ОЗ 1879 (ДО)

ОДНА ИЗЪ МНОГИХЪ.

РОМАНЪ.

I.

— Нѣтъ, какъ хотите, Наталья Ивановна, а это совсѣмъ не такъ просто, какъ вамъ кажется! Можно подумать, что для васъ докторскій дипломъ важнѣе замужества.

— Пожалуй, что и такъ… Нельзя поручиться, что мы съ Нѣжинскимъ не разлюбимъ когда-нибудь другъ друга. Любить вѣдь можно нѣсколько разъ, а свою житейскую дорогу приходится выбирать разъ навсегда. Васъ, Ева Аркадьевна, отталкиваетъ только новизна.

— Нѣтъ, я бы не могла!.. Да и что это за странная любовь… на второмъ планѣ!

— Что касается меня, то я думаю, что это очень несчастная ошибка ставить ее на первый планъ, отвѣтила серьёзно та, которую звали Наташей.

— А я никогда, ни для кого не согласилась бы быть номеромъ вторымъ — никогда!.

Разговоръ, закончившійся этими фразами, происходилъ между двумя дѣвушками на балконѣ старенькаго и невзрачнаго деревенскаго дома. Одна изъ нихъ сидѣла съ шитьемъ въ рукахъ на лѣстницѣ, спускающейся въ садъ, а другая стояла облокотись на перила и «искала счастья» въ свѣжихъ вѣткахъ лиловой сирени.

Наташа была невысокая, нѣсколько полная дѣвушка лѣтъ двадцати, съ темно-русыми косами и съ здоровымъ румянцемъ въ лицѣ. Спокойный взглядъ ея серьёзныхъ голубыхъ глазъ, сдерженная улыбка румяныхъ губъ, самый звукъ ровнаго, низкаго голоса производили какое-то особенно цѣльное, безмятежное впечатлѣніе. Но ея симпатичное лицо не остановило бы на себѣ ни чьего вниманія рядомъ съ изящнымъ образомъ Евы: высокая фигура послѣдней казалась еще выше, стройнѣе и тоньше отъ длинныхъ складокъ черной бархатной амазонки, живописно разстилавшейся по полу; темные волосы, высоко подобранные въ причудливый узелъ, спускались потомъ по спинѣ легкими, волнистыми прядями. Молодое лицо Евы прежде всего поражало полнымъ отсутствіемъ румянца, но это не была болѣзненная, прозрачная блѣдность, переходящая въ безжизненные голубоватые тоны, а красивая молочно-матовая бѣлизна, придававшая оригинальную прелесть всему лицу, словно выточенному изъ кости. Изъ подъ темныхъ, близко сдвинутыхъ бровей, смотрѣли красивые живые глаза, такого нѣжнаго сѣраго оттѣнка, что на менѣе блѣдномъ лицѣ, они пожалуй, казались бы безцвѣтными. Въ этихъ чистыхъ, прозрачныхъ глазахъ легко было уловить малѣйшую ніру выраженія; только въ минуты досады и гнѣва они какъ будто темнѣли и получали холодный, стальной отблескъ, а горячая краска покрывала блѣдныя щеки, странно мѣняя все лицо. Все вмѣстѣ было скорѣе оригинально и причудливо, чѣмъ строго красиво: она была слишкомъ худощава, слишкомъ блѣдна, глаза черезъ-чуръ свѣтлы, ротъ нѣсколько великъ, носъ слегка приподнятъ. Голосъ у Евы тоже былъ странный, въ немъ ъе было и слѣда спокойной ровности низкаго контральто Наташи. Такой измѣнчивый, болѣзненно гибкій голосъ бываетъ только у очень нервныхъ людей.

— А вотъ и наши купальщики возвращаются, замѣтила Наташа, опуская на колѣни свою работу.

Въ садовую калитку вошли двое мужчинъ съ полотенцами черезъ плечо. Одинъ, повыше ростомъ, блондинъ, съ коротко подстриженными волосами, крупными, но довольно правильными чертами лица, и съ нѣсколько тяжелымъ взглядомъ изъ подъ широкихъ, совершенно прямыхъ бровей. Это женихъ Наташи, Михаилъ Константинычъ Нѣжинскій. Другой — маленькій брюнетъ, съ рѣденькой бородкой и съ безпокойными черными глазами на худощавомъ, болѣзненномъ лицѣ. Это пріятель Нѣжинскаго, Павелъ Ильичъ Зрѣловъ.

— Славная вода, проговорилъ Зрѣловъ, присаживаясь на ступеньку у ногъ Наташи. — Вы, Ева Аркадьевна, напрасно пренебрегаете нашимъ купаньемъ; для нервовъ вашихъ оно было бы даже весьма пользительно.

— Я люблю купаться только въ открытомъ морѣ, отвѣтила небрежно Ева.

— Да-а! Ну, а мы грѣшные не пробовали такой роскоши, такъ и этимъ довольны.

Нѣжинскій подошелъ къ балкону.

— Вы, Ева Аркадьевна, все еще занимаетесь неблагодарными поисками счастія?

— Почему-же неблагодарными? Смотрите, сколько! неужели и послѣ этого не увѣровать въ свою звѣзду?

Ева опустила черезъ балюстраду свою узкую, блѣдную руку съ нѣсколькими лиловыми цвѣточками, въ пять лепестковъ..

— Не совѣтую, обманетесь. Вѣрьте мудрому изреченію, что счастіе только въ насъ самихъ и найти его нельзя нигдѣ.

— А вы вѣрите?

