Васильки (Андреевская) — ДО

ВАСИЛЬКИ

СОБРАНІЕ РАЗСКАЗОВЪ

ДЛЯ ДѢТЕЙ СРЕДНЯГО ВОЗРАСТА

В. П. Андреевской,

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

ИЗДАНІЕ Ф. А. БИТЕПАЖА,

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Колинъ садикъ (съ картинкой)

Ни за сто рублей!

Манина кукла

Три встрѣчи

Новое платье (съ картинкой)

Маленькій птенчикъ

На себя пеняй

Вѣрочка

Горемыка

Васина лошадка

Тяжелые дни (съ картинкой)

Нехорошая шутка

Олинъ куличъ

Черный человѣкъ

Не велика важность

Дѣдушкина комната (съ картинкой)

Опасная забава

Въ Спасовъ день

Одинъ изъ счастливыхъ дней Наташи

Въ темномъ лѣсу

Галченокъ

Бабушкинъ гостинецъ и три загадки

Колинъ садикъ.

Колинаго папы превосходный садъ, въ которомъ ростетъ нѣсколько фруктовыхъ деревьевъ и разныхъ ягодъ.

Въ особенности хороши тамъ вишни.

Одно изъ вишневыхъ деревцовъ Коля любитъ больше другихъ и, подъ руководствомъ отца, постоянно самъ за нимъ ухаживаетъ, а оно за это ежегодно приноситъ ему вкусныя ягоды.

Вѣрочка, младшая сестра Коли, часто смотрѣла на это деревцо и очень сожалѣла, что у нея нѣтъ такого же.

— Коля! — сказала она какъ-то брату: — на твоемъ деревцѣ такъ много вишенъ, почему ты меня не поподчуешь?

— Нельзя; подожди немного.

— Зачѣмъ ждать, я хочу теперь, сейчасъ же, неужели тебѣ жаль; дай хотя одну ягодку.

— Не только одну ягодку, а цѣлую корзинку готовъ собрать для тебя, милая Вѣруня, — ласково отозвался мальчикъ: — только теперь еще рано.

— Нисколько, мы уже отобѣдали, а мама говоритъ, что конфекты и ягоды нельзя кушать только до обѣда, послѣ же — сколько угодно.

Коля улыбнулся.

— Я не къ тому говорю рано, — продолжалъ онъ, подсѣвъ къ сестренкѣ.

— А къ чему же?

— Къ тому, что вишни мои еще не созрѣли; онѣ теперь невкусныя, да и для здоровья вредны.

Вѣрочка не совсѣмъ поняла слова брата и, полагая, что онъ просто скупится, до того разсердилась, что назвала его гадкимъ, жаднымъ мальчикомъ, убѣжала прочь и нѣсколько дней не хотѣла играть съ нимъ.

Колѣ конечно это показалось очень обиднымъ, но такъ какъ онъ не чувствовалъ себя виноватымъ, то и не безпокоился; а когда вишни дозрѣли, набралъ ихъ цѣлую корзину, прикрылъ виноградными листьями и принесъ Вѣрочкѣ.

— На что мнѣ эта корзинка? — недовольнымъ тономъ спросила дѣвочка.

— Возьми, Вѣра, возьми, не пожалѣешь, — отвѣчалъ Коля.

— Не надо, — не хочу.

— Да прежде чѣмъ отказываться, ты посмотри, что въ корзинкѣ находится?

— И смотрѣть не стану.

— Напрасно.

— Она навѣрно пустая?

— Какъ пустая? А эти листья?

— Мнѣ не надо листьевъ. Поди прочь съ твоей корзинкой, жадный мальчикъ; ты просто хочешь посмѣяться надо мной, я тебя знаю!

— Вѣра, перестань! Какъ тебѣ не стыдно говорить подобнымъ образомъ! — взмолился Коля, и въ голосѣ его послышались слезы.

Вѣрочкѣ стало совѣстно за свои рѣзкія слова, она постаралась улыбнуться, протянула руку къ корзинкѣ, сбросила покрывавшій ее слой листьевъ и къ крайнему удивленію увидѣла подъ нимъ множество прекрасныхъ спѣлыхъ вишенъ.

— Теперь ты не назовешь меня скупымъ и жаднымъ, — сказалъ Коля: — и согласишься съ тѣмъ, что раньше я не давалъ тебѣ ягодъ только потому, что онѣ были неспѣлыя.

Вѣрочка покраснѣла до ушей при мысли о томъ, что напрасно такъ дурно думала о братѣ и, припавъ бѣлокурой головкой къ его плечу, со слезами просила забыть несправедливые укоры.

Коля въ знакъ согласія крѣпко поцѣловалъ ее.

Ни за сто рублей!

Степѣ недавно минуло восемь лѣтъ; онъ былъ сынъ доктора и, переѣхавъ на дачу съ родителями, каждый день по совѣту отца утромъ, послѣ чаю, ходилъ гулять въ расположенный по близости сосновый лѣсокъ.

Выйдя однажды на прогулку раньше обыкновеннаго, Степа забрелъ довольно далеко, и уже хотѣлъ возвратиться, чтобы не опоздать къ завтраку, какъ вдругъ услыхалъ позади себя шорохъ.

«Не медвѣдь ли?» мысленно проговорилъ Степа и, со страхомъ повернувъ голову, увидѣлъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя маленькую дѣвочку.

Она была одѣта очень бѣдно; личико ея казалось печальнымъ, задумчивымъ. Въ рукахъ она держала блюдечко, полное спѣлой, ароматной земляники.

