Андрей Белый. "Серебряный Голубь". Повесть в семи главах. Книгоиздательство "Скорпион". Москва.... (Амфитеатров) — ДО

Андрей Бѣлый. «Серебряный Голубь». Повѣсть въ семи главахъ. Книгоиздательство «Скорпіонъ». Москва. МCМX (1910). Стр. 321. Ц. 1 р. 80 к.

До этой большой повѣсти я былъ мало знакомъ съ творчествомъ г. Андрея Бѣлаго. Давно, когда онъ только что началъ свои литературные дебюты и заставилъ говорить о себѣ, я читалъ двѣ его «симфоніи». Обѣ показались мнѣ произведеніями таланта несомнѣннаго, въ которомъ юношеская нарочность, брыкливый задоръ и боевыя кривлянія декадентской школы, въ то время еще не замерзшей въ «академіи», боролись съ природнымъ здравымъ смысломъ и непосредственностью прямого, живого, умнаго наблюденія. Изъ-подъ мистическихъ масокъ г. Андрея Бѣлаго выглядывало, — правда, мелькомъ, но часто, лицо настоящаго реалиста, и было оно, въ мельканіяхъ своихъ, настолько улыбчиво и лукаво, что казалось даже сатирическимъ. Такъ какъ г. Андрей Бѣлый пошелъ но декадентскимъ тропамъ дальше, чѣмъ кто-либо другой ходилъ, такъ какъ образность метафоръ и гиперболъ онъ сплошь и рядомъ доводилъ до сосѣдства съ пародіей, сохраняя, однако, неизмѣнно серьезное лицо, то многіе объявили его чуть не сумасшедшимъ. Другіе почитали его лишь ловкимъ симулянтомъ литературнаго сумасшествія, такъ какъ оно въ ту пору было въ модѣ и обезпечивало рыночный шумъ и успѣхъ. Есть правило у психіатровъ, что симуляція истеріи хорошо удается только субъектамъ, въ самомъ дѣлѣ, истерическимъ, и, кто способенъ совершенно и хронически разыгрывать роль сумасшедшаго, тотъ въ самомъ дѣлѣ, къ сумасшествію предрасположенъ. Г. Андрей Бѣлый очень безумствовалъ дебютахъ своихъ, но «въ безумствѣ его было нѣчто систематическое» чувствовался человѣкъ, который средства безумія своего отлично знаетъ и пускаетъ въ ходъ очень хитро, мѣтко и вѣско. Между строкъ его часто звенѣлъ хохотъ, беззастѣнчиво высмѣивавшій и публику поэта, и школу его, и даже его самого. Читая «симфоніи» г. Андрея Бѣлаго, я испытывалъ иногда, въ меньшемъ размѣрѣ, тѣ же впечатлѣнія, что пережилъ, когда впервые читалъ геніальнаго «Пана» Кнута Гамсуна: злѣйшую сатиру ядовитѣйшаго и надменнѣйшаго изъ мистификаторовъ, которую наивное русское подражательство честно приняло за евангеліе новаго положительнаго идеала и — что глупостей то натворило, слѣдуя его заповѣдямъ-пародіямъ! — не сосчитать… Хорошо ли, пѣть ли подобное коварное творчество — отставимъ, покуда, вопросъ этотъ въ сторону. Рѣчь идетъ не о Гамеунѣ, по о т. Андреѣ Бѣломъ. Кто бы ни былъ послѣдній, во всякомъ случаѣ, въ немъ слышался человѣкъ большихъ способностей, пытливый, трепещущій хаосомъ какихъ-то идей, еще мутныхъ и не опредѣлившихся, по ему не безразличныхъ, еще плывущій, по теченію, какъ погнали его время и школа, по теченіемъ уже недовольный, барахтающійся, съ потребностью плыть куда-то если не противъ, то хоть поперекъ волны.

Такимъ остался въ моей памяти г. Андрей Бѣлый первыхъ «симфоній», которому я въ 1904 году печатно предсказывалъ, что въ голомъ эстетизмѣ декаданса ему долго не усидѣть. Здравый смыслъ, реалистическія тяготѣнія, болѣе того: наличность въ его дарованіи прямо таки публицистическихъ и сатирическихъ нотъ, — должны были увести поэта отъ расплывчатыхъ зыбей самодовлѣющаго искусства на почву дѣланія конкретнаго и цѣлесообразнаго. Я нисколько не удивился бы встрѣтить г. Андрея Бѣлаго въ 1910 году не только «взыскующимъ града» новефасоннымъ народникомъ, какъ являетъ его «Серебряный Голубь», не только общественнымъ дидактикомъ, хотя еще идеалистомъ, но даже — практическимъ художникомъ откровенно утилитарнаго типа, проповѣдникомъ прикладной тенденціи, обратившей искусство въ служебность. Это еще будетъ когда-нибудь, и скоро будетъ, потому что въ «Серебряномъ Голубѣ» уже начинается. Къ тому есть уклонъ во всей натурѣ г. Андрея Бѣлаго, и талантъ его по уклону этому долженъ былъ потечь, ибо тамъ указаны ему естественное русло и линія наименьшаго сопротивленія. Утилитарная служебноеть творчества — совершенная, органическая невозможность для Бальмонта: для него цѣпкая страстность и разбросанность идейнаго хаоса, чуткость накопляющихся впечатлѣній и смѣняющихся настроеній я потребность о каждомъ изъ нихъ пѣть, пѣть, пѣть, какъ птица поетъ, — нормальное состояніе. Она — разсудочная, академическая невозможность для цѣльнаго, холоднаго Брюсова, котораго вся сила — въ закованной непреложности формъ, для котораго явленія — только предметъ поэтической классификаціи и, затѣмъ, равноправнаго распредѣленія по богатѣйшимъ витринамъ огромнѣйшаго систематическаго музея великолѣпно, почти научно разработанныхъ, ритмовъ и риѳмы. Но г. Андрей Бѣлый и не вольная птица, и не академикъ. Въ немъ нѣтъ гордой силы одиночества и способности смотрѣть на дѣйствительность сверху внизъ, съ высоты обособленнаго и тайнаго внутренняго «я». Игрывалъ и онъ сверхъ-человѣка, по — не годился. Ему — по въ лонѣ матери-пустыни и не на вершинахъ бѣлизны неприступной, по на міру жить, и рано или поздно міръ долженъ былъ уволочь его живое, подвижное, любопытствующее существо за собою. Щекотливый вопросъ только именно вотъ, что — рано или поздно?