— Вѣрю. Счастливые люди умѣютъ быть счастливыми при всякихъ условіяхъ, а несчастрые ничѣмъ не удовлетворяются, что вы имъ ни давайте. Наталья Ивановна, напримѣръ, принадлежитъ къ категоріи счастливыхъ, а вы къ несчастнымъ, и никогда не будете довольны своей судьбой, я вамъ это предсказываю.

— Ну, а вы сами?

— Я тоже изъ счастливыхъ. Вотъ Павелъ Ильичъ, тотъ, пожалуй, еще хуже васъ будетъ.

— Оригинальное дѣленіе! что-же это, рокъ, предопредѣленіе?

— Ничуть не рокъ — говорю вамъ, сами во всемъ виноваты.

— Ума, можетъ быть, не хватаетъ?

— Напротивъ, глупыхъ гораздо больше между счастливыми.

— Такъ въ чемъ-же, наконецъ, секретъ? проговорила нетерпѣливо Ева.

— По моему, все дѣло въ характерѣ и во взглядѣ на вещи.

— Меня ты причисляешь къ несчастнымъ по какому пункту? освѣдомился Зрѣловъ.

— По первому. А васъ, Ева Аркадьевна, по обоимъ вмѣстѣ.

Ева только задумчиво улыбнулась въ отвѣтъ и молча стала надѣвать шляпу и длинныя, наѣздническія перчатки.

— Вы уже собираетесь? спросила Наташа, вставая.

— Пора, меня ждутъ дома. До свиданья, Наталья Ивановна… Мсьё Нѣжинскій, будіте такъ любезны, позовите моего грума.

Въ своей бархатной амазонкѣ, на кровномъ скакунѣ дорогой золотистой масти, Ева была черезчуръ эффектна для деревенской обстановки. Она мелькнула между бѣлыми стволами березъ и скрылась за поворотомъ.

— А вѣдь удивительно хороша эта Симборская! проговорилъ Нѣжинскій, лѣниво поднимаясь на балконъ.

— Нашелъ красоту, нечего сказать! Точно сейчасъ изъ гроба встала, а уже тонка-то! Какъ только не переломится.

— У тебя, Павелъ Ильичъ, вкусъ грубый. Одинъ взглядъ чего стоитъ; только въ дѣтскихъ глазахъ и бываетъ такая прозрачность — до глубины души.

— Каковъ! откуда это въ тебѣ такая поэзія взялась? а, по моему, у ней глаза точно выцвѣли.

— Ну, вы, Павелъ Ильичъ, и въ самомъ дѣлѣ профанъ, засмѣялась Наташа. — У Евы, безъ сомнѣнія, прелестное личико, и нарядите вы ее хоть въ грубый крашенинный сарафанъ, всякій сразу узнаетъ въ ней аристократку. Такое изящество и тонкость линій, такая чистота и нѣжность красокъ не встрѣчаются у простыхъ смертныхъ. Въ ней каждая черта взлелѣяна вѣками барства.

— Браво, вотъ это вѣрно! крикнулъ Зрѣловъ. — Если это и красота, то красота не естественная, а искуственная. Толи дѣло здоровый румянецъ во всю щеку, красивый загаръ!, а это точно изваяніе какое-то, и солнце-то ея не беретъ.

— Красота вещь условная, да и не въ ней сила, снова спокойно заговорилъ Нѣжинскій. — Я все-таки утверждаю, что эта изнѣженная барышня — личность, заслуживающая полнаго вниманія. Не понимаю даже, какъ могло сохраниться въ ней столько чуткости и пытливости въ такой усыпляющей обстановкѣ. Легко представить себѣ, что бы вышло изъ нея при болѣе благопріятныхъ условіяхъ…

— Ужь не собираешься ли ты осуществить въ себѣ эти благопріятныя условія, на томъ основаніи, что лучше поздно, чѣмъ никогда? Что-то на то похоже…

Нѣжинскій съ досадой швырнулъ въ садъ свою папиросу.

— Ты, Павелъ, должно быть, никогда не поймешь, что вѣчное глумленіе можетъ быть подъ часъ крайне неумѣстно. Я, по крайней мѣрѣ, рѣшительно не понимаю, почему бы мы были въ правѣ пройти мимо этой дѣвушки, оттого только, что она аристократка и разъѣзжаетъ въ бархатной амазонкѣ?

— Прежде всего, что ты понимаешь подъ «прохожденіемъ мимо»? Евѣ Аркадьевнѣ угодно было почтить насъ своимъ знакомствомъ, но развѣ мы пытались уклоняться отъ ея общества?

— Какая, подумаешь, заслуга! А ты припомни-ка лучше: сказалъ ли ты хотя десять путныхъ фразъ въ ея присутствіи.

— Во-первыхъ, ты одинъ стараешься за насъ всѣхъ; а вовторыхъ, проповѣдникомъ я, другъ любезный, никогда не былъ и не буду до скончанія живота моего, ибо не знаю ничего не сноснѣе и вреднѣе этихъ навязывателей своихъ убѣжденій другому.

— Кто тебѣ говоритъ о навязываніи убѣжденій?

— Мнѣ вовсе и не нужно, чтобы кто-нибудь сказалъ, я и самъ отлично понимаю, что такое этотъ пресловутый «обмѣнъ мыслей» между умственно сильнѣйшимъ и слабѣйшимъ.

— Слѣдовательно, по твоему, сильнѣйшій всегда обязанъ избѣгать слабѣйшаго изъ опасенія навязать ему свои убѣжденія?

— Нисколько! но онъ отнюдь не долженъ завѣдомо задаваться этой цѣлью. Столкнула насъ съ тобою жизнь — не моя вина, и я не отвѣчаю за послѣдствія тѣхъ впечатлѣній, которыя ты вынесешь изъ этого столкновенія. Но если я съ предвзятой мыслью буду усиливать эти впечатлѣнія и стараться подорвать твои превратныя въ моихъ глазахъ понятія — то этимъ я, разумѣется, беру на себя громадную нравственную отвѣтственность и я одинъ буду виноватъ, если, вмѣсто опредѣленнаго строя какихъ бы то ни было понятій, водворю въ твоемъ мозгу неудобоваримый сумбуръ.