— Ты продаешь ягоды? — окликнулъ дѣвочку Степа.

— Нѣтъ, — отвѣтила она коротко, и сейчасъ же свернула въ сторону.

Степа послѣдовалъ за нею; ягоды казались такими аппетитными, что ему ужасно хотѣлось попробовать ихъ. Онъ опустилъ руку въ карманъ, вынулъ кошелекъ и посмотрѣлъ, сколько въ немъ находится денегъ.

Оказалось мелочи больше рубля.

— Послушай, милая, продай мнѣ землянику? — снова обратился онъ къ малюткѣ.

— Ни за что на свѣтѣ.

— А если я тебѣ заплачу за нее двугривенный? ~ — Все-таки не продамъ.

— Ну тридцать копѣекъ?

— Не продамъ.

— Полтинникъ?

— Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! — съ досадою возразила дѣвочка.

— И даже за рубль не отдашь?

— Ни за сто рублей!

Степа замолчалъ; упрямство маленькой незнакомки раздражило его; нѣсколько минутъ они шли молча, наконецъ Степа заговорилъ первый;

— Развѣ ты такъ богата, что не нуждаешься въ деньгахъ? — спросилъ онъ.

— Напротивъ, мы съ мамой часто голодаемъ даже, въ особенности теперь, когда заболѣлъ Петруша.

— А кто это Петруша?

— Мой маленькій братъ; онъ очень, очень боленъ; вчера сосѣдка Мироновна сказывала, что ему не поправиться, мама горько плачетъ.

— Вотъ видишь ли, тебѣ мои деньги были бы гораздо полезнѣе земляники; на деньги можно купить лѣкарство, молоко, булки, а земляника что? Скушаешь и забудешь.

— Я сама ее кушать не буду — отдамъ Петрушѣ; онъ сегодня утромъ сказалъ, что ему очень бы хотѣлось ягодъ.

— Давно болѣнъ Петруша?

— Двѣ недѣли.

— Докторъ ходитъ?

— Нѣтъ; доктору надо заплатить, а намъ нечѣмъ.

— Какже такъ? Безъ доктора нельзя.

Дѣвочка заплакала. Степѣ стало жаль ее.

— Вы далеко живете? — спросилъ онъ.

— Тутъ сейчасъ за опушкой лѣса. Моя мама прачка, ее зовутъ Анна.

Нѣсколько шаговъ дѣти прошли молча, наконецъ Степа опять заговорилъ.

— Значитъ ягодъ твоихъ я не получу ни за сто рублей? — спросилъ онъ, улыбнувшись.

— Ни за сто рублей, и ни въ какомъ случаѣ!

— Тогда прощай.

— Прощайте.

Дѣвочка пошла прямо, Степа повернулъ налѣво; придя домой, онъ засталъ всю семью уже за чаемъ.

— Ты сегодня опоздалъ, дружекъ, — замѣтилъ папа.

— Да, папочка, виноватъ, это случилось потому, что я заговорился съ одной маленькой бѣдной дѣвочкой, которая несла превосходную землянику, я очень просилъ, чтобы она продала ее мнѣ, но дѣвочка ни за что не соглашалась.

И Степа передалъ подробно свою бесѣду съ сестренкою больного Петруши.

— Вотъ, папочка, еслибы ты пошелъ посмотрѣть мальчика? — сказалъ онъ въ заключеніе.

— Я самъ объ этомъ только-что думалъ. Кончай скорѣе чай, отправимся вмѣстѣ, я захвачу съ собою аптечку, постараюсь облегчить страданіе малютки, и можетъ быть, съ Божьей помощью, поставлю его на ноги.

Степа былъ готовъ менѣе чѣмъ черезъ десять минутъ и, направившись къ опушкѣ лѣса, очень скоро привелъ отца къ маленькому повалившемуся, совершенно вросшему въ землю домику, гдѣ жила прачка Анна.

Дѣвочка, которая съ такимъ упорствомъ отказывалась продать ягоды, первая увидала подходившихъ посѣтителей.

— Ахъ, мама! — сказала она матери. — Этотъ противный маленькій баринъ опять идетъ сюда, и даже не одинъ, а съ какимъ-то мужчиной; они вѣрно думаютъ отнять у насъ землянику силой; спрячь скорѣе — Петруша не хочетъ теперь, можетъ быть онъ покушаетъ вечеромъ.

— Гдѣ ему кушать, дурочка, когда бѣдняга еле дышетъ, — отвѣчала Анна и залилась слезами.

Но дѣвочка все-таки торопливо схватила ягоды со стола и быстро сунула въ шкафчикъ.

Дверь въ эту минуту отворилась. На порогѣ показался Степа и докторъ.

— Здравствуй, милая! — обратился послѣдній къ Аннѣ.

Женщина встала съ мѣста и поклонилась.

— У тебя, говорятъ, болѣнъ ребенокъ?

Анна вмѣсто отвѣта заплакала еще больше.

— Дай-ка на него взглянуть!

— Что смотрѣть, батюшка, только тревожить.

— Но вѣдь я докторъ, милая, мой сынъ встрѣтился въ лѣсу съ твоей дочерью, узналъ отъ нея о болѣзни маленькаго Петруши, и вотъ мы пришли вмѣстѣ навѣстить его и помочь ему.

Лицо Анны въ первую минуту просіяло, но потомъ снова вслѣдствіе какой-то мрачной думы затуманилось.

— Я не могу вамъ заплатить, господинъ докторъ, — сказала она, опустивъ глаза.

