III. Испытания зрелости

СКАМЬЯ И КАѲЕДРА. Разсказы изъ гимназической жизни Семидесятыхъ годовъ.

МОСКВА.

Типо-литографія Высоч. утв. Т-ва И. Н. Кушнеревъ и , Пименовская ул., собственный домъ.

1892.

III. Испытанія зрѣлости.

I.

Выпускныхъ распустили по домамъ готовиться къ испытаніямъ на аттестатъ зрѣлости.

Жоржъ Мурзаковъ взялъ къ себѣ въ товарищи Розенблюма и засѣлъ за работу.

Жоржъ Мурзаковъ… Онъ высокъ, строенъ; грудь у него выпячена колесомъ. Продолговатый носъ, признакъ бѣлой кости, и ослѣпительной бѣлизны зубы. Бородка его (между двумя насильственными, чуть ли не на барабанѣ, по приказанію директора, снятіями) — просто заглядѣнье. Волосы зачесаны въ чудовищный капуль. Жоржъ — не простой гимназистъ. Онъ принадлежитъ къ числу немногихъ избранныхъ, къ горсти пяти или десяти «безсмертныхъ», вхожихъ въ мѣстный институтъ благородныхъ дѣвицъ. Онъ усердный завсегдатай институтскихъ баловъ, и романовъ съ институтками у него столько, что хоть отбавляй. Воображеніе его занято «барышнями» — институтскими и, такъ сказать «съ воли». Всякій Божій день послѣ ученья Жоржъ отправляется на бульваръ «гулять съ барышнями». И топчется здѣсь ухаремъ до заката солнца, мозоля глаза надзирателямъ своею выпяченною грудью и оскорбляя ихъ слухъ громкимъ, на весь бульваръ, смѣхомъ. Директору Ѳаддею Ксенофонтычу онъ до того примелькался, что тотъ однажды въ классѣ замѣтилъ ему:

— Господинъ Мурзаковъ, объясните мнѣ, пожалуйста, одно непонятное явленіе. Что это значитъ, что, когда ни выйдешь на бульваръ, непремѣнно васъ встрѣтишь? Конечно, и мнѣ вы можете замѣтить то же самое: когда, дескать, ни выйдешь на бульваръ, непремѣнно на директора нарвешься. Но у меня есть оправданіе; я, такъ сказать, по долгу службы; а вы-то?

Послѣ того не покажется удивительнымъ, что Жоржъ убѣжденъ, будто всѣ его школьныя неудачи и злоключенія проистекаютъ черезъ «барышенъ».

— Это мнѣ потому четверку за поведеніе влѣпили, что я съ барышнями гуляю! жалуется онъ (и вмѣстѣ хвастается) товарищу, не вхожему въ институтъ благородныхъ дѣвицъ.

Ради барышенъ и только ради нихъ Жоржъ упорно воюетъ съ Ѳадеемъ Ксенофонтычемъ изъ-за своего головного убора и бородки съ усиками. Ему страхъ какъ не хочется уродовать голову безобразнымъ кэпи. И вотъ онъ заказываетъ фуражку синяго сукна и въ одинъ прекрасный день показывается въ ней на бульваръ. Надзиратели, конечно, въ смятеніи. Доходитъ до Ѳаддея Ксенофонтыча, который приказываетъ Жоржу уничтожить противозаконную фуражку. Жорлсъ, однако, вывертывается. Онъ запасается докторскимъ свидѣтельствомъ, гласящимъ, что ученикъ VIII класса Георгій Мурзаковъ страдаетъ мигренью, почему ношеніе кэпи — убора, недостаточно предохраняющаго голову отъ вліянія холоднаго воздуха, можетъ вредно отразиться на его здоровья. Директоръ созываетъ совѣтъ, который рѣшаетъ: разрѣшить Мурзакову не въ примѣръ прочимъ ношеніе фуражки, но не синяго сукна съ бѣлыми кантами, а чернаго сукна и безо всякихъ кантовъ. Ношеніе фуражки синяго сукна не можетъ быть терпимо потому, что въ этомъ нельзя не усмотрѣть поползновенія ввести прежняго образца форменный головной уборъ, въ свое время упраздненный, — поползновенія, вдобавокъ, словно бы вытекающаго изъ соображеній эстетическаго, а не гигіеническаго характера; черная же фуражка, хоть и не столь щеголевата, но столь же цѣлесообразна въ гигіеническомъ отношеніи, а потому эта льгота должна быть принята Мурзаковымъ съ благодарностью, если его въ самомъ дѣлѣ озабочиваетъ сохраненіе своего здоровья.

Не меньше возни и съ бородкой. Жоржъ добываетъ докторское свидѣтельство, о томъ, что зубная боль, которою страдаетъ Георгій Мурзаковъ, усилится, если онъ сбрѣетъ бороду. Созываютъ совѣтъ и рѣшаютъ, что фуражка, въ связи съ мѣховымъ воротникомъ, достаточно предохраняетъ голову Мурзакова отъ вреднаго дѣйствія холоднаго воздуха, и что въ силу этого просьба его о сохраненіи бороды не можетъ быть уважена. Сраженіе проиграно. Жоржъ въ отчаяніи. Идетъ онъ къ парикмахеру и сноситъ кончикъ бородки; потомъ, послѣ продолжительнаго совѣщанія съ товарищами — еще кусочекъ; послѣ объясненія съ надзирателемъ — новый кусочекъ. И по кусочкамъ окарнаетъ бородку до того, что въ коицѣ-концовъ ему уже не остается ничего иного, какъ побриться.