— Договорился! Да объ чемъ-же я-то хлопочу, смѣшной ты человѣкъ, какъ не о томъ, чтобы водворить ясный строй понятій на мѣстѣ сумбура, который неизбѣжно долженъ, да кажется уже и началъ водворяться въ ея умѣ? Мы не можемъ вернуть дѣла назадъ и, слѣдовательно, не имѣемъ права игнорировать неизбѣжное вліяніе среды, а обязаны направить его въ разумную сторону.

— Желаю успѣха. Если дѣло зашло ужь такъ далеко, что его нельзя свести на нѣтъ, то это, дѣйстительно, твоя священная обязанность.

— Почему-же именно моя?! съ досадой вскричалъ Нѣжинскій.

— Я докажу это тебѣ «способомъ отъ противнаго»: это не моя обязанность, потому что я ни причемъ въ дѣлѣ обращенія на путь истинный вашей сильфиды; ты самъ, четверть часа тому назадъ, обвинялъ меня, что я не сказалъ въ ея присутствіи и десяти путныхъ фразъ. Да, наконецъ, и сама Ева Аркадьевна самымъ величественнымъ образомъ игнорируетъ мое существованіе.

— Ну, а вы, Наташа, также умываете руки?

— Мнѣ, Михаилъ Константиновичъ, рѣшительно не до того, отвѣтила дѣвушка. — Подумайте сами — времени осталось не много, а дѣла еще пропасть. Я не уклоняюсь отъ встрѣчъ съ Еаой, но и искать ихъ рѣшительно не могу.

— Суди васъ Аллахъ, вздохнулъ Нѣжинскій: — а я не считаю себя въ правѣ отговариваться чѣмъ бы то ни было, потому что знаю по опыту, что значитъ разумное вліяніе въ трудную минуту нравственной борьбы.

— Amen, закончилъ Зрѣловъ гробовымъ басомъ.

Нѣжинскій молча пожалъ руку своей невѣсты и пріятели спустились съ балкона. Голоса ихъ давно уже затихли за садомъ, а Наташа все еще не торопилась приняться за дѣло и, казалось, забыла о потерѣ времени. Она задумчиво перебирала вѣтки сирени, оставленныя Евой на балконныхъ перилахъ.

II.

Въ М*** губерніи село Дуплы издавна считалось первымъ помѣстьемъ по количеству земеДь, лѣсовъ и всякихъ угодій; но оно пріобрѣло нѣкогда громкую извѣстность еще и по другой причинѣ. Печальная драма, разразившаяся, девятнадцать лѣтъ тому назадъ, надъ семьей старинныхъ владѣльцевъ Симборскихъ, быстро облетѣла всю губернію и долго занимала досужіе умы провинціаловъ. Общество раздѣлилось на двѣ партіи; одни защищали мужа и принципъ фамильной чести, другіе — молодую, прелестную жену и идею свободной любви, занесенную въ безобидную М*** губернію восторженными романами Занда. Съ теченіемъ времени, событіе это, конечно, утратило интересъ даже и для нетребовательныхъ провинціаловъ; развѣ ужь очень юныя дамы, пользуясь свободой, которую давалъ имъ только что надѣтый чепецъ, распрашивали съ жаднымъ любопытствомъ о малѣйшихъ подробностяхъ пикантной исторіи, недоступной для непорочныхъ ушей дѣвицъ. Но правдѣ сказать, въ исторіи этой было очень мало таинственнаго, такого, что бы не обсуждалось на всѣ лады досужими языками. Въ ней не было бы также ничего особеннаго, выходящаго изъ ряда вонъ, еслибы одно изъ дѣйствующихъ лицъ не отнеслось къ дѣлу такъ трагически.

Роскошный барскій домъ въ Дуплахъ давно стоялъ пустой; впродолженіи десятковъ лѣтъ, Симборскіе жили въ Петербургѣ или за-границей и даже лѣтомъ не соблазнялись, душистой прохладой липовыхъ и дубовыхъ рощъ. Только когда умиралъ кто-нибудь изъ членовъ семьи, тѣло покойнаго неизмѣнно привозилось въ Дуплы и торжественно погребалось на фамильномъ кладбищѣ, украшенномъ великолѣпными мавзолеями. Какъ вдругъ, совершенно неожиданно, получено было извѣстіе, что молодой Симборскій съ женой и малюткой-дочерью переѣзжаетъ на жительстви въ свое родовое имѣніе. Изъ столицы прискакалъ курьеръ съ приказаніемъ, въ самое короткое время, обновить и отдѣлать старый домъ, давно успѣвшій превратиться въ обѣтованное царство крысъ и моли. Извѣстіе это всполошило нетолько дупловскую челядь, но чуть не всю губернію. Какъ, почему, зачѣмъ, съ какой стати? послышалось со всѣхъ сторонъ. Для праздной фантазіи ноожиданно открывалось обширное поприще, и въ самое короткое время, она успѣла забрести въ такія непроходимыя дебри, что подоспѣвшая помощь оказалась какъ нельзя болѣе своевременной. Одно высокопоставленное въ губерніи лицо, черезъ своего еще болѣе высокопоставленнаго родственника въ столицѣ, узнало, наконецъ, истинную причину неожиданнаго переселенія Симборскихъ — но въ извѣстіи этомъ было нѣчто до того зловѣщее, что передавалось оно не иначе какъ въ полголоса, съ приличными случаю выразительными минами и жестами. Мы, съ своей стороны, не можемъ не согласиться съ М*** обитателями: въ словѣ «опала», безспорно, есть что-то зловѣщее, чтобы перенести пугливое воображеніе въ отдаленныя темныя времена, наполненныя различными застѣнками, кознями, ссылками.