— О деньгахъ не должно быть рѣчи! — отозвался отецъ Степы. — Еслибы ты даже вздумала давать мнѣ ихъ, то я бы не взялъ; покажи-ка лучше скорѣе больного.

Анна съ благодарностью бросилась цѣловать руку добраго доктора и, отдернувъ занавѣску у кровати, приподняла маленькаго, закутаннаго различными тряпками ребенка.

— Ай, больно… больно! — слабо простоналъ ребенокъ.

— Что болитъ у тебя, голубчикъ? — ласково спросилъ докторъ.

— Все!.. — отвѣчалъ мальчикъ и опять принялся стонать и охать.

Докторъ сталъ его внимательно осматривать; осмотръ продолжался довольно долго. Анна съ безпокойствомъ слѣдила за малѣйшимъ движеніемъ доктора и за выраженіемъ его лица.

Маленькая дѣвочка, которую звали Лушей, не относилась больше недовѣрчиво къ неожиданнымъ посѣтителямъ, не боялась, что у нея отнимутъ ягоды, а напротивъ, готова была съ радостью предложить ихъ, лишь бы только гости вылѣчили Петрушу.

— Будь покойна, сынишка поправится! — сказалъ наконецъ докторъ. — Счастье въ томъ, что сегодня удалось во-время захватить болѣзнь, — завтра было бы пожалуй поздно; я сейчасъ достану лѣкарство.

Степа помогъ отцу открыть ящикъ, въ которомъ находилась походная аптечка.

— Давай ему каждый день утромъ, въ обѣдъ и вечеромъ по десяти капель изъ этой сткляночки, на ночь натирай мазью, а затѣмъ возьми на расходъ немного денегъ, — обратился докторъ къ Аннѣ, доставая изъ кармана кошелекъ и подавая ей трехрублевую бумажку: — больного надо кормить получше, а это сопряжено съ нѣкоторыми расходами.

— Батюшка, отецъ родной, откуда мнѣ такое счастье! — начала причитать Анна, захлебываясь отъ волненія, и снова бросилась цѣловать руку доктора.

— Не за что, не за что, — остановилъ ее послѣдній.

— Какъ, батюшка, не за что? Если мой Петруша поправится, такъ я всю жизнь буду молить за васъ Богу!

— И я тоже! — добавила дѣвочка, все время молча слушавшая разговоръ добраго барина съ мамой.

— А ягодъ все-таки не продашь? — шутя спросилъ Степа.

Луша улыбнулась и, молча доставъ изъ шкафчика землянику, подала ее.

— Я шучу, не надо.

— Нѣтъ, баринъ, возьмите пожалуйста, Петруша все равно не будетъ кушать.

Степѣ очень хотѣлось вкусной земляники, но онъ не рѣшался брать и вопросительно взглянулъ на отца.

— Возьми, — сказалъ ему послѣдній по-французски: — иначе она можетъ обидѣться.

Степа съ удовольствіемъ исполнилъ совѣтъ отца, который, давъ Аннѣ еще нѣсколько наставленій относительно того, какъ обращаться съ больнымъ, отправился домой.

Здоровье малютки съ каждымъ днемъ поправлялось; въ концѣ недѣли онъ уже всталъ съ кроватки.

Анна пришла вторично поблагодарить добраго доктора, а Луша принесла Степѣ двѣ глубокія тарелки земляники.

Степа сказалъ, что не хочетъ брать ягоды даромъ, и непремѣнно хотѣлъ заплатить за нихъ хотя бездѣлицу, но дѣвочка на-отрѣзъ отказалась отъ денегъ.

— Ни за сто рублей не возьму отъ васъ гроша! — возразила она и, боясь, чтобы ее не заставили силою, со всѣхъ ногъ бросилась бѣжать обратно.

Манина кукла.

— Мамочка, милая, дорогая, знаешь какое у меня несчастіе случилось! — вскричала однажды маленькая Маня, вбѣжавъ въ комнату матери.

— Что такое? — испуганно спросила послѣдняя.

— Моя любимая кукла Мери пропала!

— Ну это еще не такое большое несчастіе, — отозвалась мама, вздохнувъ свободнѣе.

— Какъ, мамочка, не большое? Чего еще больше! Я такъ люблю Мери, и вдобавокъ сегодня, по случаю ея рожденья, я пригласила всѣхъ куколъ кузины Наташи, купила конфектъ, орѣховъ, пастилы, чтобы угостить ихъ, и вдругъ Мери пропала, о, это ужасно! ужасно!

И, закрывъ лицо руками, дѣвочка даже расплакалась.

— Перестань, дружокъ, успокойся — Мери найдется; просто или ты сама ее куда-нибудь засунула или няня убрала.

— Да нѣтъ же, мама, я вездѣ-вездѣ перешарила!

— Пойдемъ искать вмѣстѣ, — предложила мама и, взявъ дѣвочку за руку, пошла съ нею обходить всю квартиру.

Куклы однако дѣйствительно нигдѣ не оказалось; позвали няню, позвали горничную Дуняшу, чтобы допросить хорошенько, не убрала ли которая изъ нихъ, но ни та, ни другая не могли дать никакихъ свѣденій.

Маня расплакалась еще больше и, грустно склонивъ головку, присѣла въ столовой на диванѣ, задавая себѣ, въ сотый разъ вопросъ: куда бы могла дѣваться ея любимица?