Долженъ повторить свое признаніе, что, въ промежуткѣ первыхъ «симфоній» и «Серебрянаго Голубя», я за г. Андреемъ Бѣлымъ не слѣдилъ. Не такія времена переживались русскимъ обществомъ, чтобы досужно было наблюдать художественную эволюцію символистовъ я эстетовъ. Самихъ послѣднихъ-то времена эти такъ встряхнули, что иные перестали быть символистами и эстетами и принялись открещиваться отъ своихъ недавнихъ проповѣдей, яко отъ Сатаны и всѣхъ дѣлъ его. Статьи г. Андрея Бѣлаго, встрѣчавшіяся съ газетахъ и журналахъ, не то, что мнѣ не правились, по, каюсь, не могли даже ни нравиться, ни не нравиться, потому что я, просто, не въ состояніи былъ ни одной изъ нихъ дочитать до конца. Писалъ ихъ г. Андрей Бѣлый съ умышленной неряшливостью языка, ломая русскую рѣчь, ни въ чемъ, казалось бы, предъ нимъ неповинную, въ такія чудовищныя формы и выкрутасы, что —

Бывало, глупые его не понимали,

А нынѣ разумѣть и умные не стали.

Это было скучно и антипатично. Когда авторъ заставляетъ читателя искать мысли сочиненія чрезъ борьбу съ его языкомъ, это — не аристократизмъ творчества, который всегда простъ и ясенъ, какъ день, (Пушкинъ, Шопенгауэръ), но аристократничанье, кабинетная надменностъ, своего рода мѣщанство во дворянствѣ, чванная претензія, которая, чтобы извинить себя, должна быть оправдана развѣ ужъ, въ самомъ дѣлѣ, огромно цѣннымъ содержаніемъ. Статьи г. Андрея Бѣлаго содержаніе свое прятали такъ искусно, что, послѣ двухъ-трехъ столбцовъ, терялось желаніе постичь смыслъ ихъ. Можетъ быть, молъ, и богатъ кладъ, да себѣ дороже время — найти его. Притомъ, непріятное впечатлѣніе оставляли эти статьи быстрою утратою г. Андреемъ Бѣлымъ его рѣзвой и яркой юности. Бывало, онъ и нелѣпость брякнетъ, да бодро, весело, живо, другихъ собою разсмѣшитъ и самъ на себя отъ души разсмѣется. А теперь сталъ онъ «человѣкъ учительный» и тянетъ многоглаголивую канитель скучнаго умничанья, въ которомъ, вдобавокъ, по существу то сказать ему нечего, — и надо, значитъ, прикрывать отсутствіе кушанья болѣе или менѣе искусно прибраннымъ гарниромъ. Ну, и — «ѣшь три часа, а въ три дня не сварится». Вотъ — лежитъ предо мною томище г. Андрея Бѣлаго «Символизмъ». Перечиталъ человѣкъ на вѣку своемъ уйму и обрѣлъ великое книжничество. Но книга уже по расцвѣтаетъ въ немъ радостнымъ цвѣткомъ образной мысли, какъ въ старые годы, когда мерещился ему призракъ Владимира Соловьева, бѣгающій по московскимъ крышамъ. Нынѣ она тянетъ г. Андрея Бѣлаго къ повелительности теоретическихъ программъ и къ законодательству обобщающихъ формулъ. Насидѣлся онъ на Ciонѣ-то литературномъ наслушался глаголовъ и горитъ въ немъ душа — пора ему свои собственныя скрижали начертать для Израиля. Несомнѣнно, что крупный талантъ, образованіе и «искренность въ моментѣ», свойственныя г. Андрею Бѣлому, являются серьезными данными въ пользу его кандидатуры на роль эстетическаго Моисея. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, г. Андрей Бѣлый — въ полномъ смыслѣ слова, «тѣнь прочтенной книги», какъ обмолвился угрюмымъ образомъ въ одномъ уныломъ стихотвореніи своемъ К. Бальмонтъ. Къ формуламъ г. Андрея Бѣлаго тянетъ, но нѣтъ въ мягкой натурѣ его устойчивости, которая вынашиваетъ стальную прочность формулъ, и потому насочинилъ онъ ихъ много, а на скрижали зарубить не успѣлъ ни одной. Потому что, едва родитъ онъ то, что ему кажется формулой, какъ уже новая книга дастъ ему новыя сомнѣнія, и, глядишь, новорожденная формула то летитъ въ корзину, и предшествовавшія собственныя статьи свои авторъ долженъ оговаривать, что помѣщаетъ ихъ лишь "какъ образчикъ условнаго, психологически любопытнаго, обоснованія («Критицизмъ и Символизмъ»), То-есть «другъ мой! удивляйся, но не подражай!» какъ совѣтовалъ сыну своему Козьма Прутковъ, единственный, если не считать Григорія Сковороды, вполнѣ самобытный философъ русскій. Прочитано и усвоено чудовищно много, и въ умѣ, — болѣе воспринимающемъ, чѣмъ творческомъ, и болѣе отражающемъ, чѣмъ свѣтъ рождающемъ, — полѣзла, стѣна на стѣну, настоящая Ходынка чужихъ идей. Спѣша одна на смѣну другой, онѣ безжалостно давятъ и топчутъ другъ друга, и толкотню ихъ убійственную некому упорядочить И унять, такъ какъ у г. Андрея Бѣлаго нѣтъ собственной твердой и ясной, постоянной идеи, которая выравняла бы хаосъ его эрудиціи вокругъ себя въ стройный порядокъ. Въ самообманной погонѣ за такимъ идейнымъ центромъ, онъ хватается за свою математическую наслѣдственность и, путемъ ея, достигаетъ хоть внѣшнихъ-то подобій равненія: устраиваетъ безчисленныхъ рекрутовъ своей начитанности чисто механически, «по ранжиру», въ порядокъ, который никуда не годится для идейной войны, но можетъ сойти съ рукъ и даже показаться серьезнымъ на парадѣ эстетическихъ журналовъ. Таковы его статьи «Лирика и экспериментъ», «Опытъ характеристики русскаго четырехстопнаго ямба», «Сравнительная морфологія ритма русскихъ лириковъ въ ямбическомъ диметрѣ», «Не пой, красавица, при мнѣ» и прочіе опыты чисто-механическаго расчлененія «Магіи словъ» (и подъ такимъ названіемъ есть статья у г. Андрея Бѣлаго). Пущепы въ ходъ — алгебра въ три алфавита, чертежи, рисунки, потные знаки, статистическіе пріемы, физическія и химическія формулы, чуть ли не высшая математика. Во истину, плипеодѣланіе египетское. А, въ конечныхъ его выводахъ, преподносятся читателю глубокія и новыя мысли, вродѣ, напримѣръ слѣдующихъ:

«Если же критика (для лирическихъ стихотвореній) существуетъ, то она должна опираться на объективную данность; этой данностью является единство формы и содержанія».

Тѣни не токмо Стоюнина, но даже Кошанскаго икаютъ на томъ свѣтѣ, квинтиліанъ и самъ «Аристотель оный, древній философъ» язвительно ухмыляются: «вотъ такъ открылъ Америку г. Андрей Бѣлый! однако, и прогрессъ же тамъ у нихъ на верху!» А читатель, потратившій долгое время и трудъ серьезнаго вниманія на то, чтобы, подъ руководствомъ г. Андрея Бѣлаго, прійти къ выводу, который онъ самъ съ дѣтства пріемлетъ, какъ аксіому, жалобно свищетъ: «Ахъ, на что жъ было огородъ городить? ахъ на что жъ было капусту садить?» Нельзя не сознаться, что тригикомическія старанія г. Андрея Бѣлаго превратить Пушкина, Лермонтова, Фета и т. д., до самого себя включительно, въ теоремы изъ «Малшина и Буренина» живо напоминаютъ исторію, какъ въ чеховскомъ «Репертуарѣ» гимназистъ VII класса Егоръ Зибсровъ рѣшалъ съ ученикомъ своимъ Петей задачу: «Купецъ купилъ 138 арш. чернаго и синяго сукна» и т. дл а родитель купецъ Удодовъ наблюдалъ и не одобрялъ.

— Ну, чего думаешь? Задача-то пустяковая! — говоритъ Удодовъ Петѣ. — «Экій ты дуракъ, братецъ! Рѣшите ужъ вы ему. Егоръ Алексѣевичъ.

Егоръ Алексѣевичъ беретъ въ руки грифель и начинаетъ рѣшать. Онъ заикается, краснѣетъ, блѣднѣетъ.

— Эта задача, собственно говоря, алгебраическая, — говоритъ онъ. — Ее съ иксомъ и игрекомъ рѣшить можно. Впрочемъ, можно и такъ рѣшить. Я, вотъ, раздѣлилъ… понимаете? Теперь, вотъ, надо вычесть… понимаете? Или, вотъ что… Рѣшите мнѣ эту задачу сами къ завтраму… Подумайте…

— И безъ алгебры рѣшить можно, — говорить Удодовъ, протягивая руку къ счетамъ. — Вотъ, извольте видѣть..Онъ щелкаетъ на счетахъ, и у него получается 75 и 63, что и нужно было.

— Вотъ-съ… по-нашему, по-неученому.

Учителю становится нестерпимо жутко».

Г. Андрей Бѣлый по математикѣ собаку съѣлъ, и потому ему Удодовы не указъ: procul este profani! Но пріемъ то остается все тотъ же. Для рѣшенія, которое легче легкаго выкладывается на счетахъ, призываются этакія, напримѣръ, штучки:

Создавая крутыя по размѣрамъ произведенія искусства, Ибсенъ стремился сперва затратить извѣстное количество энергіи Если миловать алгебраированную формулу, слова здѣсь выражаютъ мысль, столь общую, ходовую и непреложную, что негдѣ и помѣстить ее иначе, какъ въ разрядѣ «великихъ летишь»: «солнце свѣтать днемъ, а лупа ночью», «чернаго кобеля не отмоешь до бѣла» и пр. Ну, а какъ загуляли плюсы, да знаки дѣленія, да а1, a2, а3 — весь жупелъ Егора Зиберова, — тутъ «великая истина» какъ бы и оригинальностью прирумянилась, и не у всякаго Удодова достанетъ скептической смѣлости сказать старухѣ, что для сообщенія такихъ новостей не стоило ей вставать изъ гроба.

— А вотъ — не угодно ли еще страшнѣе:

Если при стаціонарномъ уровнѣ творчества t мы устанавливаемъ обратную пропорціональность между Q (количествомъ) и T (напряженіемъ), то при возрастаніи творческаго напряженія возрастаетъ напряженіе настроенія; это значитъ: при напряженіи Q какъ бы возрастаетъ пропорціонально напряженіе этого творчества. Обозначая возрастанія напряженія чрезъ X, Х1, Х2, имѣемъ. «а» — коэфиціентъ возрастанія Q при возрастаніи творческаго подъема на условно-теоретическую единицу.