Превосходная карета шестерикомъ примчала изъ столицы молодую чету. Старый домъ ожилъ и мрачное впечатлѣніе, навѣянное разсказами высокопоставленнаго лица, изгладилось очень скоро. Ни въ молодомъ и нѣсколько надменномъ представителѣ стариннаго рода, ни въ его юной, очаровательной женѣ не было рѣшительно ничего танственнаго. Молодой женщинѣ едва минуло двадцать лѣтъ, она любила веселиться, щеголять своей красотой и своими роскошными нарядами, и домъ Симборскихъ скоро сдѣлался притягательнымъ центромъ для всего, что жаждало жизни и наслажденій. У этой блестящей вереницы баловъ, охотъ, кавалькадъ, спектаклей и маскарадовъ была, конечно, и своя темная сторона: не одинъ мужъ въ ужасѣ хватался за голову, соображая быстро нароставшую цифру своихъ долговъ; не одна нѣжная мать морила голодомъ цѣлую семью старухъ и ребятишекъ, чтобы сберечь рубли на бальное платье невѣсты-дочери; не одни юные глазки проливали слезы зависти и стыда о собственной бѣдности. Но на обратную сторону медали никто, конечно, не обращалъ вниманія и губернія веселилась, увлекаемая молодой четой. Вдругъ, въ самый разгаръ лѣта и веселыхъ приготовленій къ какому-то небывалому пикнику, разнеслась странная, поразительаая вѣсть: въ Дуплахъ произошло что то таинственное и ужасное, вслѣдствіе чего молодую хозяйку въ туже ночь умчали за-границу, подъ конвоемъ довѣреннаго стараго слуги, а самъ Аркадій Львовичъ уѣхалъ хлопотать о разводѣ.

Мы считаемъ обязанностью воздать должное М***му обществу: въ первую минуту оно не повѣрило этимъ слухамъ, но было убѣждено, что тутъ кроется нѣчто совсѣмъ другое, нѣчто имѣющее связь съ давно забытой «опалой» и противъ воли почувствовало какое-то смутное безпокойство. Высокопоставленное лицо многозначительно поджимало губы и, съ величіемъ олимпійца, метало торжествующіе взоры на маловѣрныхъ, легкомысленно пренебрегшихъ его предостереженіями. Но почтенной особѣ рѣшительно не суждено было торжествовать долго. Симборскій вернулся въ Дуплы съ разводомъ въ карманѣ, и затѣмъ произошло нѣчто еще болѣе неожиданное и ужасное: онъ вызвалъ на дуэль своего сосѣда по имѣнію и былъ убитъ на повалъ. М***ое общество притихло, въ конецъ сраженное трагической развязкой… Даже высокопоставленное лицо растерялось.

На другой день послѣ дуэли, въ Дуплы прилетѣлъ на курьерскихъ Сергѣй Степанычъ Броницынъ, ближайшій другъ и троюродный братъ Симборскаго. Но онъ нашелъ только бездыханный трупъ своего друга и трехлѣтнюю Еву, испуганно звавшую мать.

Симборскій назначилъ дочь своей единственной наслѣдницей, а душеприкащикомъ и опекуномъ ея Броницына. Дупловское кладбище украсилось новымъ великолѣпнымъ мавзолеемъ, маленькую Еву опекунъ увезъ съ собою, а дупловская усадьба снова погрузилась въ свой прерванный сонъ.

III.

Симборскій и Броницынъ воспитывались вмѣстѣ въ лицеѣ. Молодые друзья были неразлучны, ихъ всегда встрѣчали вмѣстѣ и въ бальныхъ залахъ, и въ театрахъ, и на Невскомъ въ часы прогулки фэшёнебельнаго общества. Вмѣстѣ же предприняли они и путешествіе за-границу, избравъ цѣлью поѣздки Англію. Путешествіе это сильно преобразило молодыхъ друзей; они вернулись какъ-то не въ мѣру серьёзными для своихъ лѣтъ и проникнутыми сознаніемъ гражданскаго долга. Однимъ словомъ, они заразились благоразумнымъ либерализмомъ высшаго англійскаго общества, и, вернувшись на родину, скоро заняли видныя мѣста при одномъ изъ министерствъ.

Мы не беремся предсказывать, какъ далеко могли бы зайти на этомъ пути молодые дѣятели, плѣнившіеся непоколебимостью устоевъ, на которыхъ зиждется процвѣтаніе и величіе соединеннаго королевства. Достовѣрно то, что первая же невинная попытка ихъ плѣнить въ свою очередь другихъ не удалась, и они отправились въ родовыя помѣстья. Мы знаемъ уже, какая печальная участь постигла здѣсь молодого Симборскаго.

