I. Скамья и кафедра

СКАМЬЯ И КАѲЕДРА. Разсказы изъ гимназической жизни Семидесятыхъ годовъ.

МОСКВА.

Типо-литографія Высоч. утв. Т-ва И. Н. Кушнеревъ и , Пименовская ул., собственный домъ.

1892.

I. Скамья и каѳедра.

I.

Умеръ Фердинандъ Готлибычъ Рейманъ, учитель древнихъ языковъ при z—ской классической гимназіи. Умеръ, не достигши сорока лѣтъ и, конечно, отъ чахотки — болѣзнь, отъ которой не мало мретъ ученаго люда. Это былъ весьма даровитый человѣкъ, отличный знатокъ своего предмета. Педагогическихъ способностей у него похоже на то, что не было, да онъ, впрочемъ, на томъ и не стоялъ. Не захворай онъ чахоткой, что заставило его промѣнять петербургскій климатъ на болѣе мягкій, а вмѣстѣ съ тѣмъ и ученое поприще на учительство, онъ сидѣлъ бы на насиженномъ мѣстѣ, разрабатывалъ бы свою любимую науку и дошелъ бы до степеней извѣстныхъ — въ мірѣ ученомъ само собой. Судьба распорядилась иначе, забросила его въ Z., воздухъ котораго, быть можетъ, и благотворно подѣйствовалъ бы на его больную грудь, если бы не каторжное учительство, неуклонно подтачивавшее его силы. Расходуемое имъ въ классѣ здоровье ни на какихъ дарахъ природы не наверстывалось; и онъ мало-по-малу разрушался.

Рейманъ съ учениками гимназіи держалъ себя какъ со студентами: читалъ имъ лекціи, а уроковъ почти не спрашивалъ; единицъ не ставилъ и, вообще, никого не наказывалъ. А ученики, непривыкшіе къ такимъ пріемамъ, отвѣчали ему глумленіемъ, дерзостями, полнѣйшимъ непослушаніемъ. Сидитъ онъ, бывало, на каѳедрѣ и что-то бормочетъ себѣ въ носъ, опустивъ глаза и все покашливая въ платокъ. Кругомъ — сдержанный шумъ. Одинъ готовится къ слѣдующему уроку, другой шелеститъ газетой; иные бесѣдуютъ. И если очень ужь станетъ шумно, Фердинандъ Готлибычъ жалобно попроситъ перестать — не то изъ смежнаго класса учитель по давишнему пришлетъ къ нему надзирателя усмирять его учениковъ. Или, наоборотъ, въ классѣ у него стоитъ полная тишина, неестественная даже. Это значитъ, что изъ пятнадцати учениковъ, составляющихъ классъ, десять въ теченіе получаса одинъ за однимъ отпросились «на дворъ». Отказа въ такихъ случаяхъ отъ Реймана никто не слыхалъ. Развѣ для очистки совѣсти замѣтитъ: «Хорошо, ступайте; только пришлите, пожалуйста, кого-нибудь со двора». И читаетъ при пустыхъ скамьяхъ; и все кашляетъ да кашляетъ.

Вызывать, какъ сказано, онъ почти не вызывалъ. Если же и вызоветъ, тоже ничего опаснаго нѣтъ. Ученикъ едва намекнетъ, какъ онъ подхватитъ и округлитъ, и отвѣтъ признается удовлетворительнымъ. Въ виду этого среди учениковъ считалось верхомъ остроумія, передъ началомъ урока у Реймана, торжественно подняться съ мѣста и заявить: «Фердинандъ Готлибычъ, извините меня, пожалуйста: у меня вчера болѣла голова, и я не приготовилъ урока». Рейманъ при этомъ учащенно моталъ головою въ знакъ того, что онъ извиняетъ, а ученики хихикали.

Въ младшихъ классахъ съ Рейманомъ нерѣдко вытворяли прямо невѣроятныя вещи. Напримѣръ, «стирали его съ лица земли». Дѣлалось это такимъ образомъ. На полу выводилось мѣломъ его имя, отчество и фамилія. Затѣмъ, въ его присутствіи, одинъ изъ учениковъ становился среди класса и, провозгласивъ: «Стираю Фердинанда Готлибыча Реймана съ лица земли!» стиралъ надпись подошвами.

И вмѣстѣ съ тѣмъ глумившіеся надъ нимъ ученики очень къ нему льнули въ томъ смыслѣ, что обращали себѣ на потребу его разностороннія познанія. «Фердинандъ Готлибовичъ, составьте французскій переводъ, составьте нѣмецкій переводъ, разскажите исторію». И онъ переводилъ, разсказывалъ исторію и т. д. И все таки не могъ никакъ добиться хотя бы того, чтобы во время урока мальчики сидѣли на скамьяхъ, а не на подоконникахъ, не на полу и не на каѳедрѣ «Шш! шш! шш!» шипѣлъ онъ, приставивъ карандашъ къ нижней губѣ. Но это безпрерывное шипѣніе утомляло лишь его надорванную грудь, нисколько не возстановляя порядка.

Года за полтора или за два до смерти Рейманъ началъ пить. Это ускорило развязку. Въ послѣднее время онъ уже и покрикивалъ въ классѣ и злился. Ученики эти запоздалыя покрикиванья заглушали смѣхомъ. Долго носились въ гимназіи со словами одного ученика, который, на замѣчаніе Фердинанда Готлибыча: «Я человѣкъ больной и раздражительный», сказалъ: «Я самъ человѣкъ больной и раздражительный». Что Рейманъ тяжко боленъ, ученики объ этомъ какъ-то не догадывались, не понимали этого. Онъ, вѣдь, не лежалъ въ постели, не стоналъ; не было съ нимъ и припадковъ, въ родѣ судорогъ или иныхъ наглядныхъ признаковъ страданія. Онъ только кашлялъ…

Наконецъ Фердинандъ Готлибычъ умеръ. Это случилось на четвертомъ году его пребыванія въ Z., въ серединѣ августа, передъ самымъ началомъ ученья. Умеръ, какъ всѣ чахоточные, незамѣтно для себя, а для другихъ, особенно для учениковъ, и подавно.