Имѣемъ уравненіе:

Qt' = Q0 + Q0 + dt.

Вынося за скобки Q0, получаемъ;

Qt = Q0 (1 + dt).

Эта формула аналогична формулѣ, выражающей законъ Шарля и Маріотта: PU = P0U0(1 + dt), гдѣ «d» — коэфиціентъ расширенія газовъ.

Нѣтъ ничего болѣе не математическаго, какъ условное пользованіе внѣшними математическими пріемами внѣ области точныхъ изслѣдованій и паукъ. Насколько строга и безусловна математика у себя дома, настолько она податлива и любезно уступчива въ гостяхъ. Хватило бы только буквъ въ латинскомъ и греческомъ алфавитѣ, а то, при произвольности заданій, свободѣ допущеній и капризѣ коэффиціентовъ, имя можно вывести и утвердить все, что угодно. Не только формулу творческаго напряженія («Напрягся — изнемогъ, потекъ — и ослабѣлъ»), аналогичную формулѣ закона Маріота, по и — что «дважды два — стеариновая свѣчка», и рыночную стоимость сапоговъ въ смятку, и статиститку мимо ѣдущихъ Андроповъ. Найдите въ «Русскомъ Архивѣ» или «Русской Старинѣ» (имѣется въ обоихъ) разсказъ о томъ, какъ — когда Дидро надоѣлъ публикѣ екатерининскаго «Эрмитажа» своими вольнодумными разсужденіями, былъ приглашенъ на куртагъ знаменитый математикъ Эйлеръ съ порученіемъ разбить великаго энциклопедиста на его же собственномъ полѣ.

— Monsieur! будто бы объявилъ Дидероту Эйлеръ, что называется, съ мѣста въ карьеръ: Дидро, огорошенный, не нашелся, что отвѣтить, и, разсерженный, уѣхалъ съ куртата. Смѣялись въ «Эрмитажѣ» много. Но… за кѣмъ же поле то осталось? За атеистомъ ли, который Бога серьезно отрицалъ, п.ты за апологетомъ, который Бога обратилъ въ математическое двусмысліе и, въ угоду праздному, невѣжественному двору, высмѣялъ мнимо-математическою шарадою и божественную идею, и собственную свою пауку?

Люди желчные, пожалуй, назовутъ манеру г. Андрея Бѣлаго исчислять якобы математическими пріемами отнюдь не математическія понятія, методы и величины — шарлатанствомъ. Я же думаю, что въ нихъ — на первомъ планѣ — элементъ дѣтской игры. Сидитъ за книжками умное «дите», хотя и, вѣроятно весьма бородатенькое уже — лѣтъ то десятокъ, поди, пишетъ г. Андрей Бѣлый, — и играется въ задачи съ подсмотрѣннымъ въ задачникѣ рѣшеніемъ, и радо-радехонько, что онѣ всегда «выходятъ». Надоѣло дите играться числами и буквами, — дите въ ноты; поты не въ утѣху, — онъ пирамиду «эмблематики смысла» изъ кубиковъ выстроитъ (Контъ этакій), прискучила пирамида — пошелъ разрисовывать Пушкина, Майкова, Тютчева на "прямыя крыши и «опрокинутыя крыши», «большія корзины», «малыя корзины» и тому подобныя ритмическія, видите ли, фигуры. Все это — совершенно серьезно, и результаты — важности и цѣлесообразности поразительной! Такъ, мы узнаемъ, что у г. С. Городецкаго (ритмическое мѣрило «Сравнительной Морфологіи Ритма») большихъ острыхъ угловъ столько же, какъ у Алексѣя Конст. Толстого, большихъ корзинъ столько же, какъ у Некрасова, квадратовъ столько же, какъ у Тютчева. Если, за всѣмъ гѣмъ, остроугольный, велико-корзинный и тютче-квадратный г. С. Городецкій не вышелъ ни Толстымъ, ни Некрасовымъ, ни Тютчевымъ, то ужъ тугъ пустъ онъ самъ на себя пеняетъ, а г. Андрей Бѣлый не виноватъ. Счетъ его сдѣланъ, формула вылѣплена, и правило Козьмы Пруткова: «бросая въ воду камешки, наблюдай круги, ими образуемые, дабы кто, увидѣвъ, не назвалъ твоего занятія пустой забавой» — выполнено въ совершенствѣ. Fecit quod potuit, faciant meliora potentes.

II.

Въ одинъ прекрасный день, когда отшумѣли «Вѣхи», г. Андреи Бѣлый тоже отрясъ старый декадентскій прахъ отъ ногъ своихъ и — какъ Василій Курочкинъ въ старыхъ стихахъ —

Къ Россіи взоръ

Онъ устремилъ,

Поддевку сшилъ

И сталъ съ тѣхъ поръ

Славянофилъ…

Или, по крайней мѣрѣ, «народофилъ». И даже «мужикофилъ», «простонародофилъ», или, въ сокращеніи, «простофиль», что, къ сожалѣнію, звучитъ по-русски нѣсколько двусмысленно, а то — чѣмъ бы не терминъ для новаго «фильства»? Тѣмъ болѣе, что проповѣдь «Серебрянаго Голубя» именно и буквально есть зовъ религіознаго «простофильства». Г. Андрей Бѣлый не къ опрощенію жизни кличетъ, какъ Левъ Толстой, не къ смиренію гордаго человѣка, какъ Достоевскій, не въ народъ, какъ люди семидесятыхъ годовъ, — нѣтъ, онъ именно въ простофильство влюбился, въ ту мужицкую вѣру безъ разсужденія, гь ту повелительную и темную, глухонѣмую вѣру-тайну, которой учителями и старцами являлись Константинъ Леонтьевъ — въ церкви, Иванъ Яковлевичъ Корешпа — въ юродствѣ и Кондратій Селивановь въ сектѣ.