Потерявъ такъ неожиданно горячо любимаго друга и оставшись единственнымъ покровителемъ трехлѣтней сиротки, Броницынъ посвятилъ свою жизнь воспитанію и счастію этого ребенка. Плачевное фіаско, постигшее въ самомъ зародышѣ его завѣтныя мечты, весьма наглядно показало ему, чего можно ожидать на этомъ пути. Сергій Степанычъ не ощущалъ въ себѣ ни малѣйшаго призванія къ «борьбѣ съ мельницами». Броницынъ очень гордился «опалой», такъ сильно напугавшей недальновидныхъ обитателей М***ой губерніи, и придавшей его имени дешево доставшуюся популярность въ средѣ столичной молодежи. Онъ постепенно усвоилъ себѣ манеру относиться съ снисходительной ироніей ко всему существующему и любилъ развивать, съ тонкимъ краснорѣчіемъ парламентскаго оратора, грандіозную картину того безпримѣрнаго величія, котораго легко могла бы достигнуть Россія. Въ концѣ-концовъ, слушатель неизбѣжно проникался сознаніемъ громадной потери, понесенной его отечествомъ въ лицѣ непризнаннаго администратора. Тѣмъ не менѣе, Сергій Степанычъ отнюдь но намѣревался пройти безслѣдно свое жизненное поприще; онъ положилъ составить себѣ почетное имя въ болѣе безопасной сферѣ ученой литературы и очень добросовѣстно работалъ надъ солиднымъ сочиненіемъ по новѣйшей исторіи Англіи. Его библіотекѣ могъ бы позавидовать любой присяжный ученый, а знакомства и родственныя связи съ однимъ изъ членовъ нашего лондонскаго посольства открыли ему доступъ въ нѣкоторые сокровенные архивы. Броницынъ жилъ подолгу за-границей, преимущественно въ Англіи, и литературные труды да воспитаніе маленькой Евы составляли весь интересъ его жизни.

Евѣ не пришлось испытать горечи ранняго сиротства; ни одинъ отецъ не могъ быть внимательнѣе и заботливѣе ея опекуна. Старая русская няня, выростившая на своемъ вѣку не одну семью дѣтей, дорогія иностранки, бонны и гувернантки сторожили день и ночь маленькую наслѣдницу; домашній врачъ слѣдилъ ежедневно за ея здоровьемъ, и самъ Броницынъ не провелъ ни одной ночи внѣ дома съ той минуты, какъ въ немъ поселилось это юное существо. Когда Ева подросла, выборъ для нея воспитательницы оказался одной изъ самыхъ трудныхъ задачъ въ жизни Сергія Степаныча. Однихъ онъ находилъ слишкомъ молодыми, другихъ чрезчуръ старыми; француженки оказывались легкомысленными, нѣмки не въ мѣру сентиментальными и безхарактерными, а о русскихъ гувернанткахъ онъ былъ такого нелестнаго мнѣнія, что даже и не пробовалъ ввѣрить кому-нибудь изъ нихъ свое сокровище. Наконецъ, въ своей возлюбленной Англіи Броницынъ нашелъ то, чего искалъ. Миссъ Питчерсъ удовлетворяла всѣмъ его требованіямъ; она была дочь почтеннаго пастора, не молода, но достаточно жива и энергична. Дочь англійскаго пастора не могла, конечно, не быть примѣрной семьянинкой и христіанкой, и, несмотря на свое скромное происхожденіе, она обладала манерами истинной лэди: миссъ Питчерсъ прожила нѣсколько лѣтъ, въ качествѣ воспитательницы, въ семействѣ какого-то баронета и всѣ тонкости сложнаго этикета англійской жизни были извѣстны ей въ такомъ же совершенствѣ, какъ псалмы и тексты ея молитвенника. Но всего важнѣе было то, что идеалъ, который опекунъ желалъ осуществить въ своей питомицѣ, жилъ въ воображеніи старой англичанки, быть можетъ, даже полнѣе и совершеннѣе, чѣмъ въ его собственномъ. Однимъ словомъ, они вполнѣ понимали другъ друга, и, водворивъ въ своемъ домѣ эту почтенную особу, Броницынъ успокоился насчетъ дальнѣйшаго хода воспитанія ввѣренной ему дѣвочки. Впрочемъ, сначала миссъ Питчерсъ приняла предложенное ей мѣсто только на время; у нея была сестра, вышедшая замужъ за пастора, и родные племянники и племянницы, также нуждавшіеся въ ея педагогической опытности. Но время уходило, а отъѣздъ миссъ Питчерсъ въ пасторатъ все еще пребывалъ въ области будущаго; дѣло въ томъ, что добрѣйшая англичанка привязалась къ маленькой сироткѣ не менѣе самого Броницына, и каждый разъ, какъ она готовилась покинуть ее, ея собственная совѣсть громко протестовала противъ этого. Миссъ Питчерсъ проводила безъ сна нѣсколько ночей и всякій разъ неизмѣнно приходила къ заключенію, что Ева нуждается въ ея попеченіяхъ гораздо болѣе, чѣмъ родныя племянницы, не имѣвшія несчастія такъ рано лишиться родителей. Англичанка отсылала въ пасторатъ длиннѣйшее письмо и успокоивалась до тѣхъ поръ, пока не истекалъ вновь назначенный ею срокъ, а тамъ прежняя борьба возобновлялась съ удвоенной силой, Броницыну снова приходилось убѣждать и доказывать, Евѣ просить и плакать, и гувернантка снова проводила безсонныя ночи.

Итакъ, повидимому, сама судьба рѣшила, что Ева должна олицетворить въ себѣ чистый идеалъ англійской женщины. Люди, вѣрящіе во всемогущество педагогики, могли бы прозакладывать свою голову, что маленькая сиротка превратится со временемъ въ кроткую, сдержанную дѣвушку, въ преданную и покорную жену, въ самоотверженную, нѣжную мать. Но, наперекоръ всему, Ева росла и плохо оправдывала надежды своихъ воспитателей. Миссъ Питчерсъ приходила въ отчаяніе отъ непозволительной, ничѣмъ не укротимой живости и неровности ея характера; Броницынъ не разъ серьёзно задумывался надъ ея капризами и своенравными причудами; учителя жаловались на полное отсутствіе терпѣнія. Бывали минуты, когда Ева покорно выслушивала упреки и наставленія, искренно раскаявалась и давала обѣщаніе исправиться; но и наставленія, и собственныя обѣщанія очень скоро улетучивались изъ ея памяти.