Въ день его похоронъ стояла прекрасная погода. Лѣто склонялось уже на убыль; небо поблѣднѣло, и зелень акацій потускла. Расцвѣчая міръ Божій красками своего настроенія, гимназисты и въ матовой синевѣ неба, и въ блеклости листвы подмѣчали то, что было имъ теперь присуще, нѣчто сосредоточенное, подтянувшееся. И съ насупившейся природой неразрывно переплеталось у нихъ представленіе о классной комнатѣ со свѣже-выбѣленными, тоже какъ-бы подтянувшимися стѣнами, о подновленной каѳедрѣ, о непочатой записной тетради. И это было пріятно, какъ пріятно, разоспавшись до истомы, броситъ опостылѣвшую постель.

Хоронили Фердинанда Готлибыча очень торжественно. Мужская и женская гимназіи присутствовали почти въ полномъ своемъ составѣ. Гробъ до самаго мѣста послѣдняго упокоенія несли учителя въ перемежку съ учениками. Произнесено было нѣсколько рѣчей, изъ коихъ рѣчь Владиміра Карлыча Пфафа, преподавателя древнихъ языковъ, произвела наибольшее впечатлѣніе. Высокій и худой, молочно-блѣдный и шепелявый, съ пунцовыми губами, обдававшій собесѣдника слюной въ видѣ дождика, съ тонкимъ горбатымъ носомъ и козлиной бородой, — Пфафъ, сверкая золотыми очками, краснорѣчиво толковалъ о назначеніи учителя, объ его труженической жизни, которой не цѣнитъ общество, скорѣе склонное видѣть въ этомъ страстотерицѣ врага подростающаго поколѣнія, чѣмъ сотрудника своего по его воспитанію. Говорилъ онъ также о благотворномъ для учащихся, но губительномъ для преподавателя и незамѣтномъ на поверхностный взглядъ расходованіи силъ, порой сводящемъ скромнаго труженика въ раннюю могилу. И о многомъ подобномъ говорилъ еще. Въ заключеніе, обращаясь къ почившему сослуживцу, онъ произнесъ: "Дорогой товарищъ, да будетъ намъ примѣромъ твоя краткая, но чистая жизнь, твое неуклонное служеніе обществу. И если кого изъ насъ не вдохновляетъ этотъ примѣръ, если кто изъ насъ не горитъ рвеніемъ достичь идеала, носителемъ котораго ты являлся, пусть тотъ броситъ учительство, ибо онъ не понимаетъ его задачъ! И да будетъ для насъ на нашемъ тернистомъ пути, высшимъ, рѣшающимъ удовлетвореніемъ, коего не смутятъ никакія нареканія и извѣты, — сознаніе, что мы идемъ по твоимъ стопамъ, незабвенный нашъ товарищъ! Sit tibi terra levis!

Пфафъ расплакался. Расплакались гимназисты и особенно гимназистки. Директоръ смахнулъ слезинку. Могилу засыпали, и начальство разбрелось. А гимназисты съ гимназистками долго еще бродили по кладбищу, читая намогильныя надписи и разыскивая могилы сошедшихъ съ земнаго поприща учителей z—ской гимназіи, о которыхъ ходило не мало болѣе или менѣе невѣроятныхъ разсказовъ (панибратство съ учениками, заступничество за нихъ передъ высшимъ начальствомъ, слабости и чудачества и т. д.). Отыскавъ такую могилу, молодежь, умиленно настроенная, украшала ее вѣнками. Попалась могила умершей въ прошломъ году гимназистки — и на нее возложили множество вѣнковъ.

Гимназисты младшихъ классовъ, завѣдомые мучители покойнаго, узнавъ изъ рѣчи Пфафа, что Фердинандъ Готлибычъ учился въ двухъ русскихъ и трехъ заграничныхъ университетахъ, съ запоздалой гордостью обсуждали эту новость: вотъ, молъ, какой у нихъ былъ учитель — въ пяти университетахъ учился!

Николай Левковичъ, ученикъ седьмого класса, возвращался съ кладбища одинъ. Ему было тоскливо. Сегодня утромъ онъ заходилъ поклониться тѣлу Фердинанда Готлибыча, и его преслѣдовалъ образъ покойнаго, его ввалившаяся грудь подъ синимъ мундиромъ, черная борода, сухая какъ пакля и почернѣвшія изъязвленныя губы; да еще запахъ восковыхъ свѣчей, разлагающагося тѣла и затхлаго ненадѣваннаго мундира, долгое время прѣвшаго гдѣ нибудь въ сырости.

Левковичъ отправился въ садъ, куда уже высыпало много гимназистовъ и гимназистокъ. Смѣхъ звенѣлъ въ аллеяхъ сада, но ему все было невесело. Погода перемѣнилась. Подулъ вѣтеръ; небо обволоклось тучами. Чахлая зелень сада, ежившаяся подъ сильнымъ вѣтромъ, напоминала Левковичу кладбищенскій кустарникъ; выцвѣтшая трава обратилась въ его глазахъ въ сухую бороду Фердинанда Готлибыча, а потемнѣвшая рѣка, вмѣсто которой ему мерещилась какая-то бездонная пучина, говорила ему о смерти.

Въ такомъ тоскливомъ настроеніи сидѣлъ онъ на скамьѣ, безучастно глядя на проходящихъ.

— Здравствуйте, Левковичъ, раздалось у него надъ ухомъ.

Его окликнулъ соученикъ его Шабловскій, всего недѣли двѣ какъ переведшійся въ z—скую гимназію изъ Хлѣбородской.