Знаютъ русскія поля, какъ и русскіе лѣса знаютъ тайны; въ тѣхъ поляхъ, въ тѣхъ лѣсахъ бородатые живутъ мужики и многое множество бабъ; словъ но много у нихъ; да зато у нихъ молчанья избытокъ; ты къ нимъ приходи, ты научишься молчать; пить будешь ты зоря, что драгоцѣнныя вина; будешь питаться запахами сосновыхъ смолъ; русскія души — зори; крѣпкія, смольныя русскія слова: если ты русскій, будетъ у тебя красная на душѣ тайна, и что липкая смола твое духометное слово; виду у него пѣть, а привязывается, и духъ отъ слова идетъ благодатный, пріятный; а скажи простое то слово — будто бы ничего въ простомъ томъ словѣ и нѣтъ; словъ тѣхъ не знаютъ и вовсе тѣ, что живутъ въ городахъ, придавленные камнями: тѣ, какъ пріѣдутъ въ деревню, видятъ передъ собой грязь, мракъ, соломы кучу да изъ соломы грязнаго мужика угрюмо насупленное лицо; а что то не мужикъ, а втайнѣ благовѣтствуй Кудояровъ столяръ, — имъ и во вѣкъ по понять, не узнать; они видятъ передъ собой грязь, мракъ, соломы кучу да изъ соломы бабью глупую болтовню; а что-то краля Матрона Семеновна съ устами сахарными, съ медовой сладостью поцѣлуевъ, — все то отъ нихъ скрыто.

Люди диковиннаго молчанія и крѣпкихъ смольныхъ словъ — великая надежда г. Андрея Бѣлаго: они все приберутъ и вычистятъ на Руси, что насорилъ «дачникъ» Максима Горькаго. Тамъ — въ простофильствѣ, въ пріютахъ «несказанныхъ словъ» — сойдутся всѣ мечущіяся идеи нынѣшней Руси.

Вспомнилъ Дарьяльскій свое былое: и Москву, и чопорныя собранія модничающихъ дамъ и дамскихъ угодниковъ — поэтовъ; вспомнилъ ихъ галстуки, запонки, шарфы, булавки, вывозные, французскіе и весь модный лоскъ послѣднихъ идей; одна такая дѣвица пожимала плечиками, когда рѣчь шла о Руси: послѣ же пѣшкомъ удрала на богомолье въ Саратовъ; похохатывалъ соціалъ-демократъ надъ суевѣрьямъ народа; а чѣмъ кончилъ? Взялъ, да и бѣжалъ изъ партіи, появился среди сѣверовосточныхъ хлыстовъ. Одинъ декадентъ черной бумагой свою оклеивалъ комнату, все чудилъ, да чудилъ; послѣ же Взялъ да и сгинулъ на много лѣтъ; онъ объявился потомъ полевымъ стражникомъ.

Такъ какъ нѣчто подобнее симъ метаморфозамъ пережилъ въ писательствѣ своемъ и г. Андрей Бѣлый, вчерашній модернистъ изъ модернистовъ, а нынѣ авторъ «Серебряннаго Голубя», то мы имѣемъ право считать эти краснорѣчивыя тирады его написанными pro domo sua. Что же? Въ часъ добрый. Повторяю: оно не неожиданно, и рано или поздно должно было что-нибудь въ этомъ родѣ случится. Въ простофильство, такъ въ простофильство, въ поля, такъ въ поля! Но — опять въ томъ то и дѣло, что — рано или поздно. И боюсь, что случилось не рано, а поздно, и даже очень поздно.

Читая «Серебрянаго Голубя», я припоминалъ «симфоніи» и не могъ не замѣтить громадной эволюціи, совершенной г. Андреемъ Бѣлымъ не только въ идейной области, — пережилъ ее въ немъ и художникъ, и, къ сожалѣнію, тяжело, трудно, не безъ троновъ и не къ выгодѣ своей пережилъ. Талантъ г. Андрея Бѣлаго утратилъ главное достоинство первыхъ трудовъ его: свѣжесть, самобытное, яркое «я», которое кричало, какъ шальное, кувыркалось, прыгало, голосило хриплымъ басомъ, запускало въ небеса а-на-на-сомъ, — совершало тысячи дикостей, нелѣпостей, но — отъ полноты души и чистаго сердца, а потому, въ неуклюжей и брыкливой искренности своей было интересно, иногда увлекательно, часто симпатично. Въ «Серебряномъ Голубѣ» авторское «я» стертое, больное, пришибленное, съ вывихнутою ногою и — потому — почта никогда не самостоятельное: либо ковыляетъ на теоретическихъ костыляхъ, либо ведетъ его, подъ бѣлыя ручки, какой-нибудь сторонній авторъ-поводырь. Идетъ г. Андрей Бѣлый, задыхается, спотыкается, а дѣлаетъ видъ, будто пляшетъ и — молодецъ молодцомъ.