Училась Ева охотно, съ жаднымъ любопытствомъ и восхищала учителей своими быстрыми способностями; но выдавались и такіе дни, когда никакое краснорѣчіе не могло осилить ея разсѣянности: она не могла запомнить самыхъ простыхъ вещей, не въ состояніи была сосредоточить на полчаса своего вниманія.

Броницынъ часто всматривался тревожно въ блѣдное личико дѣвочки; въ его памити оживало другое, такое же блѣдное и нервное лицо; дѣтскіе капризы ребенка напоминали опасныя причуды женщины. Сердце опекуна сжималось тоскливымъ опасеніемъ за ея судьбу.

Въ восьмнадцать лѣтъ, Ева была прелестной дѣвушкой и могла похвалиться блестящимъ и разностороннимъ образованіемъ. Она владѣла въ совершенствѣ четырьмя иностранными языками, читала подъ руководствомъ опекуна серьёзныя историческія сочиненія, различныя путешествія и классическія произведенія всѣхъ литературъ съ миссъ Питчерсъ. Она объѣздила всю Европу, осматривала всѣ достопримѣчательности, слышала всѣхъ лучшихъ артистовъ, была на всѣхъ знаменитыхъ выставкахъ; она недурно рисовала и была превосходная музыкантша, любимая ученица одной изъ первоклассныхъ знаменитостей. Чего еще оставалось желать ея воспитателямъ?

Дѣйствительно, по мѣрѣ того, какъ ребенокъ превращался въ взрослую дѣвушку, критика Броницына становилась все снисходительнѣе и пристрастнѣе. Къ его отеческой привязанности къ воспитанной имъ сироткѣ, нечувствательно для него самого, примѣшивалось восхищеніе прекрасной женщиной. Его одинокая, замкнутая жизнь согрѣлась лучемъ дружбы молодой, чуткой женской души. Сергій Степанычъ мало зналъ женщинъ; сначала его оттолкнула отъ сближенія съ ними печальная участь, постигшая его единственнаго друга, потомъ — желаніе посвятить всѣ свои силы воспитанію Евы и боязнь поставить кого нибудь между собой и ею. Тѣмъ больше прелести имѣла для него эта первая, поздняя близость съ женщиной.

Но зато миссъ Питчерсъ чужда была пристрастнаго ослѣпленія Броницына: Ева-дѣвушка удовлетворяла ее еще меньше, чѣмъ Ева-ребенокъ. Она не находила въ ней того, что считала лучшимъ украшеніемъ женщины: яснаго спокойствія души и любви къ мирнымъ заботамъ и радостямъ семейной жизни. Окруженная всѣмъ, чего только можетъ желать самая требовательная фантазія, Ева часто скучала и жадно искала все новыхъ и новыхъ впечатлѣній. Она не играла замысловатыхъ симфоній и ораторій, не любила женскихъ рукодѣлій, зѣвала, читая вслухъ какое-нибудь путешествіе по африканскимъ пустынямъ или нескончаемый англійскій романъ, начинающійся съ интереснаго момента рожденія на свѣтъ героя; къ искренному прискорбію англичанки, ей нравились гораздо больше преступныя волненія героинь Жоржа Занда и демоническія натуры въ родѣ Печорина; герои Байрона и Шиллера плѣняли ее гораздо болѣе, чѣмъ добродѣтельные сквайры и душеспасительные пасторы, приводившіе въ умиленіе вѣрную дочь Альбіона. Миссъ Питчерсъ находила, что Ева не въ мѣру горда, вспыльчива и непостоянна, и серьёзно затруднялась опредѣлить, какая судьба и какая обстановка въ состояніи будутъ удовлетворить ее.

Когда Евѣ минуло двадцать лѣтъ, Броницынъ, исполняя желаніе покойнаго Симборскаго, разсказалъ ей печальную исторію ея семьи, долженствовавшую послужить для нея вѣчнымъ урокомъ и предостереженіемъ. Со всевозможной деликатностью и осторожностью, Сергій Степанычъ рѣшился, наконецъ, коснуться щекотливаго вопроса. Открытіе это сильно поразило впечатлительную дѣвушку, но, къ величайшему изумленію и ужасу опекуна, всѣ ея симпатіи обратились не къ безупречной личности Симборскаго, а къ преступному образу несчастной женщины, лишенной добраго имени и семьи. На всѣ доводы опекуна въ защиту оскорбленнаго мужа, Ева отвѣчала горячими тирадами о свободѣ чувства, о великодушномъ снисхожденіи къ увлеченіямъ близкихъ и проч. Романическія бредни, навѣянныя французскими романами и приводившія въ неподдѣльный ужасъ неумолимо нравственную дочь пастора!

IV.

Вскорѣ послѣ этого, маленькая семья, по желанію Евы, окончательно вернулась въ Россію и поселилась въ Петербургѣ. Появленіе хорошенькой и блестяще образованной наслѣдницы солиднаго состоянія произвело должное впечатлѣніе въ свѣтскихъ салонахъ.