— Чего вы киснете! пройдемся лучше. Сѣмянъ не хотите-ли? помянемъ покойничка.

Не дожидаясь отвѣта, онъ всыпалъ Левковичу въ карманъ блузы горсть подсолнечнаго сѣмени, которую тотъ помаленьку принялся уничтожать, хотя такая «жратва» и представлялась ему сейчасъ занятіемъ неумѣстнымъ; но «сѣмячки», право, такая отвратительная вещь, что, въ какомъ бы ты, кажется, настроеніи ни былъ, стоитъ тебѣ сгрызть одну, такъ не успокоишься, пока не упишешь всего запаса до-чиста или не выкинешь вонъ.

— Ну, не чудакъ ли былъ покойникъ, продолжалъ Шабловскій; взялъ да и померъ! И напоролись мы на Пфафа; а какъ-то мы съ нимъ поладимъ!

— Н-да, протянулъ Левковичъ, Пфафъ — не Рейманъ: покажетъ онъ намъ, гдѣ раки зимуютъ.

— Признаться сказать, когда я переводился изъ хлѣбородской гимназіи въ вашу, молвилъ Шабловскій, я не разсчитывалъ, что Фердинандъ Готлибычъ выкинетъ такое колѣнце — чудакъ! Вотъ-те и золотое дно! Это мнѣ такъ вашу-то гимназію расписывали: Рейманъ, Пищиковъ… Золотое дно, какже!

— А вы, въ случаѣ чего, назадъ въ Хлѣбороденъ махните, посовѣтовалъ Левковичъ.

— Нельзя мнѣ назадъ, возразилъ Шабловскій; одно такое обстоятельство есть.

— Какое обстоятельство? не секретъ?

— Нисколько. Видите ли, тамошній учитель латинскаго языка, Микуличъ — мой личный врагъ. Мы съ нимъ ухаживали за одной барышней, и я имѣлъ большій успѣхъ — никакъ нельзя мнѣ обратно: съѣстъ меня Микуличъ, живьемъ съѣстъ.

При этихъ словахъ Левковичъ вглядѣлся въ Шабловскаго, и ему представилось прыщеватое лицо, обросшее бородой чуть ли не до самыхъ вѣкъ, освѣщаемое безпокойными карими глазами и съ неуклюже наморщеннымъ лбомъ. «Въ этакую уродину влюбляются, мелькнуло у него; какъ же послѣ этого въ меня!».

— Такъ вотъ какъ, живьемъ съѣстъ, участливо проговорилъ онъ, въ приливѣ расположенія къ Шабловсксму, доставившему ему случай испытать пріятное чувство сознанія своей красоты.

— Живьемъ. Онъ поклялся, что до послѣдняго издыханія будетъ вредить мнѣ всѣми средствами. Я это узналъ изъ вѣрныхъ источниковъ, отъ директора — добрѣйшей души человѣкъ. Онъ-то мнѣ и сообщилъ, что Микуличъ поклялся и прочее и посовѣтовалъ перевестись.

— А нельзя сказать, чтобы это было очень пріятно, просидѣвъ шесть лѣтъ въ одной гимназіи, переводиться въ другую.

— Какія шесть лѣтъ! что вы, батенька! Я въ хлѣбородской гимназіи пробылъ всего три мѣсяца.

— Три мѣсяца? изумился Левковичъ.

— Три мѣсяца безъ пяти дней. Въ хлѣбородскую гимназію я попалъ изъ бѣлопольской.

— А зачѣмъ же вы изъ бѣлопольской-то уволились?

— Не уволился, а уволенъ былъ за образъ мыслей… Задали намъ сочиненіе на тему: «въ чужомъ глазу сучекъ мы видимъ, въ своемъ не видимъ и бревна». Требовалось привести примѣръ изъ исторіи. А я и возьми Державина. Благородныя мысли высказывалъ, а между тѣмъ крестьянъ прижималъ. И потомъ: «счастье» писалъ черезъ «щ». А директоръ у насъ былъ строгій; онъ же русскій языкъ преподавалъ — словесникъ завзятый, и передъ Державинымъ благоговѣлъ. «Вы, говоритъ, иронизируете надъ тѣмъ, что Державинъ писалъ „счастье“ черезъ „щ“, а я плачу по случаю того, что онъ орѳографіи не зналъ. Это его единственный недостатокъ, единственное пятно на этомъ солнцѣ»… Такой чудакъ! Ну, и исключили.

— Такъ. Сколько же времени вы пробыли въ бѣлопольской гимназіи?

— Тамъ я околачивался съ полгода. А попалъ я туда изъ вышнедольской гимназіи. Въ Вышнедольскѣ со мною такая оказія приключилась. Спрашиваетъ меня учитель словесности Миловзоровъ: «Что вы читаете»? «Бокля», говорю. «А вы бы лучше, говоритъ, Аполлона Григорьева читали». Слышите — Аполлона Григорьева! Ха-ха-ха! И только онъ выпалилъ это — Аполлона Григорьева — я какъ расхохочусь! вдрызгъ, что называется; ноги, понимаете ли, не держатъ! Товарищи тоже давай хохотать. Миловзоровъ — какъ оплеванный… Черезъ недѣлю послѣ того дали мнѣ выставку.

— Въ сколькихъ же гимназіяхъ вы перебывали? спросилъ Левковичъ.

— Да въ шести, отвѣчалъ Шабловскій, если не считать тихоструйской, гдѣ я пробылъ всего двѣ недѣли: дичь тамъ непроходимая, не ужился.

— А сколько всѣхъ гимназій въ нашемъ округѣ?

— Десять, кажется.

— Стало быть, у васъ есть еще про запасъ цѣлыхъ три гимназіи, со смѣхомъ сказалъ Левковичъ.