Вдругъ въ сосѣдней комнатѣ скрипнула дверь, послышался шорохъ… Маня оглянулась, и ей показалось, что кто-то побѣжалъ въ дѣтскую.

— Кто тамъ? — окликнула дѣвочка.

Отвѣта не послѣдовало; но Маня была не изъ трусливыхъ. Поспѣшно соскочивъ съ дивана, она направилась въ дѣтскую, и не успѣла переступить порогъ, какъ ей прямо въ глаза бросилась сидящая на игрушечномъ креслѣ Мери.

Но Боже мой! Что же это такое? Мери одѣта въ дорогое розовое атласное платье, обшитое кружевами; на головѣ у нея модная шляпка съ перомъ, въ рукахъ щегольской зонтикъ… Маня остановилась въ недоумѣніи и начала громко звать мать, отца, няню, которые, испугавшись ея крику, немедленно сбѣжались съ разныхъ сторонъ.

— Что случилось?

— Что такое?

— Что съ тобою?

Въ голосъ спросили они Маню. Маня молча указала пальчикомъ на куклу.

— Я ничего не вижу особеннаго, и положительно не понимаю причины твоего крика? — сказалъ папа, взглянувъ на дѣвочку съ удивленіемъ.

— Да, папочка, потому что ты не знаешь въ чемъ дѣло? — отвѣчала Маня. — Вѣдь моя Мери съ утра пропала, несмотря на то, что сегодня день ея рожденья, что я для нея созвала гостей и приготовила большой праздникъ; теперь же вдругъ вернулась сама, одна, разодѣтая, въ новой шляпкѣ и съ зонтикомъ, прежде у нея ничего этого не было; согласись, что есть чему не только удивляться, но даже испугаться.

— Ты полагаешь, что она уходила куда-нибудь? — съ улыбкой спросила мама.

— Я знаю, что куклы однѣ ходить не могутъ, а между тѣмъ Мери уходила, это ясно.

— Но, дружокъ мой, вѣдь куклы не живыя существа, онѣ ни двигаться, ни говорить, ни думать не могутъ.

— Это правда.

— Вѣроятно кто-нибудь взялъ ее и, желая доставить тебѣ удовольствіе, разодѣлъ такъ нарядно, иначе быть не можетъ.

— Вопросъ въ томъ, кто это сдѣлалъ, вѣрно ты, мамочка?

Мама отрицательно покачала головой.

— Няня, ты? — обратилась дѣвочка къ старушкѣ-няни.

— Нѣтъ, голубка, не я. Гдѣ мнѣ старой, со слѣпыми глазами, смастерить такой модный нарядъ, я и нитку-то вдѣть въ иголку не вижу.

— Тогда вѣрно ты, папочка? — рѣшила Маня, подбѣжавъ къ отцу, чтобы обнять его.

— Развѣ ты видала меня когда-нибудь за шитьемъ? — смѣясь, возразилъ отецъ, стараясь высвободиться изъ объятій дочери. — Вообрази, какъ было бы красиво смотрѣть со стороны, еслибы я занялся кройкою кукольныхъ платьевъ!..

Всѣ присутствующіе невольно засмѣялись этому замѣчанію, разсмѣялся и еще кто-то за дверью.

Какъ уже сказано выше, Маня была не изъ трусливыхъ, а потому крайне заинтересованная тѣмъ, кто бы это могъ быть, поспѣшила заглянуть за дверь.

— Наташа! — радостно вскрикнула она, поцѣловавъ кузину. — Теперь мнѣ нечего больше допрашивать, кто нарядилъ Мери, спасибо тебѣ, дорогая, спасибо!.. спасибо!..

Наташа созналась, что дѣйствительно сегодня рано утромъ, пока Маня еще спала, пришла за куклой и попросила свою маму сшить для нея платье, шляпка же и зонтикъ были куплены наканунѣ.

Маня еще разъ крѣпко поцѣловала подругу, которая затѣмъ отправилась домой, чтобы привести своихъ куколъ.

Началось угощенье; вдобавокъ же къ пастилѣ, орѣхамъ и конфектамъ папа, желая ознаменовать день рожденья любимой Мининой куклы, прислалъ немного бѣлаго вина, налитаго во флакончикъ отъ духовъ, напоминающій своею формою форму графина.

Маня и Наташа очень обрадовались и, наливъ вино въ маленькіе, игрушечные стаканчики, пили за здоровье новорожденной Мери.

Три встрѣ;чи.

Въ одномъ густомъ, дремучемъ лѣсу жилъ маленькій, весь покрытый щетиною, звѣрекъ; жилъ онъ себѣ тихо, скромно, никогда никому вреда не дѣлалъ.

Цѣлый день сидѣлъ, бывало, притаившись подъ густымъ плетнемъ, кучей хвороста или въ глубинѣ какого-нибудь куста, голоса не подаетъ и только подъ вечеръ выйдетъ прогуляться, чтобы раздобыть чего-нибудь поужинать.

Звѣрекъ этотъ называется ежомъ. Онъ всю зиму насквозь провелъ въ глубокомъ снѣ (спячкѣ) и съ наступленіемъ весны вышелъ однажды на Божій свѣтъ подышать чистымъ воздухомъ.

Давно, давно уже не лакомился ежикъ жуками, тараканами, полевыми мышками, до которыхъ онъ большой охотникъ; давно не бродилъ по лѣсу, тихо прокладывая себѣ дорогу между грудою сухихъ, прошлогоднихъ листьевъ.

«Хорошо здѣсь», подумалъ звѣрекъ, съ наслажденіемъ поводя носикомъ во всѣ стороны, обнюхивая чуть не каждую травку.