Сергій Степанычъ слѣдилъ за Евой съ замираніемъ сердца; онъ сознавалъ, что близка минута, когда его роль въ ея жизни будетъ съиграна. Но требованія Евы въ любви оказались неменѣе причудливыми, чѣмъ во всемъ остальномъ. Нѣсколько удачныхъ фразъ, нѣсколько оригинальныхъ мыслей легко подкупали ее въ пользу того или другого поклонника; но также легко наступало и разочарованіе. Веселилась Ева также порывисто; она то выѣзжала безъ устали, танцовала до упаду, кружила головы безъ разбора всѣмъ, кто попадался ей подъ руку, съ безпечностью ребенка и съ ловкостью записной кокетки, то вдругъ, ни съ того ни съ сего, запиралась дома въ самый разгаръ сезона, объявляла, что ей все и всѣ нестерпимо надоѣли, и бралась за свои брошенныя книги, рисунки и ноты. Бѣдной миссъ Питчерсъ приходилось одной бороться съ подобными несообразными и неприличными выходками — Броницынъ утратилъ, повидимому самую способность находить дурнымъ то, что дѣлала Ева.

Въ исходѣ второй зимы, Ева Аркадьевна неожиданно объявила о своемъ намѣреніи уѣхать въ Дуплы, гдѣ она не была ни разу послѣ того, какъ опекунъ увезъ ее оттуда трехлѣтнимъ ребенкомъ. Напрасно доказывали ей, что въ деревнѣ нечего дѣлать въ такое время, что домъ, въ которомъ не жили столько лѣтъ требуетъ серьёзныхъ поправокъ, что санный путь портится. Она требовала, чтобы необходимыя передѣлки сдѣланы были со всевозможной поспѣшностью, ея не страшили никакія дороги, а что касается скуки, то именно она-то и гонитъ ее изъ шумной столицы. Ей наскучили выѣзды и наряды, прислушались оперы и концерты, она въ совершенствѣ изучила всѣхъ своихъ знакомыхъ, ей надоѣли даже самыя стѣны ея прекрасной квартиры. Глухая русская деревня — вотъ что представляло для нея интересъ новизны. Новая прихоть Евы сильно встревожила миссъ Питчерсъ; благоразумная англичанка давно уже указывала Броницыну на необходимость скорѣе выдать Еву замужъ за человѣка солиднаго и съ твердымъ характеромъ, какъ на единственное средство обуздать ея нравъ; могла ли она послѣ этого не возмущаться страннымъ желаніемъ дѣвушки отречься отъ свѣта и такъ несвоевременно удалиться на лоно природы! Но отговорить Еву Аркадьевну, по обыкновенію, никто не могъ, и оставалось только возложить всѣ надежды на ея же собственное непостоянство.

Несмотря на нетерпѣніе Евы, старый дупловскій домъ не могъ раньше, какъ черезъ мѣсяцъ, принять въ свои стѣны молодую владѣтельницу. По отчаянной распутицѣ, маленькая семья добралась, наконецъ, до своей цѣли. Деревенская весна окончательно вскружила голову Евѣ. Она разъѣзжала верхомъ, снимала виды, осматривала окрестности и кончила тѣмъ, что схватила простуду и перепугала весь домъ.

Но дупловскихъ видовъ, какъ и слѣдовало ожидать, хватило не на долго; полное безлюдье начинало уже по временамъ дѣйствовать тоскливо на избалованную дѣвушку, какъ на выручку явилось случайно завязавшееся знакомство съ Натальей Ивановной Павленко и ея жинихомъ.

Родиной Михаила Константиныча Нѣжинскаго была Михайловка, примыкавшая одной стороной къ дупловскимъ землямъ. Онъ былъ 22-хъ лѣтнимъ юношей, когда умерла его мать, давно уже овдовѣвшая мѣлкопомѣстная помѣщица. Ульяна Егоровна извѣстна была по цѣлому околодку своимъ христіанскимъ смиреніемъ и добросердечіемъ. Въ маленькомъ, опрятномъ домикѣ постоянно гостили какія-то темныя личности — не то странницы, не то просто приживалки, которыхъ мягкосердечная хозяйка надѣляла всякимъ добромъ, «ради ихъ убожества». Въ благодарность за это, они забавляли ее своими диковинными разсказами и усердно гадали на картахъ о судьбѣ ненагляднаго Мишеньки, которому, не скупясь, пророчили въ будущемъ каменныя палаты и генеральскій чинъ. Узнавъ о болѣзни матери, Михаилъ Константинычъ, немедля, пустился въ путь и поспѣлъ какъ разъ во время, чтобы закрыть на вѣки кроткіе глаза Ульяны Егоровны.

Похоронивъ и искренно оплакавъ баловницу-мать, юноша задумался, что дѣлать ему съ скромнымъ наслѣдіемъ предковъ? Наслѣдіе было не особенно завидное: нѣсколько сотъ десятинъ плохой земли, да старенькій домишко, гдѣ такъ безмятежно прошло его береженое дѣтство. Позвалъ молодой хозяинъ прикащика, Ивана Софроныча, полновластно хозяйничавшаго въ имѣніи съ самой смерти его отца, попробовалъ было заглянуть въ пожелтѣвшія отъ времени, пропитанныя пылью конторскія книги и вынесъ изъ этой попытки одно только впечатлѣніе: что не его это ума дѣло. Между тѣмъ, Нѣжинскій зналъ, что у его матери имѣлись какія-то небольшія деньжонки, на которыя она собиралась увеличить и отдѣлать заново старый домъ къ знаменательному дню его свадьбы. Но гдѣ было искать ихъ теперь? Иванъ Софронычъ съ недоумѣніемъ пожималъ плечами и принимался въ десятый разъ давать подробнѣйшій отчетъ въ послѣднихъ пятидесяти рубляхъ, которые Ульяна Егоровна выдавала ему на различные хозяйственные расходы; приживалки клялись, что ни о какихъ деньгахъ никогда и не слыхали, но что, можетъ быть, покойница, по своей неизреченной добротѣ, отдала ихъ кому-нибудь въ займы; въ старенькой записной книжкѣ Ульяны Егоровны стояли какія-то загадочныя цифры и еще болѣе загадочныя буквы, но никто не брался разгадать ихъ смысла.