— А что вы думаете, конечно есть. У меня всюду, во всѣхъ гимназіяхъ друзья и пріятели, и мнѣ ничего не стоитъ справку навести, гдѣ воздухъ почище и начальство попокладистѣй. Вотъ и сейчасъ мнѣ изъ Трезвонска пишутъ, что, дескать, тамъ лафа, не житье, а малина. Въ случаѣ чего прямо въ Трезвонскъ укачу. А жаль все таки, что Фердинандъ Готлибычъ умеръ. И угораздило же его въ самомъ дѣлѣ! Не могъ протянуть еще два года, пока мы бы курса не кончили. Впрочемъ, такъ и быть, признаюсь вамъ, у меня есть крѣпкая надежда, что я здѣсь укоренюсь и при Пфафѣ. Удержаться же мнѣ очень хотѣлось бы: всякому надоѣстъ по гимназіямъ мыкаться, сами посудите. И знаете, какая надежда? Въ Хлѣбородскѣ жилъ я на квартирѣ у учителя гимназіи Краниха. А у этого Краниха былъ «Ключъ» къ Бѣлицкому. «Ключъ» этотъ я на время прикарманилъ и отдалъ списать — пятнадцать цѣлковыхъ за переписку заплатилъ. Не книга, а капиталъ! Захоти я списочекъ свой продать — цѣны ему нѣтъ: сто, двѣсти, триста рублей дадутъ, за глаза. Вотъ вы теперь и разсудите, чья возьметъ, наша или Пфафова. Допустимъ, что за устный отвѣтъ у меня больше двойки не будетъ: невѣроятно, но я нарочно беру крайній случай. Зато за extemporale не будетъ меньше четверки. Два да четыре — шесть; шесть на два — три. Чья взяла!

— Такъ то оно такъ, да слишкомъ ужь гладко у васъ какъ-то выходитъ.

— Тамъ видно будетъ.

Замолчали. Потомъ рѣчь зашла о каникулярныхъ работахъ. По математикѣ надо приготовить: Рахубовскій шутить не любитъ. По греческому можно не готовить: Николай Иванычъ Пищиковъ — душа-человѣкъ. По латынѣ! Еслибы Рейманъ былъ живъ, совѣстно было бы и думать о такихъ пустякахъ. Теперь же другой разговоръ. Да, надо приготовить и получше, чтобы но ударить лицомъ въ грязь передъ Пфафомъ. Или, пожалуй, соврать, объявить, что покойный Фердинандъ Готлибычъ по забывчивости ничего на каникулы не задалъ? Нѣтъ, грѣшно клепать на покойника.

На томъ и разошлись. Левковичъ возвращался домой часу въ девятомъ вечера. Его больше уже не преслѣдовалъ образъ покойнаго Реймана. Имъ владѣло столь хорошо извѣстное гимназистамъ августовское дѣловитое настроеніе. Онъ предвкушалъ непочатую записную тетрадь и пахнущіе лакомъ, принесенные отъ переплетчика новые, незнакомые учебники.

II.

На другой день, поутру, отчасти подъ напоромъ этого дѣловитаго настроенія, отчасти же изъ боязни передъ новымъ и строгимъ учителемъ Пфафомъ, Левковичъ принялся готовить каникулярную работу по латинскому языку. Задача заключалась въ томъ, чтобы изложить своими словами читавшуюся въ прошломъ учебномъ году рѣчь Цицерона за Т. Аппія Милана и была не изъ легкихъ для Левковича, который, какъ и всѣ его товарищи, на урокахъ у Фердинанда Готлибыча либо хлопалъ ушами, либо усердствовалъ надъ какимъ нибудь постороннимъ предметомъ. Попробовалъ онъ читать Цицерона въ подлинникѣ и бросилъ, потому что это оказалось переводомъ времени. Слова извѣстны, а конструкція рѣчи неуловима, смысла не доберешься; завязнешь среди фразы и — ни туда, ни сюда. Дѣлать нечего — возложилъ Левковичъ свои упованія на подстрочникъ. По-нѣмецки и по-французски онъ читалъ тоже очень плохо, такъ что для него не были доступны ни «Freund’s Schüler bibliothek», ни «Les auteurs latins expliqués par une société de professeurs etc».

Въ концѣ концовъ ему не оставалось ничего иного, какъ прибѣгнуть къ русскому подстрочнику, издѣлья нѣкоего Клеванова. Промучившись день-денской, онъ состряпалъ таки нѣчто, хотя принять на себя отвѣтственность за правильность передачи мыслей Цицерона врядъ ли рѣшился бы.

Шестнадцатаго августа въ гимназической церкви отслуженъ былъ молебенъ, и началось ученье.

Любо было пройтись по гимназическому помѣщенію: все въ немъ было съ иголочки. Стѣны и двери бѣлыя, не захватанныя пальцами; половики опрятные, не набитые грязью; отхожее мѣсто подчищенное, безъ единой сальной надписи. Въ классахъ — ни апельсинныхъ корокъ, ни шелухи отъ сѣмячекъ на полу, между партами. Если бы только не парты, эти долговязыя на четыре сидѣнья парты, неизнашивающіяся, служащія по крайней мѣрѣ двадцатому поколѣнію — существовала бы полная благодать. О, эти парты! Сидѣть на нихъ — мука. Сидѣніе, шириною въ четверть аршина, такъ плоско, какъ больше уже немыслимо, а вмѣсто спинки — угловатый выступъ сосѣдней парты. Орудія пытки въ нѣкоторомъ родѣ! Зато сколько именъ увѣковѣчено на нихъ перочиннымъ ножичкомъ, именъ, говорящихъ ученикамъ объ ихъ славныхъ предшественникахъ, сладко жившихъ, буянившихъ и вытворявшихъ съ учителями такія вещи, которыя нынѣшнимъ и не снятся. Въ музей бы ее, куда ни шло, на храненіе, эту историческую мебель, а не въ дѣло.