Посмотримъ теперь, каковъ Жоржъ въ классѣ. На большой перемѣнѣ и утромъ, между молитвой и началомъ перваго урока, Жоржъ больше всѣхъ суетится, подготовляясь къ урокамъ. Горацій и Цицеронъ требуютъ самой добросовѣстной «надбивки». Вооруженный карандашомъ Фабера № 3, острымъ, какъ шило, Жоржъ перебѣгаетъ отъ товарища къ товарищу, проситъ перевести и «надбиваетъ» переводъ строками текста. Замѣтитъ онъ, что въ уголку Розенблюмъ съ Хорьковымъ собираются переводить — онъ къ нимъ примащивается сбоку и надъ двухъ-этажной надбивкой громоздитъ новый варіантъ. Горацій и Цицеронъ у Жоржа въ двухъ экземплярахъ; одинъ экземпляръ — праздничный, на случай, если директоръ или Навратиль подсядетъ, а другой — такъ сказать, рабочій, почернѣлый отъ надбивки. Но одной надбивки Жоржу недостаточно. Передъ приходомъ Пфафа онъ уже умоляетъ Розенблюма или Хорькова:

— Поддувай, голубчикъ, ради Бога поддувай.

— Ну да, какже! отзывается Розенблюмъ; развѣ ты не знаешь, что Пфафъ ставитъ колы не тѣмъ, кому поддуваютъ, а тѣмъ, кто поддуваетъ.

Тѣмъ не менѣе Жоржу «поддуваютъ», т.-е., подсказываютъ и даже очень старательно. А онъ, чтобъ не выдать себя, либо пропускаетъ мимо ушей нашептываемыя ему свѣдѣнія либо перерабатываетъ ихъ до неузнаваемости, вздымая такой сумбуръ, что просто уши вянутъ. Но попробуй кто изъ поддувальщиковъ умолкнуть, Жоржъ его такъ по ногѣ хватитъ каблукомъ, что тотъ не разъ почешется.

Во дни экстемпоралій Жоржъ куда спокойнѣй. Будучи въ пріятельскихъ отношеніяхъ съ женою Пфафа, онъ, какъ намъ уже извѣстно, доставалъ черезъ нее русскій и латинскій тексты классныхъ письменныхъ упражненій. Но и тутъ, изъ боязни «влопаться», онъ усердно передѣлывалъ готовый, составленный Пфафомъ, латинскій текстъ, и ужъ, бывало, при этомъ изъ двухъ строчекъ одну навѣрно не минетъ безсмыслица.

Всего больше суетился Мурзаковъ передъ уроками по латинской грамматикѣ — труднѣйшемъ для него предметѣ, чтобъ одолѣть который онъ изобрѣлъ цѣлый рядъ подвоховъ и подходцевъ. На первомъ мѣстѣ надо поставить частные уроки у Пфафа. Потомъ идетъ подвохъ, въ нѣкоторомъ родѣ естественный. Обладая недюжиннымъ зрѣніемъ, Жоржъ, стоя, свободно разбиралъ черезъ скамейку печатное и даже писанное. Затѣмъ, Жоржу принадлежитъ честь усовершенствованія «Синтаксиса» Кесслера, приданія ему необыкновенно сподручнаго вида. Свой экземпляръ Кесслера Жоржъ растерзалъ, расщепилъ въ клочки, для того чтобъ можно было наипроворнѣе подкладывать нужные въ данную минуту листочки. Но и этого мало. На несшитыхъ листочкахъ почтовой бумаги Жоржъ собственноручно начерталъ конспектъ по Кесслеру, которому было присвоено учениками громкое названіе conspestus maximus. Конспектъ этотъ почти сплошь былъ исчерченъ краснымъ карандашомъ, хотя у Жоржа въ намѣреніи было подчеркнуть лишь важнѣйшія строки. Живого мѣста не было на конспектѣ; глазу не на чемъ было остановиться! Все было измазано краснымъ.

Съ конспектусомъ максимусомъ и расщепленнымъ Кесслеромъ подъ руками, стоитъ, бывало, Жоржъ передъ Пфафомъ, за прикрытіемъ изъ товарищеской спины. Глаза его гдѣ-то въ пространствѣ. Дрожащими руками онъ въ то же время шмыгаетъ по конспекту и Кесслеру, перекладывая и подкладывая листочки. Ногой онъ то и дѣло даетъ пинка своему сосѣду Розенблюму, понукая его поддувать. Жоржъ мэкаетъ да экаетъ и приторно улыбается, сверкая своими великолѣпными зубами. Онъ несетъ убійственную дичь. Пфафъ выходитъ изъ себя и поощряетъ запинающагося Жоржа обычными замѣчаніями, въ родѣ: «да что у васъ на плечахъ!» или «да что у васъ въ головѣ!» «Садитесь!» безнадежно восклицаетъ наконецъ Пфафъ. Жоржъ садится, утираетъ потъ и долго не можетъ отдышаться. По вотъ уже дрожащія руки его перестаютъ ходуномъ ходить, и онъ успокаивается до новаго оклика.

Передъ уроками по математикѣ Жоржъ бываетъ очень занятъ. Классная доска распластывается на полу, и Жоржъ, припавъ къ ней грудью, толстымъ плотничьимъ карандашемъ выводитъ на ней разныя формулы и другія вспомогательныя замѣтки.

При помощи всѣхъ этихъ подвоховъ и подходцевъ — плотничьихъ карандашей, карандашей Фабера № 3, надбивокъ, приватныхъ уроковъ у своихъ наставниковъ и т. д. — Жоржъ и переходитъ изъ класса въ классъ (на гимназическомъ языкѣ «Жоржа перетягиваютъ изъ класса въ классъ за уши»). Такимъ-то путемъ и добрался онъ до восьмого класса и теперь, какъ созрѣвшій юноша, допущенъ къ испытаніямъ на аттестатъ зрѣлости.

Товарищъ Жоржа Розенблюмъ, съ которымъ Жоржъ, какъ мы уже сказали, засѣлъ готовиться къ экзаменамъ — юноша чрезвычайно трудолюбивый. Шабловскій, доставъ «Ключъ» къ Бѣлицкому, отдалъ его переписчику — у самого терпѣнія не хватило перебѣлять эту тарабарщину. А Розенблюмъ, взявъ у Шабловскаго на подержанье эту драгоцѣнность, въ недѣлю воспроизвелъ ее собственноручно — это на тарабарскомъ-то языкѣ написанную книгу!