Не успѣлъ онъ сдѣлать нѣсколько шаговъ, какъ услыхалъ гдѣ-то по близости шорохъ.

Струсивъ, ежикъ готовился-было свернуться клубкомъ, какъ дѣлалъ всегда въ минуты опасности, но, замѣтивъ около себя небольшую змѣйку, называемую ужомъ, забылъ страхъ, смѣло подбѣжалъ къ ней и сталъ обнюхивать ея длинное, круглое тѣло, покрытое чешуйками, сѣро-зеленоватую голову и гибкую, отливающую сталью, спину.

Ужъ, повидимому, не обрадовался встрѣчи съ ежомъ; онъ широко раскрылъ пасть съ острыми зубами, зашипѣлъ и, не долго думая, ужалилъ ежа въ лапку.

Ежъ не смутился, не отступилъ, а преспокойно началъ зализывать ужаленное мѣсто, при чемъ неожиданно получилъ въ высунутый языкъ новую рану.

И на это не обратилъ ежъ вниманія; онъ инстинктивно понималъ, что жало ужа не ядовито, и попрежнему продолжалъ обнюхивать его до тѣхъ поръ, пока, въ волю натѣшившись безпомощностью шипящаго противника, вдругъ быстро схватилъ въ ротъ его голову, раздробилъ ее и съѣлъ уя?а совсѣмъ.

— Вотъ такъ позавтракалъ! — сказалъ тогда ежъ, самодовольно облизываясь, и собрался снова продолжать путь своими ровными, мелкими шажками, какъ опять услыхалъ шорохъ сильнѣе прежняго, сопровождаемый человѣческимъ голосомъ и громкимъ лаемъ быстро приближающейся собаки."

Ежъ въ первую минуту рѣшился бѣжать, потомъ, разсудивъ весьма основательно, что при его неповоротливости это невозможно, мигомъ свернулся въ клубокъ, ощетинилъ свои колючія иглы и спокойно ждалъ нападенія.

Подбѣжавшая собака продолжала ворчать и лаять; ежъ не шевелился.

Собака попробовала схватить его въ зубы, но укололась, съ визгомъ отскочила прочь и вѣроятно убѣдившись, что ничего-молъ не подѣлаешь, нехотя послѣдовала за своимъ господиномъ.

Кругомъ наступило прежнее спокойствіе; ежъ сталъ потихоньку раздвигать передній и задній конецъ своего панцыря, всталъ осторожно на землю, и мало-по-малу высунулъ крошечное свиное рыльце.

Кожа на головѣ ежа еще щетинилась, и всегда веселые глазки, спрятанные подъ нависшими бровями, смотрѣли угрюмо.

Но вскорѣ мордочка начала разглаживаться, носикъ высунулся впередъ; изъ круглаго колючаго комка образовался прежній маленькій звѣрекъ, который пошелъ своей дорогой, какъ-будто ничего особеннаго съ нимъ не случилось; но видно день выдался такой странный; едва кончилась исторія съ собакой, какъ опять что-то вблизи зашевелилось.

Ежъ не успѣлъ еще хорошенько разобрать, въ какой именно сторонѣ слышался шелестъ, какъ мимо его стрѣлой пронеслась полевая мышь.

— Этотъ врагъ не страшенъ, — прошепталъ ежъ, и пустился въ погоню за крошечнымъ звѣрькомъ.

Мышь же юркнула прямо въ свое подземное жилище.

Замѣтивъ, что мышка точно сквозь землю провалилась, ежъ принялся терпѣливо обнюхивать все вокругъ себя и въ концѣ-концовъ попалъ на то мѣсто, гдѣ скрывалась мышь.

Разрывъ мордочкой землю, онъ сталъ упорно пробираться по стопамъ мыши, и черезъ нѣсколько минутъ должно быть догналъ ее; изъ норки послышался жалобный пискъ…

Нѣсколько минутъ спустя ежикъ вышелъ обратно; онъ былъ очень сытъ и доволенъ, вернулся домой и, расположившись отдохнуть на сухихъ листьяхъ, замѣнявшихъ ему постель, только-что собрался зажмурить глазки, какъ вдругъ къ нему вошелъ сосѣдъ — пріятель, такой же маленькій, колючій ежъ, жившій по сосѣдству.

— Здорово, дружище! — сказалъ онъ нашему ежику.

— Здорово, товарищъ! — отозвался послѣдній. — Какъ поживаешь?

— Ничего себѣ, помаленьку; только одна бѣда!

— Какая?

— Проголодался ужасно, нѣтъ ли у тебя чего перекусить?

— Къ несчастію дома ничего нѣтъ, но за то я какъ сегодня угостился, просто прелесть!

— Чѣмъ?

Ежикъ подробно разсказалъ товарищу всѣ приключенія своей первой весенней прогулки; бесѣда продолжалась между ними довольно долго, и описаніе вкуснаго жаркого, въ видѣ ужа и полевой мышки, еще больше раздразнило аппетитъ проголодавшагося сосѣда, который, въ надеждѣ тоже напасть на что-нибудь подобное, выйдя отъ ежика, не пошелъ домой, а отправился въ лѣсъ и въ поле за наживою.

Ужа повстрѣчать ему не удалось, но полевыхъ мышей попадалось множество, такъ что голодъ онъ утолилъ отлично, и возвратился къ себѣ совершенно довольнымъ.

Новое платье.