Михаилъ Константинычъ махнулъ рукой на исчезнувшія деньги и сталъ раздумывать, что дѣлать ему съ землей. Скоро и этотъ вопросъ былъ рѣшенъ. Юный землевладѣлецъ призвалъ Ивана Софроныча и объявилъ ему, что желаетъ продать какъ можно скорѣе имѣніе. Но на дѣлѣ оказалось не легко привести въ исполненіе это простое рѣшеніе: покупщиковъ не находилось, приходилось выжидать, а молодой наслѣдникъ очень торопился. Кончилось дѣло тѣмъ, что самъ Иванъ Софронычъ нехотя, очевидно, изъ одного желанія помочь юношѣ въ его затруднительномъ положеніи, предложилъ купить у него имѣніе на деньги, полученныя имъ въ наслѣдство отъ какого-то дядюшки, о существованіи котораго никто не слыхалъ до этой минуты. Выбора не было; Нѣжинскій согласился продать ему имѣніе, согласился взять цѣну, великодушно назначенную самимъ Иваномъ Софронычемъ, и не пожалѣлъ даже отдать въ придачу, вмѣстѣ со всѣмъ домашнимъ скарбомъ, завѣтную стеклянную горку, съ бережно хранившимися въ ней серебрянными ложками, молочниками и кофейниками вычурной старинной работы. Собралъ юноша нѣсколько тысченокъ, показавшихся ему неистощимымъ капиталомъ и уѣхалъ за границу кончать курсъ въ одномъ изъ знаменитыхъ университетовъ.

Убогій муравейникъ, въ которомъ вращалась вся жизнь Ульяны Егоровны, возмутился благороднымъ негодованіемъ противъ нечестиваго юноши, легкомысленно раззорившаго родное гнѣздо. Приживалки и странницы, которыхъ новый владѣлецъ гостепріимнаго домика благочестивой покойницы не пускалъ даже и на порогъ, поражены были вопіющимъ корыстолюбіемъ ненагляднаго Мишеньки, не пожалѣвшаго даже завѣтныхъ молочниковъ и кофейниковъ, украшавшихъ нѣкогда свадебный столъ его матери! Но общее негодованіе улеглось мало по малу и вся эта исторія забылась, какъ забывается все на свѣтѣ, до тои минуты, когда Михаилъ Константинычъ снова появился на горизонтѣ родного муравейника — но уже не какъ наслѣдникъ родового имѣнія, свободный землевладѣлецъ, а въ скромной роли земскаго техника, обязаннаго возводить строенія и чинить мосты и гати для вящаго удобства этихъ самыхъ землевладѣльцевъ.

Обрадовалась возвращенію Нѣжинскаго только Наташа Павленко, которую онъ когда-то съ неподдѣльнымъ увлеченіемъ каталъ на салазкахъ. Много воды утекло съ тѣхъ поръ. Сильная, здоровая дѣвочка, съ припеченными солнцемъ смуглыми щечками, превратилось въ знакомую уже намъ Наталью Пвановну, и года за два до пріѣзда Нѣжинскаго вернулась въ родную семью изъ Москвы, куда ее брала на воспитаніе бездѣтная тетка. Чистосердечный русскій юноша, съ избыткомъ молодыхъ, безцѣльно кипящихъ силъ и съ смутными порывами къ чему-то свѣтлому и доброму — вернулся человѣкомъ вполнѣ сложившимся и опредѣлившимся подъ вліяніемъ иной среды и иныхъ условій жизни.

V.

Ева Аркадьевна шагомъ подъѣзжала къ своей усадьбѣ. По разсѣянному, задумчивому виду дѣвушки видно было, что ее сильно занимаетъ какая-то мысль; недоумѣніе, насмѣшка, досада на что-то отражались поперемѣнно на ея измѣнчивомъ лицѣ. Въ почтительномъ отдаленіи отъ нея держался смазливый юноша лѣтъ восемнадцати, возведенный Броницыномъ въ должность грума и обязанный неотлучно сопровождать свою молодую госпожу во всѣхъ ея прогулкахъ верхомъ. Этотъ юный тѣлохранитель, въ щегольскомъ костюмѣ англійскаго жокея, на рыжей англизированной лошадкѣ, былъ, конечно, болѣе умѣстенъ на гуляньѣ въ Павловскѣ или на Елагиномъ острову, чѣмъ въ мирныхъ Дуплахъ, но Ева во всякомъ случаѣ не думала о его присутствіи. Быть можетъ, она забывала даже минутами, что сидитъ въ сѣдлѣ и что подъ нею ея Золотой, не менѣе ея самой любящій проявлять свою собственную волю.

Почуявъ близость дома, благородное животное окончательно потеряло терпѣніе и, какъ бы сговорившись съ злополучнымъ грумомъ, давно тоскливо позѣвывавшимъ въ кулакъ, незамѣтно перешло отъ шага къ красивой, сдержанной рыси и строптиво замахало своей породистой головой.

Ева очнулась; она поправилась въ сѣдлѣ, слегка шевельнула хлыстикомъ и торжествующій Золотой легкимъ галопомъ помчалъ ее по широкой липовой аллеѣ, ведущей къ подъѣзду.

Въ одномъ изъ открытыхъ оконъ нижняго этажа виднѣлась маленькая фигурка миссъ Питчерсъ, съ неизбѣжной broderie anglaise въ рукахъ.

— Я бы желала знать, Ева, когда вы перестанете жить въ сѣдлѣ? услышала дѣвушка, едва успѣла она переступить порогъ комнаты.

— Я кого-нибудь стѣсняю этимъ? освѣдомилась она, снимая передъ зеркаломъ перчатки и шляпу.