Розенблюмъ — гимназическій архиваріусъ. У него имѣется цѣлый архивъ, состоящій изъ устарѣлыхъ учебниковъ и гимназическихъ сочиненій, принадлежащихъ ученикамъ прежнихъ выпусковъ. По крайней мѣрѣ пять-шесть поколѣній учащихся представлены въ этомъ архивѣ. Ни одинъ сколько-нибудь дѣльный выпускной отъ Розенблюма, бывало, не отвертится — архиваріусъ возьметъ свое. Не попрошайствомъ, такъ мѣной или цѣной услугъ, а ужъ онъ приберетъ къ рукамъ тетрадки выпускного. Когда Добронравовъ задастъ сочиненіе, Розенблюмъ первымъ долгомъ пороется въ архивѣ — не окажется ли тамъ соотвѣтственнаго упражненьица. Если оказывается — дѣло въ шляпѣ; не много, но тройка обезпечена. Иногда Розенблюмъ не остережется и представитъ Добронравову выкопанную имъ удачно составленную работу въ натуральномъ видѣ, безъ всякихъ измѣненій, не наложитъ, словомъ, своей печати. И получаетъ 4 или даже 5, но съ пристегнутымъ къ этому баллу ядовитымъ вопросительнымъ знакомъ. Это обстоятельство, впрочемъ, Розенблюма нимало не смущаетъ. Онъ клянется и божится, что плагіата никакого нѣтъ, что сочиненіе вылилось изъ-подъ его пера, что захоти только, онъ и не такое произведеніе создастъ и т. д. Случается, что архивныя изысканія увѣнчаются открытіемъ двухъ упражненій на заданную тему. Въ такомъ разѣ архиваріусъ выбираетъ для себя одно, а другое уступаетъ по сходной цѣнѣ Мурзакову или кому иному изъ слабосильныхъ.

Среди учениковъ ходило великое множество разсказовъ, свидѣтельствующихъ о недалекости Розенблюма. Приведемъ одинъ только анекдотъ. Собственное имя Geminus Servilius онъ перевелъ однажды словами «двойной Сервилій», принявъ praenomen Geminus за однозвучное прилагательное, значащее «двойной», и тѣмъ уподобился бурсаку, который перевелъ слово «maximus» черезъ «большой Максимъ».

Этотъ недалекій господинъ слылъ, однако, за отличнаго репетитора. Впрочемъ, не за отличнаго же наставника слылъ онъ въ самомъ дѣлѣ, но именно за отличнаго репетитора, т.-е., за ремесленника, обязаннаго за десять цѣлковыхъ въ мѣсяцъ механически начинять малоуспѣвающимъ голову гимназическою премудростью, которую они механически же будутъ выкладывать учителямъ, пока не подростутъ, пока, независимо отъ всякихъ репетиторовъ, не разовьются, когда наконецъ усвоятъ коньки осторожныхъ невѣждъ, наловчатся сколько-нибудь ладить съ невѣждами неосторожными и сами сумѣютъ заняться репетиторскимъ ремесломъ.

Розенблюмъ никогда не сидѣлъ безъ уроковъ. У него былъ на этотъ счетъ замѣчательный нюхъ. Ужъ онъ провѣдаетъ, кто нуждается въ репетиторѣ. Заручится рекомендаціей отъ Рахубовскаго или Пищикова, нагрянетъ и обладитъ дѣло. Когда гимназисту понадобится, для снисканія средствъ къ жизни, урокъ, и начальство въ пріисканіи занятій ему не посодѣйствуетъ, онъ обращается къ Розенблюму. И тотъ нерѣдко выручалъ таки товарищей, пристраивалъ ихъ. Но съ другой стороны онъ не задумается, бывало, отбить у товарища выгодный урокъ.

II.

Мурзаковъ съ Розенблюмомъ рьяно приналегли на работу. Вставали пріятели въ шесть часовъ утра и зубрили исторію. Вечеромъ рѣшали задачи по математикѣ изъ «Журнала министерства народнаго просвѣщенія» — задачи, которыя въ прежніе года были предложены на испытаніяхъ зрѣлости. Зачѣмъ они тратили время на рѣшеніе этихъ задачъ? То обстоятельство, что онѣ были уже въ дѣлѣ, свидѣтельствовало, кажется, что онѣ уже сыграли свою роль и больше не попадутся. Сказать, что изученіе ихъ могло бы дать какія-либо полезныя указанія въ смыслѣ ознакомленія съ экзаменаціонными требованіями, тоже нельзя было. И все-таки выпускные съ ожесточеніемъ надсаживались надъ ними. Они считали ихъ опасными, боялись ихъ, хотя эта боязнь была столь же малоосновательна, какъ и боязнь стоять на мѣстѣ, гдѣ сейчасъ убило молніей человѣка, изъ опасенія, чтобы не убило и тебя.

Занимались пріятели «надбивкой» таблицъ логариѳмовъ. Листочки, вклеенные въ экземпляры таблицъ, запестрѣли самонужнѣйшими формулами, планами рѣшеній типическихъ задачъ и т. п. Спасительная вещь эти логариѳмы! Никакими иными пособіями на окончательныхъ экзаменахъ пользоваться не дозволяется. За то ужъ и пользуются гимназисты этимъ единственнымъ пособіемъ; иной чуть ли не всего Давидова воспроизведетъ въ глубинахъ этой драгоцѣнной пухлой книги.

