Отбитая тюрьма (Адамович) — ДО

I.

Тюрьма наша была «отбитая.» На тюремномъ языкѣ это значитъ, что въ тюрьмѣ было свободно и жилось вольготно. Дѣло въ томъ, что тюремный режимъ не есть нѣчто неизмѣнное. Онъ различенъ для различныхъ тюремъ въ разное время и въ различныхъ обстоятельствахъ. Если режимъ строгій, никакихъ вольностей и льготъ заключенные не имѣютъ, если начальство зажало ихъ въ кулакъ и не даетъ пикнуть — на тюремномъ жаргонѣ говорятъ: «тюрьма на винту» или «тюрьма забита» (въ смыслѣ: «заклепана» «замурована»). Если тюрьма такъ или иначе отвоевала внутреннюю свободу, о ней говорятъ: «отбитая тюрьма».

Какъ уже сказано, наша тюрьма была «отбитая», и я (это было въ 1907 году) понемногу сталъ входить въ ея жизнь. Началось это съ того, что въ одинъ прекрасный день за дверью раздался характерный грузинскій говоръ и черезъ нѣсколько мгновеній надзиратель впустилъ ко мнѣ колоссальную фигуру мужчины. Въ рукахъ у него была всякая снѣдь.

— Здравствуйте, товарищъ! Я вамъ передачу принесъ, — заговорилъ онъ, ласково и весело поглядывая на меня своими черными глазами.

Я смотрѣлъ на него изумленный, какъ его появленіемъ у меня строго одиночнаго заключеннаго, такъ и тѣмъ, что онъ меня знаетъ и держится, точно знакомый.

— Я съ вами заочно знакомъ, — продолжалъ онъ, видя мое удивленіе. — Я — Ш—ія…

Въ этотъ моментъ надзиратель заторопилъ его. Онъ оставилъ провизію и ушелъ, крикнувъ мнѣ ужъ черезъ волчекъ:

— Ничего, мы васъ скоро вытащимъ…

Это былъ предсѣдатель о-скаго совѣта рабочихъ депутатовъ, почти годъ уже сидѣвшій въ тюрьмѣ, ожидая суда. Личность видная и популярная въ городѣ. Онъ и здѣсь пользовался большимъ уваженіемъ у тюремной администраціи, а вмѣстѣ съ тѣмъ и большой свободой передвиженія внутри тюрьмы, чѣмъ и объясняется его появленіе у меня въ камерѣ.

Знакомство мы свели съ нимъ, дѣйствительно, заочно.

Скоро онъ меня, въ самомъ дѣлѣ, «вытащилъ». Сначала по его предстательству мнѣ было разрѣшено помощникомъ нашего отдѣленія отправляться иногда посидѣть въ камеру къ Ш—іи. Вскорѣ это единичное разрѣшеніе силой обычая превратилось въ мое право уходить изъ своего «крыла» въ «корпусъ».

Право это осуществлялось подъ прикрытіемъ параши… «Отдѣленный» въ нашемъ крылѣ былъ человѣкъ прекраснѣйшій, и если его не допекали мелочными и вздорными пререканіями, онъ относился къ намъ, секретникамъ, чудесно. Постучишь надзирателю и попросишь позвать отдѣленнаго.

— Выпустите, господинъ О—ій.

— Ну, берите парашку. Да смотрите, чтобы васъ найти можно было сразу. Гдѣ вы будете?

Укажешь ему номеръ камеры, подхватишь парашу и пойдешь. Подбѣжишь къ желѣзной двери, отдѣляющей наше крыло отъ корпуса, постучишь, и съ другой стороны откроется окошечко.

— Вамъ чего? — съ недовольнымъ видомъ спроситъ сторожъ.

— Изъ параши помои вылить…

— Все то вы помои выливать бѣгаете… — заворчитъ надзиратель, но пропуститъ.

А тѣмъ временемъ проходящій дежурный помощникъ заглядываетъ въ пустую камеру.

— Эй, отдѣленный! вы это какого чорта одиночниковъ выпускаете?

— Никакъ нѣтъ, ваше благородіе.

— Какъ нѣтъ?! А Быковъ гдѣ?

— Господинъ Быковъ попросились изъ парашки вылить, такъ я выпустилъ.

— Ну, для этого время уборки есть!

— Такъ точно, а только что господинъ Быковъ сегодня голову мыли и помои надо было вылить.

— Ну, это дѣло другое, — скажетъ помощникъ.

Я сравнительно мало пользовался этой парашечной конституціей. Подавленность духа убила во мнѣ охоту двигаться и суетиться. Но зато мой vis-à-vis, а позднѣе сокамерникъ, Галька эсъ-эръ, живой, какъ ртуть, и неугомонный, точно въ немъ сто бѣсовъ сидѣли, пользовался прикрытіемъ параши во всю. Цѣлый день онъ пропадалъ въ корпусѣ, носясь съ парашей изъ этажа въ этажъ, изъ камеры въ камеру, набросивъ на плечи въ накидку пальто и размахивая своей посудиной. Смотришь, онъ усѣлся на крышку ея и, окруженный группой слушателей, дебатируетъ съ эсъ-деками аграрную программу.