Въ корридорѣ, около учительской виситъ списокъ учебниковъ, пріобрѣтеніе которыхъ обязательно для учениковъ. Передъ этимъ спискомъ толпится народъ. Записываютъ, что до кого касается. И чѣмъ больше требуется книжекъ, тѣмъ больше, значитъ, возни съ переплетчикомъ, тѣмъ ученику пріятнѣе; и тѣмъ отчаяннѣй всплачутся родители.

«Приготовишки» и вновь принятые ученики перваго класса бродятъ по гимназіи, знакомятся съ нею. На дворѣ, въ одномъ изъ его закоулковъ кучка гимназистовъ распѣваетъ пѣсню о томъ, какъ Феня ходила въ лѣсъ гулять, причемъ ей посчастливилось найти чернаго жука. Новички прислушиваются къ этой пѣснѣ и запоминаютъ, чувствуя, однако, что распѣвать ее дома не годится. Срамныхъ словъ пѣсни они-то, положимъ, еще не раскусили; и будь пропѣта «Феня» просто, безъ выразительнаго жестикулятивнаго сопровожденія, она, вѣроятно, не произвела бы на нихъ сильнаго дѣйствія; но именно эти безстыжія тѣлодвиженія, эти свѣтящіеся прянымъ блескомъ глаза пѣвцовъ и разжигаютъ ихъ, подготовляя къ воспріятію новыхъ, пока еще не совсѣмъ ясныхъ для нихъ выраженій. Новичкамъ и стыдно, и пріятно при мысли, что они уже знаютъ нѣчто такое, въ чемъ сказывается взрослый человѣкъ. А черезъ недѣлю больше узнаютъ, потому что въ теченіе недѣли въ отхожемъ мѣстѣ наростетъ цѣлая литература надписей.

Загудѣлъ мирно дремавшій все лѣто колоколъ. И не смотря на то, что онъ гудитъ точно также, какъ и въ прошломъ году, въ звукахъ его гимназистамъ слышится что-то близкое ихъ теперешнему настроенію, нѣчто дѣловитое, подтянувшееся.

Свѣже-испеченные ученики седьмого класса сидятъ въ новомъ помѣщеніи своемъ. Они имъ довольны. Во-первыхъ, расположено оно въ концѣ корридора, такъ что шуми и бѣснуйся вволю — никто не услышитъ. Во-вторыхъ, окнами глядитъ не на дворъ, а на улицу, что полезно (учитель пройдетъ — увидишь) и пріятно (скука одолѣетъ на урокѣ у Пищикова — развлекайся, глядя въ окно). Наконецъ, въ-третьихъ, ивмѣсто каѳедры, состоящей изъ подмостковъ, стола и соломеннаго стула, тутъ настоящая цѣльная ясеневая каѳедра съ кожанымъ сидѣніемъ. Такихъ каѳедръ во всей гимназіи всего двѣ: въ седьмомъ и восьмомъ классахъ — шутка!

Размѣстились ученики по прошлогоднему. Карасевичъ, Хорьковъ и Шницель, сынъ преподавателя нѣмецкаго языка — на первой партѣ. Карасевичъ потому, что онъ, какъ первый ученикъ, гнушается плутнями, и, стало быть, прикрытіе изъ товарищеской спины ему безъ надобности. Хорьковъ и хотѣлъ бы ютиться за прикрытіемъ, да знаетъ, что все равно Николай Иванычъ Пищиковъ велитъ ему пересѣсть поближе: за нимъ, хоть онъ и великовозрастный, нуженъ глазъ да глазъ — онъ большой руки озорникъ. Левковичъ и его пріятель Тимченко, нуждающіеся въ товарищеской спинѣ, сидятъ на второй партѣ. Шабловскій, который дрожитъ за участь своего «Ключа», усѣлся на третьей партѣ. Рядомъ съ нимъ помѣстились Розенблюмъ и Мурзаковъ, тоже не радующіеся свѣтлому преподавательскому взгляду.

Ученики поджидаютъ «барабанщика», т. е. учителя французскаго языка Альфреда Николаича Кадранъ-де-Солейля. Прозвище это получилъ онъ оттого, что ученики по его осѣвшему правому плечу заключили, будто въ учителя онъ попалъ прямехонько изъ барабанщиковъ. Помимо того, разсказы Альфреда Николаича о Швейцаріи, откуда онъ былъ родомъ, и о воинской повинности въ этой странѣ тоже способствовали укрѣпленію за нимъ упомянутой клички. И кличка эта вполнѣ соотвѣтствовала качествамъ его, какъ преподавателя.

До пятаго класса включительно «барабанщикъ» изводилъ учениковъ грамматикой своего сочиненія. Его не удовлетворяли ни Ноэль съ Шапсалемъ, ни Ларуссъ, ни Фену: онъ ихъ не признавалъ. Записки по «собственной» грамматикѣ Надранъ-де-Солейля передавались изъ поколѣнія въ поколѣніе и цѣнились чуть ли не на вѣсъ золота. Подлинныя записки, составленныя рукою самого «барабанщика», которыя кто-то у кого-то когда-то видѣлъ, безслѣдно исчезли и ученикамъ онѣ представлялись чѣмъ-то въ родѣ подлинныхъ «десяти таблицъ» или скрижалей завѣта. Ходившіе же по рукамъ списки изобиловали ошибками, и Кадранъ-де-Солейль причислялъ ихъ къ отреченной литературѣ; но это обстоятельство нисколько, впрочемъ, не понижало ихъ рыночной стоимости и ни на іоту не суживало круга требованій, какія предъявлялъ Альфредъ Николаичъ къ своимъ ученикамъ.

Съ шестого класса онъ переставалъ морить учениковъ своей миѳической грамматикой, успокоиваясь на той мысли, что они съ ней достаточно ознакомлены. И вотъ, между «барабанщикомъ» и учениками устанавливались чрезвычайно пріятныя и гладкія отношенія, обрисовать которыя постараемся въ немногихъ строкахъ.