Соображали, какая будетъ тема по словесности. Одно предположеніе, что тема будетъ не отвлеченная, а историко-литературная, повергало нашихъ пріятелей въ ужасъ. Сочиненіе на отвлеченную тему — что! Нагородить «изъ головы» можно, что угодно. А вотъ, что прикажешь дѣлать, когда достанется тема историко-литературная! Гдѣ возьмешь фактовъ, съ голыми руками сидя! Не изъ головы же, гдѣ ихъ не водится. Тимченко, который навѣдывался къ Мурзакову, высказывалъ такое предположеніе. Сочиненіе будетъ задано на «злободневную» тему. Округъ всегда испытываетъ зрѣлость выпускныхъ на темахъ этого рода. Такъ, было предложено доказать что «dulce et decorum est pro patria mori», потомъ — что «ἀναρνίας δὶ μεῖζον οὐκ ἔστίν κακόν». И теперь, навѣрно, будетъ что-нибудь на злобу дня.

— Бр! какъ страшно! страшная вещь экзамены! восклицалъ Мурзаковъ, хватаясь по своей привычкѣ за разныя части тѣла.

— Ничего нѣтъ страшнаго! ерунда! утѣшалъ его Тимченко. Разъ ужъ насъ допустили къ экзаменамъ, насъ выпустятъ — ужъ это вѣрно!

— Выпустить-то, можетъ, и выпустятъ, а все-таки не ерунда, далеко не ерунда! говорилъ Мурзаковъ. Исторія, напримѣръ, — я исторіи пуще огня боюсь. Слушайте, Тимченко, на счетъ исторіи надо какъ-нибудь сговориться съ Вознесенскимъ (Мурзаковъ назвалъ проподавателя исторіи). Я припоминаю, онъ намъ какъ-то разсказывалъ, какія у нихъ въ семинаріи штуки съ билетами вытворяли. Билеты съ клеймомъ бумажной фабрики вызубривали одни, а безъ клейма — другіе. Надо и намъ это устроить. Не забывайте притомъ Ѳаддея Ксепофонтыча (Персонъ тоже преподавалъ исторію) — будьте увѣрены, покажетъ онъ намъ, гдѣ раки зимуютъ. Велитъ вдругъ начертить карту Европы въ эпоху тридцатилѣтней войны. Или: «а укажите-ка въ краткомъ, но обстоятельномъ очеркѣ главные моменты изъ исторіи Россіи въ періодъ времени отъ Куликовской битвы до Крымской кампаніи». Съ него станется! Вознесенскій лекціи стѣнамъ читалъ, никого за цѣлый годъ къ отвѣту не потянулъ; броситъ онъ насъ на экзаменѣ Ѳаддею Ксенофонтычу на съѣденіе! Да одинъ ли Вознесенскій! А Пфафъ! а Рахубовскій! Нѣтъ, страшновато!

— Пустое вы мелете, твердилъ свое Тимченко; и Пфафъ, и Рахубовскій — всѣ они шелковые будутъ. Навремъ — они у себя на дому выправятъ, чтобъ самимъ не оскандалиться. Вотъ увидите, что такъ будетъ.

Розенблюмъ на время экзаменовъ бросилъ часть уроковъ и работалъ такъ усердно, что Мурзаковъ едва могъ угнаться за нимъ. За нѣсколько дней до перваго экзамена, онъ обошелъ чуть ли не весь городъ, опрашивая бывшихъ учениковъ гимназіи на счетъ того, какъ ведутъ себя на окончательныхъ испытаніяхъ Пфафъ, Рахубовскій, Пищиковъ. Оказывалось, что не только не свирѣпствуютъ, а прямо по-божески поступаютъ. Тѣмъ не менѣе Розенблюмъ поролъ горячку.

Волновался и Тимченко, столь невозмутимый на словахъ. Зная, что Пфафъ будетъ шелковый, что трудныхъ задачъ округъ не пришлетъ, онъ все же трусилъ и, по правдѣ говоря, не больно-то какъ и хлопоталъ о томъ, чтобы сколько-нибудь подбодриться. Лучше сказать, если бы онъ вдругъ, въ разгарѣ экзаменаціонной страды узналъ, что навѣрняка получитъ аттестатъ, это было бы тяжеле нынѣшняго его состоянія, потому что вырисовавшійся внезано изъ тумана привычныхъ страховъ и опасеній, ровный, безъ признаковъ видимой опасности, путь произвелъ бы на него такое же удручительное впечатлѣніе, какое онъ испыталъ бы, очутившись въ безбрежной пустынѣ, грозящей невидидимыми опасностями. Теперь же и возможныя все-таки выходки со стороны Пфафа, и малодушіе Пищикова, и нѣкоторыя другія опасности этого сорта — все это заставляло его пріятно трепетать, суживая его горизонтъ, не давая разостлаться передъ нимъ съ виду гладкой, но усѣянной невѣдомыми опасностями дорогѣ. Онъ даже искусственно подогрѣвалъ въ себѣ это волненіе, именно потому, что это было волненіе пріятное. Это была боязнь довременнаго торжества, присущая мнительному, не особенно увѣренному въ себѣ, человѣку, не склонному вытравить залегающую въ немъ и слабо бродящую, въ ожиданіи соотвѣтственнаго матеріала, закваску для страха. Тимченко боялся спокойствія; оно было для него бремя, а волненіе въ сущности успокоивало его, поддерживало въ немъ душевное равновѣсіе и сулило почти несомнѣнную побѣду.

III.

Наконецъ насталъ долго жданный первый день экзаменовъ, когда выпускные должны были обнаружить свою зрѣлость путемъ написанія въ четырехъ-пятичасовой срокъ русскаго сочиненія.

Выпускные собрались въ своемъ классѣ, въ кототоромъ не были болѣе двухъ недѣль, и въ стѣнахъ котораго они уже чувствовали себя, какъ на новомъ, ненасиженномъ мѣстѣ. Мрачныя стѣны класса глядѣли на нихъ какъ-то холодно и завистливо.

За исключеніемъ Мурзакова и Розенблюма, прочіе выпускные, какъ и слѣдуетъ — съ голыми руками, безо всякихъ учебниковъ и пособій. И то, что они явились сюда безъ учебниковъ, безъ тетрадокъ — это наполняло ихъ горделивой радостью. Лабораторія, гдѣ они начиняютъ свои мозги, теперь у нихъ на дому, а сюда они приходятъ на состязаніе безо всякихъ школьныхъ принадлежностей, полагаясь единственно на свою утучненную познаніями голову. Завязались ученые споры, и выпускнымъ страхъ какъ пріятно спорить «изъ головы», не заглядывая въ книжки.