Основныя черты вывихнутаго дарованія сохранились, но пропорціи ихъ перемѣстились — и не въ пользу таланта. Въ лукавствѣ «систематическаго безумія» погасло много безумія и прибавилось ужъ черезчуръ много системы. Способность симуляціи настолько переросла природную истерію, что теперь плохо вѣрится въ послѣднюю даже тогда, когда она — изрѣдка — какъ будто настоящая. Главный и органическій недостатокъ «Серебрянаго Голубя» — именно холодная разсчитанномъ и почти полное отсутствіе живой, нутряной непосредственности. Г. Андрей Бѣлый все время горячится, но горячится въ холодномъ духѣ, съ оглядкой и повѣркой громословія своего. Треска много, а молніи нѣтъ. Психологическія слова и ситуаціи всѣ использованьи а задушевности — нѣтъ, хоть посылай на базаръ покупать. А сюжетъ, мутный и страстный, ея требуетъ, во что бы то ни стало. Мистическія претензіи г. Андрея Бѣлаго громадны и, чтобы оправдать себя, крови, настоящей алой крови изъ сердца жаждутъ. Но у г. Андрея Бѣлаго и сердце стало бѣлое — износилъ онъ его въ треніяхъ декадентской книжности, сдѣлалась оно безъ кровинки. Какъ же быть то? Сюжетъ крови просить, а крови нѣтъ. Пошевелилъ мозгами, составилъ химическую формулу и — подмѣнилъ кровь сердца клюквеннымъ морсомъ. «Здѣсь торгуютъ наивностями всѣхъ сортовъ и лучшаго нюренбергскаго производства».

Претензіи г. Андрея Бѣлаго громадны. Онъ задался цѣлью ни болѣе, ни менѣе, какъ сочинить новую секту мистическаго экстаза, о чемъ и предупреждаетъ въ предисловіи: «Голубей, изображенныхъ мною, какъ секты, не существуетъ; но они — возможны со всѣми сбоями безумными уклонами; въ этомъ смыслѣ голуби мои вполнѣ реальны».

Это авторское предпосланіе, или предостереженіе, весьма вредятъ повѣсти, такъ какъ сразу разрушаетъ подъ нею фундаментъ бытовой дѣйствительности. И безъ того уже, хлыстовщина, на близость которой съ «голубями» намекаетъ г. Андрей Бѣлый, — вопросъ темный, дѣло не изученное. Всѣ ея художественныя изображенія, до сихъ поръ, глухи, догадочны, поверхностны, недомолвочны, — смѣсь полицейскаго протокола съ бабьей сказкой и трактирнаго анекдота съ лирикой псалмовъ. Единственный вѣскій интересъ этихъ изображеній — въ тѣхъ религіозно-бытовыхъ картинахъ и подробностяхъ, матеріалахъ къ наведенію, о которыхъ авторъ, совмѣщая въ себѣ тогда художника и историка, въ правѣ сказать: такъ было, это видѣли, тому имѣются такія-то и такія-то свидѣтельства и доказательства, это — прочный фактическій фундаментъ; попробуемъ выстроить на немъ, но вѣроятности, свое догадочное зданіе.

Г. Андрей Бѣлый сразу отрекается отъ сектантской дѣйствительности и обѣщаетъ писать сектантскую небылицу въ лицахъ. Это сразу же обращаетъ «Серебрянаго Голубя» въ родню проповѣди того католическаго патера, который, ужъ очень растрогавъ прихожанъ картиною страданій какого-то мученика, затѣмъ успокоивалъ слушателей:

— Не рыдайте, дѣти мои! Быть можетъ, это было ужъ и не такъ страшно, какъ я вамъ разсказывалъ, я даже увѣрспъ, что не такъ страшно. А очень можетъ быть даже, что этого и вовсе не было!

И, вотъ, какія глубины страстей ни открываетъ намъ затѣмъ г. Андрей Бѣлый, читатель никакъ ужъ не можетъ отдѣлаться отъ перваго впечатлѣнія:

— А очень можетъ быть, что этого и вовсе не было?

Что же было? Былъ лукавый капризъ талантливаго писателя, съ большимъ, хотя весьма искусственнымъ, книгами, а не жизнью созданнымъ, словаремъ, сочинить отъ себя новый хлыстовскій толкъ, ибо — «хлыстовство, какъ одинъ изъ ферментовъ религіознаго броженія, не адекватно существующимъ кристализованнымъ формамъ у хлыстовъ», а слѣдовательно кристаллизуй формы эти и впередъ, сколько влѣзетъ, по вольности дворянства и нравамъ licentiae poeticae.

Свой опытъ покой хлыстовской кристализаціи г. Андрей Бѣлый считаетъ «вполнѣ реальнымъ». Возможно ли реальное изображеніе небылицы въ лицахъ? Очень возможно. Примѣры тому — Эдгаръ По, Мопассанъ, Бальзакъ, многія страницы Гоголя, Достоевскаго. Но условіями такого реально-фантастическаго творчества, необходимыми гораздо болѣе даже чернилъ, пера и бумаги, являются двѣ силы, къ сожалѣнію, мало вѣдомыя г. Андрею Бѣлому: совершенное практическое знаніе предметовъ, которые подсказываютъ автору его иллюзорную мороку; и совершенное проникновеніе автора иллюзіей такъ, чтобы она вошла въ плоть и кровь его и живою бы кровью съ читателемъ заговорила. Если же въ авторѣ живой крови нѣтъ и приходится фальсифицировать ее клюквеннымъ морсомъ, то и иллюзія не достигаетъ искренности, составляющей душу и суть художественнаго реализма. Она сложитъ лишь болѣе или менѣе замысловатое литературное упражненіе въ болѣе или менѣе искусно сочиненныхъ сценахъ и подобранныхъ словахъ и, хотя иногда можетъ очаровать податливаго читателя внѣшнимъ эффектомъ своимъ, но — неумолимый голосъ правды никогда не позволитъ вамъ забыть:

— А, можетъ быть, этого никогда не было?