Пришедши въ седьмой классъ и поболтавъ о томъ, о семъ — освѣдомившись между прочимъ у учениковъ, какъ они провели каникулы, — Альфредъ Николаичъ сказалъ:

— Я сегодня нездоровъ (онъ считалъ себя великимъ знатокомъ русскаго языка и понималъ, что это только во французскомъ языкѣ удареніе всегда на послѣднемъ слогѣ, а въ русскомъ не всегда). Я сегодня нездоровъ, простудился на сквозномъ вѣтру, охрипъ. Поэтому не раздражайте меня, не ерундите, думайте надъ каждымъ словомъ. Мурзаковъ, переведите намъ что-нибудь изъ Делафосса.

Мурзаковъ лѣниво развернулъ «Сборникъ статей для перевода съ русскаго на французскій» Делафосса. Онъ зналъ, что сквозной вѣтеръ, по милости котораго Альфредъ Николаичъ столь часто простуживается, вѣетъ въ помѣщеніи ресторана «Царсткое Село»; зналъ онъ также, что «барабанщикъ», особенно съ продутымъ на вѣтру горломъ, радъ-радехонекъ отложить занятія въ сторону и завязать нескончаемый приватный разговоръ — только бы предлогъ нашелся. Переводя, Мурзаковъ соображаетъ, къ чему бы половчѣй придраться, какъ бы навязать Альфреду Николаичу что либо родственное его мыслямъ. Попадается слово «разсѣкать». Мурзаковъ на немъ споткнулся.

— Вы не знаете, какъ перевести? неужели не знаете? изумляется «барабанщикъ». Никто не знаетъ?

Молчаніе.

— Ай-ай-ай, неужели же никто не знаетъ? А помните, во второмъ классѣ мы переводили. «L’Arabe et son cheval» изъ Марго, и тамъ встрѣчается это слово. Припомните, что говоритъ арабъ своей лошади. Никто не помнитъ? Боже мой, какая у васъ память — а еще молодые люди! Я старикъ, а помню. «Tu ne fendras plus de ton poitrail»… Fendre! вотъ!

«Барабанщикъ» обводитъ классъ горделивымъ взглядомъ.

— Какая у васъ блестящая память, Альфредъ Николаичъ! говоритъ Мурзаковъ.

— Нѣтъ, вы спросите, какая у меня была память въ молодости! Когда я жиль въ Петербургъ у графъ Шуваловъ…

Готово; пошла писать губернія. Этотъ потокъ вранья вскорѣ, однако, остановился. Въ корридорѣ раздался голосъ директора — того и гляди Ѳаддей Ксенофонтычъ заглянетъ въ классъ.

— Что же вы не переводите? заволновался Альфредъ Николаичъ, раздосадованный тѣмъ, что ему не даютъ высказаться и какъ бы придавленный наросшей, но не успѣвшей скатиться лавиной вранья.

Теперь берегись: чуть что не такъ, «барабанщикъ» раскричится, насколько, конечно, позволитъ ему состояніе его воспаленнаго горла.

Мурзаковъ оплошалъ. Онъ не согласился съ «барабанщикомъ», рѣшившимъ, что «отказанный» значитъ не «завѣщанный», но «тотъ, которому въ чемъ отказали».

— Какъ, неужели вы думаете, что я не знаю русской грамматики! вспыхнулъ «барабанщикъ». Вы думаете, что Альфредъ Николаичъ дуракъ, а вы умный — нѣтъ, вы дуракъ, а Альфредъ Николаичъ умный; Альфредъ Николаичъ лучше знаетъ. Ему дали орденъ, и его нельзя оскорблять!

Покипятившись, Кадранъ-де-Солейль совершенно раскисъ; голова его отяжелѣла, и онъ уже клюетъ носомъ. Онъ дремлетъ, время отъ времени выходя изъ забытья и вздрагивая то по причинѣ мертвой тишины, которую нарочно подстраиваютъ ему ученики, то благодаря клокотанью въ собственномъ носу. Обведя классъ посоловѣлыми глазами и оправившись отъ испуга, онъ снова начинаетъ учащенно клевать носомъ.

Урокъ кончился. По уходѣ «барабанщика», Шабловскій заявилъ, что это не учитель, а кладъ. Оно положимъ, онъ не признаетъ Ноэля съ Шапсалемъ, и у него своя собственная грамматика; но это, повидимому, все таки грамматика, хотя и своеобразная. Между тѣмъ въ Хлѣбородскѣ есть такіе учителя, у которыхъ болѣе чѣмъ своеобразная грамматика собственнаго издѣлія, чисто сумасшедшая. Напримѣръ, по мнѣнію тамошняго словесника, средній родъ есть недоразвившійся женскій, а женскій — переродившійся средній; такъ, «окно» есть недоразвившаяся «дверь», а «чашка» есть переродившееся «блюдце»; или: уменьшительное отъ «бочки» — «ведро», а отъ «бутылки» — «рюмка».

— Э, насъ этимъ не удивишь, возразилъ Тимченко. И у насъ такіе чудаки водятся. У Навратиля (Карлъ Семенычъ Навратиль — инспекторъ и преподаватель греческаго языка) собственная грамматика, да еще какая диковинная; у Пфафа тоже, кажется, своя. Да вотъ мы сами сейчасъ увидимъ.

Предстоялъ урокъ Владиміра Карлыча Пфафа.

III.

Явился Пфафъ. Классъ поднялся. Пфафъ молча отвѣтилъ кивкомъ, причемъ его золотые очки, какъ примерещилось многимъ, зловѣще засверкали, и сѣлъ. Левковичъ, при взглядѣ на него, не нашелъ въ немъ сходства съ тѣмъ вдохновенно-умиленнымъ Пфафомъ, который изливался надъ могилой Фердинанда Готлибыча. Дѣловитъ, сухъ, застегнутъ на всѣ пуговицы, такъ сказать.