— Мамочка, позволь сегодня одѣть новое платье, мнѣ очень, очень хочется? — сказала Таня своей матери.

— Зачѣмъ, другъ мой; ты можешь его запачкать.

— Нѣтъ, мамочка, не запачкаю, даю тебѣ честное слово; вѣдь для того же оно и сшито, чтобы носить?

— Да; но только не дома.

— Это все равно, я буду осторожна, не разорву и не запятнаю.

Мама долго не соглашалась, но потомъ въ концѣ-концовъ потеряла терпѣніе вслѣдствіе настоятельной просьбы дѣвочки и приказала горничной достать ей изъ шкафа новое розовое платье.

Таня поспѣшно побѣжала въ дѣтскую, сбросила съ себя ситцевый, уже нѣсколько полинялый и порядочно помятый капотикъ, и замѣнила его розовымъ платьицемъ, обложеннымъ около ворота и рукавовъ бѣлыми кружевами.

Первое время она такъ берегла свой новый костюмъ, что даже боялась сѣсть, чтобы не приплюснуть и, изъ страха какъ-нибудь нечаянно сдѣлать пятно, надѣла передникъ, но затѣмъ, мало-по-малу, такъ увлеклась игрою въ мячикъ и въ жмурки съ маленькимъ братомъ Женей, что совершенно позабыла о платьѣ.

Выбѣжала въ садъ, отправилась собирать ягоды, уронила нѣсколько изъ нихъ на передникъ, нечаянно продавила рукою, такъ что пятно прошло черезъ передникъ и, ничего не замѣтивъ, вернулась обратно въ комнату бѣгать съ Женей въ лошадки. Забава эта ей очень понравилась… Женя такъ ловко подгонялъ кнутикомъ, такъ смѣшно выкрикивалъ:

«Ей берегись!» или: «держи правѣе!» а собачка Нелька съ такимъ восторгомъ догоняла ихъ и дергала, что Таня, позабывъ все на свѣтѣ, даже не замѣтила, что острые зубы Нельки въ нѣсколькихъ мѣстахъ прорвали ей подолъ.

Къ вечеру Таня сняла новое платье, которое горничная повѣсила обратно въ шкафъ, и Таня больше не вспоминала о немъ до тѣхъ поръ, пока черезъ нѣсколько дней мама получила приглашеніе отъ сосѣдей на имянины.

— Вѣдь ты возьмешь меня съ собою, не правда ли? — спросила дѣвочка.

— Съ большимъ удовольствіемъ, но только…

— Что?

— Надо осмотрѣть твое новое платье, мнѣ кажется оно въ такомъ ужасномъ видѣ, что его надѣть невозможно.

Таня открыла шкафъ, сняла съ вѣшалки розовое платье, и когда увидала его, то даже расплакалась.

Платье дѣйствительно оказалось никуда не годнымъ, и ей волей-неволей пришлось лишить себя удовольствія сопровождать маму въ гости.

Маленькій птенчикъ.

Крошечный, только-что оперившійся птенчикъ жилъ со своимъ отцомъ и матерью въ гнѣздышкѣ, свитомъ въ каретномъ сараѣ одного богатаго помѣщика.

Хорошо, тепло и уютно было птенчику въ этомъ гнѣздышкѣ; мать заботилась о томъ, чтобы онъ не озябъ и не былъ голоденъ, прикрывала его перышками и въ клювѣ приносила кормъ, такъ какъ онъ еще летать не могъ, а отецъ во время ея отсутствія сторожилъ гнѣздышко, чтобы грѣхомъ кто не обидѣлъ птенчика, который считалъ себя совершенно счастливымъ, полагая, что вся жизнь пройдетъ подобнымъ образомъ, какъ вдругъ въ одно прекрасное утро случилась съ нимъ такая бѣда, что и передать трудно.

Кучеръ Никаноръ, въ ожиданіи посѣщенія бариномъ каретнаго сарая, задумалъ привести его въ порядокъ и, взявъ въ руки метлу, всаженную на длинную-предлинную палку, принялся обмахивать со стѣнъ и потолка паутину.

— Опасайся! — шепнула птенчику мама.

— Я не могу летѣть, не умѣю… — возразилъ птенчикъ.

— Прыгай скорѣе съ гнѣзда! — продолжала мама съ отчаяніемъ. — Можетъ Богъ дастъ не ушибешься, такъ какъ на полу накидано сѣно… Иначе все равно погибнешь!

Говоря это, мама крошечной птички бросилась впередъ, полетѣла низко, низко; вслѣдъ за нею комомъ свалился птенчикъ, и въ то же самое время рухнуло ихъ гнѣздышко.

По счастію птенчикъ не расшибся и, спотыкаясь на тоненькихъ, слабыхъ ножкахъ, торопливо запрыгалъ въ самый темный уголъ сарая, гдѣ стояла пустая, опрокинутая кверху дномъ бочка.

— Сиди здѣсь смирно… не капошись… не подавай признака жизни, — тихо проговорила мать. — Мы съ папой не забудемъ тебя… Сегодня же примемся за устройство новаго гнѣздышка и, пока ты еще летать не можешь, будемъ сюда приносить тебѣ кормъ и на ночь являться сами.

Съ этими словами мама упорхнула, оставивъ птенчика еле живого отъ испуга. Бѣдняжка дрожалъ всѣмъ своимъ маленькимъ тѣльцемъ, слыша вокругъ шумъ и тяжелые шаги кучера Никанора.