Мурзаковъ по своей натурѣ поретъ горячку. Карманы брюкъ и мундира у него оттопыриваются. Грудь выпячена болѣе обыкновеннаго, потому что онъ ухитрился обложиться половиной архива Розенблюма. Другая половина при Розенблюмѣ, который нарочно подшилъ къ поламъ сюртука чудовищные карманы; туда же у него засунуты Гавриловъ и Холевіусъ (образцы сочиненій на разныя темы).

— Господа, пожалуйте въ залъ совѣта, возгласилъ Красовицкій, распахивая двери.

Выпускные торопливо потянулись въ залъ совѣта, гдѣ имъ предстоитъ писать сочиненіе.

«Господи, дай легкую тему! Не о себѣ прошу — обо всѣхъ!» шепчетъ Тимченко, подстегивая себя, подогрѣвая въ себѣ волненіе. И ему кажется, что, хоть тема уже получена изъ округа, но Богъ можетъ еще внять его молитвѣ и устроить такъ, чтобы заключенная въ запечатанномъ конвертѣ тема исчезла, уступивъ мѣсто новой, болѣе легкой.

Въ залѣ совѣта душно, Окна заперты на тотъ конецъ, чтобы какой-нибудь самозванный благодѣтель не подслушалъ съ улицы тему, и чтобы запущенный съ тротуара камешекъ, завернутый въ бумажку, содержащую какія-либо поясненія къ темѣ, не пронесся черезъ окно прямо на колѣни выпускному, безсильно грызущему перо и жаждущему помощи.

День ясный, солнечный; это, впрочемъ, въ порядкѣ вещей. Въ порядкѣ вещей, чтобы экзаменующіеся съ завистью поглядывали въ окно, куда лѣзутъ вѣтви акаціи, унизанныя бѣлыми душистыми цвѣтами, и, вдыхая запахъ ихъ, проклинали свою участь. Экзаменъ, приходящійся на сумрачное утро — это какъ-то не въ порядкѣ вещей, это наводитъ тѣнь на экзаменаціонную страду, стирая съ нея самыя яркія, самыя памятныя по своей мучительности и, какъ-ни-какъ, а все же пріятныя краски.

Выпускные размѣщаются по столикамъ, разставленнымъ вдоль стѣнъ на приличномъ разстояніи одинъ отъ другого. Не какъ попало садятся, а въ порядкѣ, ими же заранѣе установленномъ. Мурзакову хочется быть поближе къ Розенблюму; Хорьковъ тяготѣетъ къ Тимченку и т. д. На каждомъ столикѣ лелсатъ съ утра заготовленные листы писчей бумаги, заклейменные казенной печатью и украшенные подписью инспектора. Выпускные «производятъ пробу пера и чернилъ».

Розенблюмъ сидитъ какъ въ тискахъ. Полы сюртука съ лопастями, отягощенными всяческой дрянью, не позволяютъ ему по-человѣчески вытянуть ноги; Мурзакову, у котораго спина и грудь обложены разными пособіями, и того горше: онъ, бѣдняга, не можетъ пригнуться къ столу.

Пять минутъ томительнѣйшаго ожиданія.

Красовицкій торжественно отворяетъ дверь. Показывается шествіе. Впереди — директоръ съ Навратилемъ; за ними — наличные члены педагогическаго совѣта. Секретарь совѣта Пищиковъ — тутъ же. Выпускные встаютъ:

— Молитву, командуетъ Персонъ; молитва — прежде всего, особенно въ такой знаменательный день.

Карлъ Семенычъ, обращается послѣ молитвы Ѳаддей Ксенофонтычъ къ Навратилю, потрудитесь познакомить господъ учениковъ съ правилами при производствѣ испытаній зрѣлости.

Навратиль читаетъ правила. Боже мой, какія строгости! Перешептываться нельзя, никакихъ пособій кромѣ таблицъ логарифмовъ имѣть при себѣ не полагается; опоздать — и не думай: опоздавшій лишается права продолжать экзамены…

Когда Навратиль кончилъ, директоръ досталъ два пакета — каждый за печатью и перехваченъ красной ленточкой.

— Главная тема, запасная тема, говоритъ Персонъ. Извольте, господа, осмотрѣть, предлагаетъ онъ учителямъ. Я лично никакихъ особенностей не нахожу: печать цѣла, шнурокъ тоже.

Пакетъ, заключающій главную тему, пошелъ по рукамъ и застрялъ у инспектора. Карлъ Семенычъ вооружается перочиннымъ ножикомъ, перерѣзываетъ ленточку и вскрываетъ конвертъ. Затѣмъ пакетъ достается директору. Ѳаддей Ксенофонтычъ вынимаетъ листокъ и читаетъ: «Дисциплина, какъ условіе правильнаго школьнаго воспитанія».

«Слава Богу, отвлеченная тема!» облегченно вздыхаютъ выпускные. «Слава Богу, легкая тема!» думаетъ Тимченко. Богъ ли внялъ его молитвѣ и замѣнилъ трудную тему легкой; или вѣра развила въ немъ такую душевную мощь, при которой всякая тема покажется легкой… Некогда рѣшать этотъ вопросъ. Но, хоть тема и легкая, Тимченко, боясь пуще смерти спокойствія, продолжаетъ взвинчивать себя, продолжаетъ подкладывать жару въ жизящій душу его очагъ тревоги.