— Что вамъ задано на каникулы? прошепелявилъ онъ, орошая дождемъ слюны лежавшій передъ нимъ классный журналъ.

Ему сказали.

— Соберите тетради. Хорьковъ, потрудитесь изложить правило consecutionis temporum.

— Если въ главномъ предложеніи стоитъ главное время, неувѣренно молвилъ Хорьковъ, то и въ придаточномъ должно стоять главное; если же въ главномъ предложеніи стоитъ историческое время, тогда и въ придаточномъ должно стоять историческое.

— Такъ, дальше.

Хорьковъ молчитъ.

— Ну-съ, что дальше?

Молчаніе.

— Этимъ и ограничиваются всѣ ваши свѣдѣнія о consecutione temporum? Садитесь.

Въ клѣточкѣ журнала, посвященной Хорькову, выросла единица.

— Левковичъ, продолжайте.

Левковичъ промямлилъ что-то тоже безъ особенной увѣренности.

— Да что вы, съ ума сошли! перебилъ его Пфафъ. Кто васъ училъ?

Это «кто васъ училъ?» отдалось въ ушахъ учениковъ кой-чѣмъ инымъ, именно, реторичоскимъ вопросомъ: «Какой дуракъ васъ училъ?».

— Насъ Фердинандъ Готлибычъ училъ, брякнулъ Левковичъ.

— Фердинандъ Готлибычъ! брезгливо протянулъ Пфафъ. Впрочемъ, на мертваго отчего же не всклепать, поправился онъ. Садитесь.

Вторая единица.

— Вы, тамъ, на третьей партѣ, новый (Пфафъ указалъ глазами на Шабловскаго); продолжайте.

Шабловскій затрещалъ.

— Позвольте, позвольте, остановилъ его Пфафъ, что вы такое порете! Откуда вы взялись? Кто васъ училъ?

— Я изъ хлѣбородской гимназіи.

— Изъ хлѣбородской гимназіи! съ отвращеніемъ произнесъ Пфафъ, точно это была но гимназія, а какое-то непотребное мѣсто. Ну, и сидѣли бы въ хлѣбородской гимназіи. Рыщутъ! Чего вы сюда пожаловали? Что, вы думаете, здѣсь пріютъ или богадѣльня! Садитесь.

Третья единица.

— Мурзаковъ, продолжайте.

Мурзаковъ раскрылъ ротъ, но вмѣсто словъ оттуда вырвался вздохъ.

— Ну, голова! сокрушенно замѣтилъ Владиміръ Карлычъ; Цицеронъ не пригласилъ бы васъ къ себѣ въ Тускуланумъ, будьте спокойны. Рѣчистый человѣкъ, нечего сказать. Хорьковъ, ступайте, пожалуйста, въ третій классъ и приведите оттуда Хвостова: мальчикъ лѣтъ двѣнадцати; онъ вамъ всѣмъ тутъ объяснитъ consecutionem temporum.

Мурзаковъ вздыхаетъ; Хорьковъ неестественно улыбается.

— Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, продолжалъ Пфафъ, поставивъ четвертую единицу, неужели въ классѣ нѣтъ ни одного, кто сумѣлъ бы разсказать о сопsecutione temporum? Есть же у васъ тутъ первый ученикъ? Кто этотъ драгоцѣнный человѣкъ? Пусть встанетъ.

Никто не встаетъ.

— Хорьковъ, сходите за Хвостовымъ.

Всталъ Карасевичъ.

— А, вы первый ученикъ? Очень пріятно познакомиться, сказалъ Владиміръ Карлычъ, глядя на него съ холодной усмѣшкой. Выручите насъ, ради Бога, объясните правило послѣдовательности временъ; будьте благодѣтель.

Карасевичъ выручилъ.

— Уууфъ! Ну, господа, если вы будете всякій разъ отвѣчать такъ, какъ сегодня, то черезъ мѣсяцъ отъ меня одна тѣнь останется. Тимченко, разскажите, что знаете объ ut consecutivum.

Тимченко сталъ излагать, что зналъ.

— По-по-по-позвольте, что вы такое болтаете? по какой грамматикѣ?

— По грамматикѣ Шульца.

— Грамматика Шульца! аптекарская латынь! взвизгнулъ Пфафъ съ презрительной ужимкой. Я бы васъ попросилъ забыть, что есть на свѣтѣ грамматика Шульца, которой, быть можетъ, и не слѣдовало бы выйти въ свѣтъ. Итакъ, что вы знаете объ ut consecutivum?

— Я больше ничего не знаю.

— Какъ! что вы сказали! нахалъ! Сказать учителю «не знаю» — значитъ сказать ему дерзость. Ворочайте мозгами, соображайте хоть цѣлый часъ, но не говорите «не знаю», потому что это верхъ нахальства! Кто говоритъ учителю «не знаю», тотъ задираетъ его, бросаетъ ему въ лицо вызовъ. «Посмотримъ, дескать, какъ ты теперь извернешься, когда я не знаю». Чтобы никакихъ «не знаю» я больше не слыхалъ! Садитесь, Тимченко.

Пятая единица.

— Скоро въ чернильницѣ чернилъ не станетъ. Что мнѣ съ вами дѣлать! Въ будущее воскресенье послѣ обѣдни соберитесь сюда всѣмъ классомъ грамматику учить. На слѣдующій разъ возьмите по синтаксису изъ Кесслера о родительномъ падежѣ; да по этимологіи спряженія, что ли. Навѣрно спрягать не умѣете Пройтись развѣ? Нѣтъ, не стоитъ: лишній фунтъ крови испортишь себѣ.

Карасевичъ осклабился.

— Шевеленіе зубовъ! нахалъ! Изумляетесь, что я задалъ вамъ изъ курса перваго класса; а то развѣ не удивительно, что вы, ученики седьмого класса, ни бельмеса не смыслите въ латинской грамматикѣ! Первый ученикъ — скажите пожалуйста! Вы для меня не первый ученикъ; вы всѣ тутъ равны на мой взглядъ.