Наконецъ все затихло… Никаноръ кончилъ уборку, вышелъ изъ сарая и заперъ дверь на замокъ; птенчикъ началъ мало-по-малу успокоиваться, сталъ расправлять крылышки, сдѣлалъ даже попытку подняться наверхъ, какъ вдругъ дверь снова скрипнула и онъ опять заслышалъ знакомые шаги Никанора, который на этотъ разъ вошелъ въ сарай въ сопровожденіи самого помѣщика и его маленькаго сына.

— Прибралъ все? — спросилъ помѣщикъ.

— Все, какъ слѣдуетъ, — утвердительно отвѣтилъ кучеръ.

— А что это за бочка стоитъ въ углу?

— Я не зналъ, какъ съ нею быть, оставить ли здѣсь, или изволите приказать отнести въ конюшню?

— Конечно отнести въ конюшню; здѣсь ей не мѣсто.

— Если угодно, я могу сейчасъ это сдѣлать.

— Отлично.

Услыхавъ такія рѣчи, птенчикъ снова задрожалъ отъ страха и прижался въ самый уголъ сарая, — надѣясь, что его не замѣтятъ.

Но увы! надежда не сбылась. Едва только Никаноръ сдвинулъ съ мѣста бочку, Степа (такъ звали сына помѣщика) сейчасъ же увидалъ птенчика.

— Папа, папа! — вскричалъ онъ радостно. — Посмотри какую я сдѣлалъ находку? И, поднявъ птенчика съ полу, осторожно сжалъ его въ рукѣ…

Птенчикъ ничего не помнилъ отъ страха, только жалобно запищалъ и умоляющими глазами взглянулъ на мальчика, но мальчикъ не обратилъ на это вниманія и понесъ его куда-то.

«Пропалъ», подумалъ бѣдняжка я окончательно ничего не могъ сообразить; когда же, по прошествіи нѣкотораго времени, нѣсколько опомнился, то увидѣлъ себя сидящимъ въ прехорошенькой клѣткѣ.

Передъ нимъ стояло блюдечко съ водой и лежалъ кормъ, но, какъ уже сказано выше, птенчикъ былъ еще слишкомъ малъ, чтобы умѣть употреблять то и другое.

Степа, стоявшій около клѣтки, должно быть замѣтилъ это, потому что, открывъ дверку, просунулъ руку и, вынувъ птичку, началъ кормить изо рта.

Птенчикъ, видя, что ему зла не дѣлаютъ, пересталъ трусить, пообѣдалъ съ большимъ аппетитомъ и очень обрадовался, когда Степа снова впихнулъ его въ клѣтку и клѣтку затѣмъ поставилъ на открытое окно.

«Можетъ быть мать или отецъ пролетятъ мимо, узнаютъ меня», подумалъ птенчикъ, и въ самомъ дѣлѣ, по прошествіи самаго непродолжительнаго срока желаніе его исполнилось.

Птичка-мамаша, вернувшись въ сарай и не найдя бочки на прежнемъ мѣстѣ, сильно взволновалась.

Какъ безумная начала она кидаться въ разныя стороны и наконецъ, выбившись изъ силъ, случайно присѣла на подоконникъ, гдѣ стояла клѣтка.

Птенчикъ первый узналъ ее.

— Чирикъ, чирикъ! — пропищалъ онъ жалобно.

Услыхавъ знакомый, дорогой голосъ, мама птенчика очень обрадовалась.

Въ короткихъ словахъ передала она ему свой страхъ, который испытывала вслѣдствіе неизвѣстности о томъ, гдѣ онъ, и что съ нимъ сталось, и начала разспрашивать, какъ ему живется-можется.

— Мнѣ здѣсь очень хорошо, — щебеталъ птенчикъ: — только скучно безъ тебя и безъ папы.

— Намъ тоже не весело однимъ, — отозвалась птичка-мама. — Я вотъ полетѣла направо искать тебя, а отецъ налѣво, и вечеромъ мы сговорились встрѣтиться на крышѣ садовой бесѣдки, чтобы сообщить другъ другу о результатѣ нашихъ поисковъ. Воображаю, какъ онъ, сердечный, обрадуется, когда узнаетъ, что я нашла наше сокровище; слава Богу, что ты живъ, здоровъ и что съ тобою не случилось ничего дурного; пока летать не умѣешь, надо оставаться въ клѣткѣ, а затѣмъ можетъ быть удастся…

Тутъ рѣчь птички оборвалась. Около окна послышался шорохъ и человѣческіе голоса; испугавшись, мамаша-птичка вспорхнула на дерево; голоса между тѣмъ слышались все яснѣе и яснѣе, — то Степа говорилъ со своею матерью.

— Мнѣ бы очень хотѣлось оставить у насъ навсегда маленькаго птенчика, — замѣтилъ Степа,

— Не совѣтую, — отозвалась мама.

— Почему?

— Онъ будетъ тосковать.

— Но вѣдь ему здѣсь лучше, чѣмъ на свободѣ, я забочусь о немъ, кормлю его; цѣлый день клѣтка стоитъ на чистомъ воздухѣ, къ ночи я уношу его въ теплую, сухую комнату, развѣ на свободѣ можно найти такія удобства.

— Все это совершенно справедливо, Степа, но подумай — согласился ли бы ты жить въ роскошномъ дворцѣ, кушать дорогія кушанья и въ то же самое время никогда не видѣть ни меня, ни папы.

— Нѣтъ, — поспѣшно отвѣтилъ Степа.