Учителя перешептываются и хихикаютъ. Ѳаддей Ксенофонтычъ, пробѣжавъ еще разъ листокъ, произноситъ:

— Какая богатая тема! какая роскошная тема! И какая вмѣстѣ съ тѣмъ легкая тема; потому что не проходило, кажется, дня безъ того, чтобъ я не внушалъ, вамъ о благотворномъ вліяніи школьной дисциплины. Я говорилъ: «старшіе должны подавать примѣръ младшимъ, а младшіе должны брать примѣръ со старшихъ». Это голая формула; а мало я ее развивалъ, мало примѣровъ разсыпалъ! Можете пользоваться этимъ богатѣйшимъ матеріаломъ. Это не будетъ плагіатъ; это, наоборотъ, покажетъ, насколько вы прониклись моими словами, насколько вы созрѣли. И если ваши упражненія будутъ признаны лучшими по округу — а это навѣрно случится — львиную долю этой чести я, ужъ какъ тамъ хотите, отнесу на свой счетъ. Смѣю думать, что безъ меня, безъ моихъ благожелательныхъ указаній и совѣтовъ, вы врядъ-ли прониклись бы должнымъ настроеніемъ, врядъ-ли такъ легко справились бы съ этой темой.

Директоръ помолчалъ.

— А впрочемъ, возобновилъ онъ, относясь къ Навратилю, чтобы какъ слѣдуетъ справиться съ такой темой, надо самому пробыть въ директорахъ нѣсколько лѣтъ, не правда ли? ха-ха-ха-ха!

Ѳаддей Ксенофоитычъ ушелъ, приказавъ раскрыть окна; учителя поплелись за нимъ. Въ залѣ остался одинъ лишь Добронравовъ.

— Розенблюмъ, Розенблюмъ, шепчетъ Мурзаковъ, передъ «какъ условіе правильнаго воспитанія» надо запятую?

Розенблюмъ не «чуетъ». Впившись глазами въ Виктора Андреича, который стоитъ какъ разъ противъ него, онъ залѣзъ рукой въ одну изъ своихъ лопастей и старается незамѣтно извлечь оттуда какую-то тетрадь.

Тимченко, не долго думая, беретъ перо и пишетъ приблизительно слѣдующее.

Дисциплина и законность — эти два понятія неразлучны. Дисциплина процвѣтаетъ, при условіи процвѣтанія законности. Законность же есть такой порядокъ вещей, при которомъ начальствующіе твердо соображаются съ духомъ дѣйствующаго законоположенія, не прибѣгая къ превышенію власти, а равно и не учиняя попустительствъ; а подчиненные безпрекословно повинуются законнымъ требованіямъ начальства. Школа есть подобіе государства. («Ахъ, какъ хорошо было бы тутъ ввернуть, думаетъ Тимченко, Діонисія Галикарнасскаго! Хорошо, но опасно!») Школа, въ которой упразднена законность и дисциплина, подобна государству, разъѣдаемому безначаліемъ. Изъ такихъ-то школъ и выходятъ враги порядка. Людей же иного калибра, друзей порядка, истинныхъ зиждителей общественнаго блага, выпускаетъ школа, гдѣ господствуетъ дисциплина и законность. Благотворное вліяніе дисциплины на послѣдующую жизнь воспитанниковъ несомнѣнно. («Вотъ бы теперь для пестроты латинскую или греческую цитату подпустить… Ба, есть — изъ Горація»).

Jus tum et tenacem propositi virum

Non civium ardor prava jubentium,

Non voltus instantis tyranni

Mente quatit solida…

Да, безначаліе не встрѣтитъ сторонника въ человѣкѣ, воспитанномъ въ духѣ строгой дисциплины! Мѣры къ поддержанію дисциплины сводятся къ слѣдующему. Личный примѣръ со стороны воспитателей. Поднятіе авторитета учебной системы. Необходимо внѣдрять въ умы воспитанниковъ убѣжденіе, что то, чему ихъ учатъ — не вздоръ какой-нибудь, не хламъ, годный лишь для полученія извѣстныхъ нравъ, но фундаментъ, безъ котораго имъ не на чемъ будетъ строиться — развивать свои нравственныя и умственныя силы. Еще мѣра — поднятіе авторитета коллегіи преподавателей.

Тимченко увлекся. Онъ съ наслажденіемъ писалъ за страницей страницу и любовался на свое виртуозничество. «Однако, то, что я проповѣдую, не совсѣмъ либерально», проносилось у него. Но то, что эта тема давалась ему такъ легко, и то, что ему было пріятно виртуозничать, играть необычными для него мыслями — это подмывало его писать и писать, не останавливаясь ни передъ какими соображеніями. Блистательно, какъ ему казалось, справляясь съ «нелиберальной» темой, онъ чувствовалъ себя необыкновенно милымъ, умнымъ и острымъ человѣкомъ; и ему хотѣлось, чтобъ это состояніе длилось какъ можно дольше. «Это шалость, баловство, говорилъ онъ себѣ. Отчего же не побаловать, когда хочется! Мои убѣжденія — вещь прочная, и ничего дурного ко мнѣ не прилипнетъ. Я зрѣлый, сильный человѣкъ и могу забавы ради упражнять свои діалектическія способности на какихъ угодно идеяхъ, не опасаньь заразиться ими. Притомъ, это безличное сочиненіе. Тутъ нѣтъ ни классицизма, ни реализма, ни директора, ни гимназіи, ни гимназистовъ, а есть учебная система, наставникъ, школа, воспитанникъ. Какая учебная система — нынѣ дѣйствующая или, вообще, система? — ничего не сказано. Это не сочиненіе, это какой-то бланкъ, на которомъ надо проставить частности, для того, чтобъ онъ получилъ индивидуальность».

Исписавъ два листа, Тимченко подалъ свое произведеніе Виктору Андреичу. Добронравовъ прошелся взглядомъ по страничкамъ и, какъ успѣлъ замѣтить Тимченко, недовѣрчиво покосился противъ того мѣста, гдѣ стояла цитата изъ Горація. «Ужъ не подумалъ ли онъ, что Горацій у меня въ карманѣ, а не въ головѣ!» мелькнуло у Тимченка. И ему показалось, что это въ самомъ дѣлѣ опасная вещь — цитировать на память Горація. Не повѣрятъ! Богъ вѣсть что подумаютъ! Но хорошаго однако господа наставники мнѣнія о Владимірѣ Карлычѣ! Не могутъ допустить, чтобы у его ученика въ памяти четыре стиха изъ Горація застряли!