Съ тѣмъ и ушелъ.

— Погоди ты у меня, я тебя обставлю! говорилъ Мурзаковъ, по уходѣ Пфафа. Я, господа, за каникулы сдружился съ его женой — премилая женщина. Такъ вотъ, черезъ нее мы будемъ заблаговременно доставать extemporalia, оба текста и русскій, и латинскій; она подобрала ключъ къ его письменному столу.

— Стало быть, онъ не по Бѣлицкому! жалобно воскликнулъ Шабловскій.

— Не всегда по Бѣлицкому. Больше самъ составляетъ: переведетъ изъ какого нибудь мало-распространеннаго классика и задастъ.

— Пожалуйста, Мурзаковъ, разстарайтесь, взмолился Шабловскій.

— Разстараюсь, будьте покойны.

Пфафъ, отзвонивъ еще одинъ урокъ, отправился домой. Позавтракавъ съ своей вѣрной женой, но ненадежной сотрудницей (она, какъ мы знаемъ, склонна была разрушать то, что созидалъ мужъ), онъ поспѣшилъ назадъ въ гимназію. Въ учительской онъ не засталъ никого кромѣ Маврикія Федорыча Шницеля, преподавателя нѣмецкаго языка.

Это былъ никуда негодный преподаватель, своего рода «барабанщикъ», но весьма хозяйственный человѣкъ и прекрасный семьянинъ, дѣтей наплодившій кашу. Какъ хозяйственный человѣкъ, жену свою онъ посадилъ на телеграфную станцію; самъ, кромѣ учительства, занимался еще и огородничествомъ; а сыновей вывелъ на самую надежную и короткую дорогу — кого въ пивовары, кого въ механики. По скользкой ученой части онъ пустилъ только одного, на котораго смотрѣлъ какъ на ничтожество, не стоющее лучшей доли. Впрочемъ, когда его спрашивали, почему это онъ своихъ чадъ не пускаетъ въ университетъ, онъ ссылался не на несочувствіе свое къ ученой карьерѣ, а вовсе на доктора, будто бы заявившаго ему, что изъ его дѣтей могутъ выйти либо здоровые дураки, либо больные умники, почему онъ, скрѣпя сердце, и выбралъ первое.

Въ классѣ Маврикій Ѳедорычъ преимущественно распространялся о своемъ огородѣ и сынѣ-пивоварѣ. Изъ сужденій его по другимъ вопросамъ приведемъ лишь одно. Онъ очень уважалъ Шиллера и Гете и не одобрялъ Гейне и Верне, причемъ свое расположеніе къ первымъ и неодобреніе послѣднимъ выражалъ въ слѣдующихъ словахъ: «Шиллеръ-Гете — это восхитительно; Гейне-Берне — это отвратительно: онъ озмѣлился сравнить Германію съ пивной бочкой». Больше онъ ничего не могъ прибавить къ этой характеристикѣ. И о немъ намъ больше нечего сказать.

— Здравствуйте, коллега, сказалъ Пфафъ, пожимая Шницелю руку (разговоръ шелъ, конечно, по нѣмецки). Вы видите передъ собой, коллега, человѣка, достойнаго всякаго сожалѣнія. До чего меня сегодня измучилъ седьмой классъ — словъ нѣтъ! Поголовное невѣжество; одинъ хуже другого; распущенность безграничная. Хорошій былъ человѣкъ Фердинандъ Готлибычъ, но преподаватель невозможный. До того не умѣть поставить себя — это даже удивительно! Онъ всему заводчикъ, онъ запустилъ дѣло, а я отдувайся своими боками — покорнѣйше благодарю!

— О, это, дѣйствительно, очень досадно, посочувствовалъ Шницель.

— Вообразите, не говоря уже о синтаксисѣ, ученики и спрягать-то не умѣютъ. А какъ я съ ними буду читать классиковъ, когда они не знаютъ грамматики!

— Ну, конечно, грамматика важная вещь — кто противъ этого станетъ спорить, началъ Шницель. Но, по совѣсти говоря, Владиміръ Карлычъ, мнѣ кажется, что переводить классиковъ можно и при нетвердомъ знаніи грамматики. Наконецъ, изъ того, что ученики не знаютъ латинской грамматики, еще не слѣдуетъ, что они, вообще, не знаютъ грамматики. По крайней мѣрѣ ученики седьмого класса превосходно знаютъ нѣмецкую грамматику, а это чего нибудь да стоитъ.

— Нѣтъ, Маврикій Ѳедорычъ, не говорите. Когда-то я самъ думалъ, что грамматика древнихъ языковъ развиваетъ ученика не больше, чѣмъ грамматика новыхъ языковъ. Теперь я этого не думаю. Наоборотъ, я полагаю, что никакой другой языкъ не сравнится въ этомъ смыслѣ съ древними. Напримѣръ, задаете вы ученику перевести на латинскій языкъ фразу «домъ красивъ». Что же, по вашему, онъ, не поворочавъ мозгами, такъ сейчасъ и брякнетъ: «domus pulchra est»? Какъ бы не такъ! Я въ одномъ журналѣ вычиталъ, въ головѣ у ученика произойдетъ сложнѣйшая работа, прежде чѣмъ у него составится фраза «domus pulchra est». Хотите знать, какая работа? «Домъ» — «domus»; но по-русски «домъ» мужескаго рода, а по-латыни женскаго. «Красивъ» — «pulcher»; женскій родъ — «pulchra». Или, быть можетъ, publiera? Нѣтъ, «pulchra»… Понимаете, какой сложный процессъ! Далѣе, въ русскомъ языкѣ связка опускается, а въ латинскомъ она на лицо. Вотъ послѣ какой головоломной и плодотворной работы получится фраза «domus pulchra est»!