.

— Вы такъ желали. Я вамъ говорила, что это не будетъ нарядно.

— Да-а, но вы прекрасно знаете, что намъ ужъ и выдумать нечего! — отвѣчаетъ Bébé такимъ тономъ, какъ будто въ этомъ виновата m-me Вотаръ. — У меня два нарядныхъ бѣлыхъ туалета, смѣшно было-бы опять громоздить шелкъ и кружева… Я хотѣла что-нибудь особенное.

— Оно къ вамъ очень идетъ, увѣряю васъ! — пробуетъ мягко модистка.

— Это хорошо какой-нибудь нѣмочкѣ для конфирмаціи въ шестнадцать лѣтъ! — произноситъ сквозь зубы Bébé.

Но дѣлать нечего, придется надѣть завтра этотъ пакетъ бѣлой шерсти, съ удивительнымъ, впрочемъ, золотымъ поясомъ, который одинъ только не разочаровалъ Bébé. Конечно, еслибъ можно было выбросить несносные рукава и надѣть на прелестныя руки выше локтей золотые гладкіе браслеты — тогда было-бы очень красиво. А теперь ей такъ и видится бархатный молитвенникъ въ рукахъ и золотистые волосы, заплетенные въ двѣ косы.

Однако m-me Вотаръ совершенно права — это простое платье очень идетъ къ Карцевой, съ ея чистыми красками и нѣжными свѣтлокарими глазами, въ которыхъ Пьеръ открылъ какія-то золотистыя искорки… Но Bébé и сама не знаетъ, чего ей хочется. Чего нибудь такого, что-бы восхитило, очаровало и развеселило Пьера. Онъ такъ мраченъ!