Во второмъ часу экзаменъ окончился.

Тимченко въ корридорѣ столкнулся съ Добронравовымъ. «Подойти или не подойти?» родилось у Тимченка. Подойти, поговорить, какъ равный съ равнымъ… «Подойду!» рѣшилъ онъ.

— Отдыхаете, Викторъ Андреичъ? сказалъ онъ. Гм… гм… что новаго у васъ?

Этотъ вопросъ показался Добронравову очень дерзкимъ.

— Что новаго? А вотъ какая новость. Выпускные, не выдержавшіе письменныхъ испытаній, къ устнымъ, какъ вамъ извѣстно, не допускаются. Но, какъ я слышалъ, есть предположеніе допускать къ устнымъ экзаменамъ тѣхъ изъ выпускныхъ, которые проваливаются на письменныхъ. А такъ какъ устнаго экзамена по словесности нѣтъ, значитъ министерство намѣревается установить его. Не правда ли, для васъ, какъ для выпускнаго, эта новость представляетъ интересъ?

— Новость, конечно, интересная; намъ, впрочемъ, не придется ужъ подвергнуться устному испытанію по словесности.

— Очень жаль, очень жаль, пробормоталъ Добронравовъ, запинаясь, съѣдая цѣлые слоги и багровѣя съ досады. Вамъ, нынѣшнему восьмому классу, очень полезно было бы подвергнуться устному экзамену по словесности.

Съ этими словами Викторъ Андреичъ проюркнулъ въ учительскую, оставивъ «съ носомъ» Тимченка, которому чего-то вздумалось побесѣдовать по душѣ съ своимъ учителемъ словесности.

IV.

За словесностью послѣдовала латынь.

Тимченко наканунѣ экзамена забылъ приказать разбудить себя и заспался. Приходитъ въ гимназію — экзаменъ въ самомъ развалѣ. А правила гласятъ: выпускной, опоздавшій на экзаменъ, къ дальнѣйшимъ испытаніямъ допущенъ быть не можетъ… Попадается Тимченку на встрѣчу Красовицкій.

— А, вы уже здѣсь! Директоръ приказалъ послать васъ къ нему, когда вы придете.

Тимченко оправился, пригладилъ волосы и спустился внизъ къ Ѳаддею Ксенофонтычу въ кабинетъ. При его появленіи, Персонъ круто повернулся въ вращающихся креслахъ, такъ круто, что ось даже заскрипѣла.

— Крайне сожалѣю, но ничего нельзя подѣлать, встрѣтилъ Тимченка директоръ. Вы лишены права продолжать экзамены. Объясните, какъ это вы ухитрились опоздать?

— Часы отстаютъ, совралъ Тимченко.

— Извините, но это неряшливость, это… это… Въ такихъ случаяхъ слѣдуетъ ежедневно провѣрять часы, слѣдуетъ ихъ впередъ переводить. Отчего вы ихъ не провѣряли?

— Забываешь…

— Забываешь! мало ли что! Этакъ вы когда-нибудь и голову забудете съ собой прихватить! Очень жаль, очень жаль! пеняйте сами на себя. Прощайте.

Тимченко вышелъ изъ кабинета въ корридоръ и сталъ столбомъ. Онъ находился въ выжидательномъ состояніи, безотчетно чувствуя, что никакъ невозможно, чтобы его устранили отъ экзаменовъ. Даже не старался особенно волноваться.

Не прошло и двухъ минутъ, какъ Тимченка позвалъ къ директору сторожъ.

— Очень жаль, очень жаль, снова проговорилъ Ѳаддей Ксенофонтычъ, шелестя какими-то бумагами. Часы забылъ провѣрить человѣкъ — какая, извините за выраженіе, глупая отговорка! Если для васъ будетъ вскрыта запасная тема, не могу же я донести въ округъ, что это было сдѣлано изъ-за того, что у васъ часы отстаютъ! Ну, хоть бы у васъ кровь изъ носу пошла; или дурно бы съ вами сдѣлалось, право! Ну, отчего у васъ кровь изъ носу не шла! почти жалобно воскликнулъ Персонъ.

— Да у меня, дѣйствительно, могла пойти кровь носомъ: время жаркое. Я отъ врача свидѣтельство принесу, что у меня кровь носомъ шла.

— Ну, такъ и быть, подайте свидѣтельство о болѣзни; я назначаю вамъ экзаменъ на завтра, вскрою для васъ запаспую тему; но знайте, что, въ случаѣ рецидива… о!..

Тимченко вышелъ на улицу. Снова сторожъ зычетъ; приглашаетъ въ учительскую, куда уже поднялся Ѳаддей Ксенофоитычъ. Учительская полна народу.

— Вотъ, господа, полюбуйтесь, говоритъ директоръ учителямъ, указывая на Тимченка. Хорошъ гусь! часы, видите ли, у него отстаютъ!

Учителя пересмѣиваются.

— Красовицкій, принесите законъ.

Красовицкій приноситъ «законъ», т.-е., «Собраніе циркуляровъ но учебному округу».

— Иванъ Алексѣичъ, гдѣ искать объ ученикахъ, опаздывающихъ на экзаменъ зрѣлости? спрашиваетъ Персонъ остропамятнаго Спасскаго.

Иванъ Алексѣичъ намуслилъ пальцы, потеръ ими, покушалъ губами…

— Ищите въ серединѣ книги, въ циркулярѣ за № 2.410, если не ошибаюсь, выпалилъ онъ.

Директоръ нашелъ и прочиталъ вслухъ.

— Ясно, ясно, раздалось въ кучкѣ учителей.