Чтобы опровергнуть этотъ непріятный голосъ, писатели, вынужденные подмѣнять кровь сердца клюквеннымъ морсомъ, обыкновенно начинаютъ скептически относиться къ самостоятельнымъ средствамъ своего таланта и ищутъ поддержки имъ въ сознательной подражательности, облагороженной въ наши дни льстивымъ псевдонимомъ «стилизаціи». Стараются, но возможности, близко подражать какому-либо писателю, въ которомъ кипящая сила крови была настолько ярка и несомнѣнна, что, схвативъ внѣшность ея проявленій, уже ею одною можно ослѣпить умы не весьма разборчиваго и чуткаго большинства, а иногда, пожалуй, и себя самого. Въ «Серебряномъ Голубѣ» г. Андрей Бѣлый — постоянный, неутомимый, многосторонній отражатель и подражатель. Сейчасъ онъ — Кохановская, сейчасъ — Левитовъ, тутъ — Достоевскій, здѣсь — и больше, и чаще всего — Гоголь. Г. Андрей Бѣлый — писатель опытный и способный, съ литературнымъ слухомъ: лишь бы надъ ухомъ камертонъ внятно звякнулъ, а пѣть онъ будетъ аккуратъ въ надлежащемъ тонѣ, рѣдко фальшивя, и безъ чрезмѣрныхъ детонировокъ. Поэтому его подражанія и отраженія часто очень похожи, близки и ловко пригнаны, но собственное лицо автора ими совершенно заслонено. Приведенная выше смѣшная фраза, что «хлыствоство, какъ одинъ изъ ферментовъ религіознаго броженія, не адекватно существующимъ кристаллизованнымъ формамъ», является однимъ изъ немногихъ образцовъ, показывающихъ намъ, какъ теперь выражается «по-русски» г. Андрей Бѣлый, когда онъ самостоятельно и въ серьезъ мыслитъ, въ повѣсти же — сплошь литературный маскарадъ и писательскія святки!

Какъ всѣ внѣшніе подражатели, г. Андрей Бѣлый достигаетъ сходства тѣмъ не хитрымъ способомъ, что схватываетъ наиболѣе рѣзкія, угловатыя черты своихъ оригиналовъ, и, копируя ихъ недостатки, вызываетъ въ читателѣ негативомъ своимъ дополняющее воспоминаніе о соображеніе о позитивѣ. Читая первую главу «Серебрянаго Голубя», — «Село Цѣлебѣево», — не разъ улыбнешься:

— Фу ты, чортъ возьми! Вотъ такъ — «подъ орѣхъ»! Гоголь! Настоящій Гоголь! Такъ словомъ-то и вьется, такъ и плететъ кружева, и фертомъ ходитъ, и заигрываетъ, и козыряетъ юморомъ, и метафоры, и отступленія къ читателю, и гиперболы, и уподобленія, и сантиментальное воркованіе, и дидактическій паѳосъ… ну, Гоголь же! какъ есть, живой Гоголь!

Но, въ то же время, почему-то намъ неловко и стыдно за этого «живого Гоголя». То и дѣло кажется, будто г., Андрей Бѣлый, парадно одѣвшись въ Гоголевъ мундиръ, задался хитрою заднею цѣлью доказать что г. Б. Брюсовъ былъ совершенно правъ, когда въ своемъ «Испепеленномъ» сурово пытался снять съ Гоголя лавровый вѣнецъ его. Рѣшительно всѣ непріятныя, коробящія, отрицательныя черты, вся изнанка Гоголя — всѣ чрезмѣрности его лирическаго краснорѣчія, весь дурной тонъ его реторики, все безвкусіе его дидактики, вся вычурность и приподнятость его торжественныхъ описаній — все это у г. Андрея Бѣлаго налицо и полностью. Но, увы! тѣмъ — наизнанкѣ — и кончается сходство. Загримироваться Гоголемъ смогъ, — подарить намъ не то, что новаго Чичикова, Манилова, Хлестакова, Городничаго, а хоть малюсенькій «перлъ созданія» уровня Держиморды какого-нибудь, либо приказчика маниловскаго, — не осилилъ. Торчитъ длинный Гоголевъ носъ, висятъ Гоголевы волосы, видна Гоголева золотуха, но не работаетъ Гоголевъ мозгъ, не грѣетъ Гоголева душа. И чувствуемъ мы себя въ «Серебряномъ Голубѣ» не въ жизни, по въ паноптикумѣ. И отношеніе — не какъ къ жизни, но — какъ къ восковымъ фигурамъ паноптикума: — Ловко, да — не настоящее! Когда Гоголь, уже разрушивъ талантъ свой, клонился къ мистическому безумію и вздумалъ отрицать реальную типичность «Ревизора», и истолковывать его въ символъ. Щепкинъ рѣзко протестовалъ — крикнулъ ему, автору, въ письмѣ: неправда! это было!… когда я умру, хоть козловъ изъ Городничаго и Земляники дѣлайте, а, пока живъ, не позволю: они — наши, они — типы, они — живые люди. Когда г. Андрей Бѣлый, наоборотъ, пытается увѣрить насъ, что его вытканные «подъ Гоголя» узоры "вполнѣ реальны, читатель пожимаетъ плечами:

— А, можетъ быть, этого не было?

И — вотъ поди же ты! Въ «Мелкаго Бѣса» вѣримъ, въ «Городокъ Окуровъ» вѣримъ, въ Симбирскъ Алексѣя Н. Толстого вѣримъ, въ «Деревню» Бунина вѣримъ, а передъ «Серебрянымъ Голубемъ» ежимся:

— Охъ, не было этого! ей Богу, ну, не было!