— Вотъ видишь ли; а у птенчика тоже есть и папа, и мама, которые о немъ вѣроятно тоскуютъ и безъ которыхъ ему, конечно, тоже очень скучно.

— Правда, мамочка, совершенная правда, — отозвался мальчикъ. — Въ такомъ случаѣ я вотъ что сдѣлаю: пусть птенчикъ поживетъ у насъ пока онъ еще малъ и не умѣетъ ни летать, ни кушать, а затѣмъ я его выпущу…

Съ этими словами шорохъ у окна затихъ, Степа съ мамой прошли дальше, а птичка-мамаша снова спустилась на подоконникъ и сказала своему птенчику:

— Слышалъ?

— Слышалъ, — радостно отвѣчалъ послѣдній. — Ахъ, скорѣе бы мнѣ вырости и научиться клевать…

— Пока до свиданія… — отозвалась пернатая мамаша. — Будь покоенъ, терпѣливъ, я ежедневно буду навѣщать тебя.

Согласно данному обѣщанію она не пропустила ни одного дня; иногда являлась одна, иногда вмѣстѣ съ отцомъ птенчика.

Но вотъ наконецъ наступила такъ давно и съ такимъ нетерпѣніемъ ожидаемая птичьей семьей минута.

Маленькій птенчикъ, по мнѣнію Степы, выросъ и окрѣпъ настолько, что его уже можно было выпускать смѣло.

— Лети съ Богомъ, куда хочешь, — сказалъ ему тогда мальчикъ и отворилъ клѣтку.

Птенчикъ не заставилъ дважды повторить себѣ это предложеніе, тѣмъ болѣе, что какъ разъ замѣтилъ прилетѣвшихъ навѣстить его родителей, которые, увидѣвъ у открытаго окна Степу съ клѣткою въ рукахъ, притаились между листьями сосѣдняго дерева.

— Чирикъ, чирикъ! — пропищалъ птенчикъ, взмахнулъ крылышками, быстро поднялся кверху и, присоединившись къ отцу и матери, скрылся изъ виду.

На себя пеняй.

Тепло и уютно въ кабинетѣ Петра Ивановича Мельгунова, который, расположившись въ креслѣ за небольшимъ столикомъ, склеиваетъ изъ картона домикъ для своего внука Феди. Федя сидитъ около; онъ весь погруженъ въ созерцаніе дѣдушкинаго труда… Внимательно слѣдитъ глазенками за движеніемъ его пальцевъ и даже боится пошевелиться, чтобы какъ-нибудь не толкнуть старика и не испортить дѣло.

Но вотъ домикъ почти оконченъ, остается только раскрасить окна да подрисовать крышу.

— Экое горе какое! — сказалъ дѣдушка. — Краски-то забылъ купить…

— Какъ же быть? — тревожно спросилъ Федя.

— Надо сейчасъ отправиться въ лавку, иначе будетъ поздно, тѣмъ болѣе, что завтра уже сочельникъ, магазины, пожалуй, скоро закроютъ.

Съ этими словами Петръ Ивановичъ поспѣшно всталъ съ мѣста и началъ одѣваться.

— Смотри, безъ меня ничего не трогай, — обратился онъ къ Федѣ. — Домикъ еще не успѣлъ высохнуть, можешь покривить его, запачкать и вообще, такъ или иначе, испортить.

Федя обѣщалъ не прикасаться къ домику, но едва только дѣдушка скрылся за дверью, какъ плутишка не выдержалъ характера и, соскочивъ со своего мѣста, вскарабкался на кресло, чтобы ближе видѣть, какъ и гдѣ именно склеенъ домикъ.

Освидѣтельствовавъ его внимательно со всѣхъ сторонъ, Федя замѣтилъ лежавшіе около очки, и ему пришла фантазія примѣрить ихъ.

«Правда, дѣдушка запрещаетъ трогать очки; но имъ ничего не сдѣлается, если я только примѣрю», подумалъ мальчуганъ и безъ дальнихъ разсужденій надѣлъ ихъ на носъ; но они такъ плохо держались, что при первомъ его движеніи моментально соскользнули на полъ и разбились въ дребезги.

— Ай, что я набѣдокурилъ! — вскрикнулъ Федя. — Ну да, впрочемъ, ничего, дѣдушка добрый, онъ меня очень любитъ, и навѣрное не разсердится.

Мысль эта успокоила мальчика, который, дождавшись возвращенія дѣда, чистосердечно покаялся ему во всемъ случившемся.

Узнавъ, что очки разбиты, старикъ дѣйствительно не разсердился на своего любимца, даже не сдѣлалъ ему выговора, но только объявилъ, что продолжать начатую работу дальше не можетъ.

— Почему? — спросилъ Федя.

— Потому что безъ очковъ я ничего не вижу, — отвѣчалъ дѣдушка.

Федя въ первую минуту готовъ былъ расплакаться, а затѣмъ сталъ придумывать средство какъ-нибудь пособить горю.

— Я пойду купить для тебя новые очки? — предложилъ онъ дѣдушкѣ.

— И это невозможно, дружокъ, — возразилъ Петръ Ивановичъ. — Невозможно потому, что нашъ единственный городской оптикъ, Штейнбергъ, закрылъ магазинъ на цѣлую недѣлю и уѣхалъ къ дочери въ Москву.

— Какъ же быть? — отозвался Федя.

— Придется отложить работу до возвращенія оптика.

— Значитъ домикъ не успѣетъ къ елкѣ, которую мама обѣщала сдѣлать мнѣ на второй день праздника?

— Конечно.

Федя очень опечалился.