— Совершенно ясно, осклабляясь во весь ротъ отчеканилъ Пфафъ. Никакихъ иныхъ толкованій, кромѣ того, что выпускной, опоздавшій на экзаменъ, теряетъ право продолжать испытанія.

— Да, да, къ вашему и нашему огорченію, Тимченко, очень ясно, молвилъ Персонъ. Ступайте домой, не солоно хлебавши, съ позволенія сказать. Не далѣе какъ третьяго дня вы писали на тему о школьной дисциплинѣ. Я читалъ ваше сочиненіе — прекрасная вещь, не обинуясь, скажу. Тамъ вы между прочимъ рекомендуете начальству не чинить попустительствъ, потому что юношество изъ единичнаго факта, хотя бы и маловажнаго an und für sich, можетъ вывести превратныя умозаключенія о воспитателяхъ и объ учебной системѣ. Вы сами противъ попустительствъ; поэтому вамъ не остается ничего другого, какъ…

Ѳаддей Ксенофонтычъ замялся, въ поискахъ за мѣткимъ словечкомъ.

— Я полагаю, вмѣшался Пфафъ, ослѣпляя Тимченка своими зубами и золотыми очками, что вамъ, какъ Харонду Китайскому, остается только пронзить себя мечомъ! ха-ха-ха-ха!

Веселье разлилось но учительской.

Въ другое время при другихъ обстоятельствахъ своимъ похвальнымъ отзывомъ Персонъ помазалъ бы Тимченка по губамъ, потому что тотъ, гордился своими виртуозническими способностями. Но теперь ему было не до того. Онъ уже нѣсколько дрожалъ за свою шкуру, чувствовалъ себя человѣкомъ, свободомыслящимъ, и ему было досадно, что его бьютъ его же собственными словами, въ которыхъ онъ теперь не находилъ ничего нелиберальнаго, ничего несогласнаго со своими коренными убѣжденіями.

— Но я, ваше пр—ство, не нарушилъ внутренняго смысла правилъ, сказалъ Тимченко обиженнымъ тономъ. Правило, на которое вы ссылаетесь, ко мнѣ совершенно непримѣнимо. Оно основано на томъ предположеніи, что опоздавшій ученикъ можетъ какимъ-либо способомъ узнать тему; а я — даю вамъ слово… да вы это и сами знаете — я понятія не имѣю, какая сегодня тема. Зачѣмъ же вы хотите принести меня въ жертву буквѣ закона!

Ѳаддей Ксенофонтычъ приготовился что-то вымолвить, но ему помѣшали. Красовицкій ввелъ въ учительскую Мурзакова и произнесъ:

— Послѣдній опоздавшій, ваше пр—ство.

Мурзакова поставили рядкомъ съ Тимченкомъ, который значительно пріободрился: на міру — дѣло извѣстное — и смерть красна. Персонъ нахмурилъ брови, покачалъ головой; потомъ махнулъ рукой и со смѣхомъ сказалъ:

— Вотъ молодцы! отличились, можно сказать!

Расхохотались и учителя. Отраженная улыбка засвѣтилась и на смущенномъ лицѣ у опоздавшихъ. Не распрашивая Мурзакова о причинахъ опозданія, директоръ прямо велѣлъ ему представить на завтра свидѣтельство о болѣзни и отпустилъ опоздавшихъ съ миромъ.

Новоиспеченные друзья (Тимченко и Мурзаковъ никогда не дружили между собой, но ихъ сблизила неудача) отправились къ гимназическому врачу и выправили по свидѣтельству; одно было о кровотеченіи изъ носу, другое — о зубной боли.

V.

На слѣдующій день пріятели писали латинское экстемпорале — въ залѣ совѣта, конечно.

Продиктовавъ русскій текстъ, Пфафъ отошелъ въ сторону и началъ перелистывать какія-то книжки.

Мурзаковъ противъ обыкновенія не ерзалъ на мѣстѣ, не кипятился, и конспектовъ никакихъ при немъ не было. Объясняется это тѣмъ, что товарищи, державшіе вчера экзаменъ, чудесъ поразсказали ему про Пфафа. Пока длился экзаменъ, онъ метался по залу, переходилъ отъ столика къ столику и выправлялъ писанія выпускныхъ. Сколько хлопотъ было! сколько ему пришлось мозгами поворочать! Надо было устроить такъ, чтобы одно исправленное экстемпорале не походило на другое. Онъ, правда, при посредствѣ Навратиля, досталъ изъ фундаментальной библіотеки томикъ латинскаго классика, откуда было почерпнуто экстемпорале, но, вѣдь, при условіи, чтобы одна ученическая работа разнилась отъ другой, это не было Богъ-вѣсть какимъ подспорьемъ. Ужъ и ломалъ себѣ голову Владиміръ Карлычъ! Одному скажетъ «vere», другому — «sane», третьему — «profecto». Заглавіе тоже надо было на нѣсколько ладовъ перекроить. Одному продиктовалъ: «De Siccio interfecto», другому — «De Siccio necato», третьему — «De Siccio interfecto agitur» и т. д. И все это продѣлывалъ тотъ самый Пфафъ, который въ году такъ часто стращалъ учениковъ испытаніями зрѣлости. «Ну, господа, пеняйте сами на себя; на экзаменѣ отъ меня вы ничего не ждите!» говаривалъ онъ.

Когда Пфафъ разсчиталъ, что у пріятелей поспѣло нѣсколько строкъ, онъ приблизился къ Тимченку и въ полголоса, такъ чтобы Мурзаковъ не могъ разслышать, прочиталъ его работу и кое-что выправилъ. На счетъ одной поправки Тимченко съ Владиміромъ Карлычемъ не согласился. Тотъ тихонько досталъ откуда-то Кесслера, порылся и съ полнымъ самообладаніемъ ткнулъ пальцемъ въ книгу у Тимченка подъ носомъ. Тимченко, понятно, уступилъ. При малѣйшемъ подозрительномъ шумѣ, доносившемся изъ учительской, Пфафъ осторожно подавался въ сторону.