Великій талантъ Гоголя зналъ глубокую тайну, какъ спасать вѣское слово юмора своего отъ вульгарности и пошлости. Знали ее и многіе большіе и средніе писатели Гоголевской школы, «вышедшіе изъ Шинели». Но отъ внѣшнихъ подражателей она всегда ускользала и, обыкновенно, заводила ихъ въ трагикомическое положеніе самодовольныхъ разсказчиковъ, думающихъ смѣшить анекдотомъ, не замѣчая, что смѣшны то не анекдоты ихъ, по сами они смѣшны. Если еще авторъ-подражатель наивенъ, свѣжъ и поддѣлываетъ Гоголя безъ сознательнаго умысла, просто по первобытной начитанности, то это добродушіе «начинающаго», невѣдѣніе, что творитъ, иногда спасаетъ его. Таковъ, напримѣръ, Левитовъ — въ дебютной своей «Сельской Ярмаркѣ», вылупившійся изъ «Повѣсти о капитанѣ Копейкинѣ», какъ цыпленокъ изъ яйца. «Сельская Ярмарка» груба и вульгарна, но — такъ сказать, вульгарна по добросовѣстному убѣжденію обожателя, и эта добросовѣстность извинительно выручаетъ ея слабыя мѣста и оттѣняетъ ими сильныя, въ которыхъ, сквозь корку рабскаго подражанія, уже прорывается самостоятельный авторскій талантъ. Но Андрей Бѣлый — не темный, полуобразованный, пьяный семинаристъ, какъ Левитовъ: это — начитанный интеллигентъ, изучившій сотни писателей и тысячи книгъ, пишущій о законахъ литературнаго языка и самъ ихъ дающій. Ужъ именно — «Теперь всѣ законы пишутъ, мой Андрюша тоже цѣлый волюмъ законовъ написалъ!» какъ жалуется въ «Войнѣ и Мирѣ» старый князь Болконскій. Въ статьяхъ своего «Символизма» г. Андрей Бѣлый отнюдь не Моцартъ какой-нибудь, «гуляка праздный», но ученый, механически ученый Сальери: разсѣкаетъ поэзію какъ трупъ, и мы видѣли, буквально алгеброй повѣряетъ ея гармонію. Это уже не безсознательный подражатель, котораго стихійно потянулъ за собою авторитетъ громаднаго таланта, — это нарочный, типическій стилизаторъ. И, въ этомъ напрасномъ качествѣ, долженъ онъ раздѣлить роковую судьбу едва ли не всѣхъ русскихъ стилизаторовъ вообще, а подражателей неуловимаго Гоголя въ особенности: оригиналъ давитъ его своимъ сосѣдствомъ, какъ громадная башня — фарфоровую куклу. За два, за три, дѣйствительно, весьма удачныхъ брызга «подъ Гоголя», поминутно приходится платить необъятными лужами такой, напримѣръ, пошлости:

«Вотъ и все, что было памятнаго въ эти дни — да: что жъ это я про самое главное приключеніе ни слова? Пардон-съ: запамятовалъ. Это, конечно про велосипедъ: ахъ, что бы это значило, чтобы такое случилось съ попомъ? Но прежде всего про велосипедъ, это у попа былъ велосипедъ); не у этого попа, а у того, который ну, да вы уже сами догадываетесь, о комъ идетъ рѣчь, а велосипедъ, я вамъ доложу, прекрасный: молодецъ — попъ, что у него есть такая машина: игрушечка-велосипедъ — невонькій, аккуратный, съ тормазомъ, отличнѣйшая резина и весьма успѣшный руль-съ.»

Славная бекеша у Ивана Ивановича! Но… «ахъ, что бы это значило», какъ выражается г. Андрей Бѣлый, что бекеша то у Ивана Ивановича хороша и сразу дастъ читателю настроеніе на цѣлую повѣсть, а велосипедъ попа — «не этого попа, а того, который — ну, да вы уже сами догадываетесь, о комъ идетъ рѣчь» — крутится колесами своими передъ читателемъ неизвѣстно зачѣмъ, долго-долго и укатываетъ какъ прикатился, — пошлякъ-пошлякомъ. «Съ трезвономъ, срамомъ и перцомъ» увѣряетъ г. Андрей Бѣлый. Трезвонъ то есть, и сраму до-вольно, но — гдѣ перецъ, это тайна автора.

Есть въ «Серебряномъ Голубѣ» страницы, которыя, изъ за усердія г. Андрея Бѣлаго къ стилизаціи, можно принять за умышленныя пародіи на Гоголя и, иногда, пресмѣшныя.

«Когда тебѣ приглядится (?) темноглазая писаная красавица, со сладкими, что твоя наливная малина, губами, съ личикомъ легкимъ, поцѣлуемъ несмятымъ, что майскій лепестокъ яблочнаго цвѣтка, и станетъ она твоей любой, — по говори, что люба эта — твоя: пусть по надвинешься ты на округлыя ея порей, на ея тонкій, какъ воскъ на огнѣ, мягко въ объятьѣ иставающій станъ; пусть ты и не наглядишься на ножку ея, бѣленькую, съ розовыми ноготками; пусть пальчики рукъ перецѣлуешь ты всѣ, и опять перецѣлуешь, сначала, — пусть будетъ все это: и то, какъ лицо твое она тебѣ закроетъ маленькой ручной и сквозь прозрачную кожу увидишь тогда на свѣту, какъ Краснымъ сіяніемъ въ ней разливается ея кровь; пусть будетъ и то, что не спросишь ты ничего болѣе отъ малиновой (?) своей любы, кромѣ ямочекъ смѣха, сладкихъ устъ, дыма слетающихъ съ чела волосъ да переливчатой въ пальчикахъ крови: нѣжна будетъ ваша любовь и тѣбѣ, и ей, и болѣе ничего не попросишь у своей любы; будетъ день, будетъ жестокій тотъ часъ, будетъ то роковое мгновеніе, когда это поблекнетъ поцѣлуемъ намятое личико, а перси уже и по дрогнутъ отъ прикосновенія: это все будетъ; и ты будешь одинъ съ своей собственной тѣнью среди выжженныхъ солнцемъ пустынь и испитыхъ источниковъ, гдѣ цвѣты не цвѣтутъ, а переливается сухая на солнцѣ кожа ящера; да еще, пожалуй, чернаго увидишь мохноногаго тарантула дыру, всю увитую паутиной… И жаждущій голосъ твой тогда подымется изъ носковъ, алчно взывая къ отчизнѣ.