Потомъ подхватитъ свою «спутницу» и, глядишь, онъ ужъ поставилъ ее къ окну коридора, взобрался на нее ногами, что бы быть повыше, и поетъ фальцетомъ волжскія пѣсни женской тюрьмѣ, выпущенной на прогулку какъ разъ въ это время.

Награжденный апплодисментами, онъ устремляется куда нибудь въ другой конецъ тюрьмы, гдѣ его носъ зачуялъ обиліе плодовъ земныхъ, переданныхъ съ воли.

Такъ цѣлый д@ень, не выпуская изъ рукъ узаконяющей его пребываніе внѣ камеры параши, онъ путешествуетъ по корпусу и лишь къ вечеру, къ повѣркѣ, является домой, неся въ одной рукѣ "ее, " а въ другой цѣлую кучу всякихъ съѣстныхъ свертковъ.

— Ну, Карла, сегодня мы жремъ, — говоритъ онъ мнѣ, водворяя парашу на ея мѣсто.

Новый помощникъ, получивъ въ завѣдываніе наше крыло, сдѣлалъ было попытку произвести coup d'état и лишить парашу, а съ ней и насъ, присвоенныхъ правъ и преимуществъ. Но попытка эта кончилась, какъ нельзя болѣе, плачевно.

Къ тому времени мы ужъ сидѣли съ Галькой вмѣстѣ. Затѣяли мы какъ то съ нимъ бѣлье стирать. Помой, конечно, у насъ хоть отбавляй, и теперь ужъ въ самомъ дѣлѣ нужно было много разъ бѣгать выливать ихъ. Какъ разъ тутъ и нанесло новаго помощника. Проходитъ и видитъ картину: дверь камеры открыта настежь и изъ нея вылетаетъ Галька съ парашей.

— Эй! стой! куда?! — Началась бесѣда, крайне оживленная. Галька свое, а помощникъ свое, Галька — резоны, а помощникъ и слушать не желаетъ. Слово за слово, горячѣй да горячѣй. Наконецъ, Галька вспыхнулъ, схватилъ парашку да подъ самый носъ помощнику ее и сунулъ.

— Ну, выносите сами, коли мнѣ нельзя. — Помои расплескались, такъ что помощникъ, спасая свои лакированные сапоги, принужденъ былъ отпрыгнуть назадъ. А Галька — въ камеру, и дверь захлопнулъ. Остался помощникъ съ парашей въ неожиданномъ tête-à-tête. Уголовные, наблюдавшіе изъ общихъ камеръ чрезъ рѣшетчатую дверь эту сцену, довольно гогочутъ; надзиратель сконфуженно улыбается, свернувъ лицо на сторону, а отдѣленный, вытянувшись въ струнку, неодобрительно въ упоръ смотритъ на помощника.

А Галька возбужденно третъ мыломъ какую-то принадлежность туалета и кипитъ:

— Я тетюшинскому начальнику бакъ съ горячимъ канцеромъ на голову вылилъ. Такъ и этотъ у меня въ помоихъ искупается. Допросится… — Помощникъ финаломъ былъ очень переконфуженъ.

— Ну, вы тамъ, глотку дерете! — крикнулъ онъ уголовнымъ и поскорѣе убрался.

Отдѣленный, тактичный и умный полякъ, открываетъ дверь.

— Господинъ Галька, — сурово возглашаетъ онъ, — вынесите парашку. Что-жъ вы ее такъ бросаете! Тутъ за вами убирать некому…

Тѣмъ дѣло и кончилось. Больше никто уже на свободу вынесенія параши не посягалъ. А еще черезъ мѣсяцъ послѣ этого насъ обоихъ перевели въ корпусъ, на общее положеніе.

II.

Въ первый моментъ на человѣка, только что вошедшаго въ тюрьму, послѣдняя производила впечатлѣніе наглухо забитой. Пустые коридоры, дежурные надзиратели, гдѣ-нибудь въ углу позвякивающіе ключами, и молчаніе. Только въ первомъ отдѣленіи, гдѣ сидятъ общими камерами уголовные и въ одиночкахъ «секретные», слышится несмолкаемый гулъ общихъ камеръ. Но это отдѣленіе отгорожено глухой стѣной, о которую и разбивается волна звуковъ. Въ «корпусѣ» же, какъ называлась остальная тюрьма, тихо. Но вотъ пробѣгаетъ фигура уголовнаго. Это — коридорный. И вслѣдъ за нимъ несется: «коллега!» «коридорщикъ!». Онъ останавливается, втиснувшись въ углубленіе двери, и оглядывается по сторонамъ: надзиратель стоитъ, отвернувшись. — Давайте выдру! — произноситъ онъ быстро.

Черезъ волчекъ подается выдра и, оглянувшись еще разъ но сторонамъ, коридорный вставляетъ ее въ замокъ. Легкое щелканье, — и дверь отперта. Фигура уголовнаго мелькаетъ дальше. Время отъ времени она влипаетъ то здѣсь, то тамъ въ стѣну и повторяется та же процедура. А потомъ со всякими предосторожностями выбираются отпертые и осторожно, но быстро пробираются, куда имъ надо: или въ угловое помѣщеніе для спеціальныхъ цѣлей, или куда-нибудь въ другую камеру на партію шахматъ, стаканъ чаю или просто поболтать съ товарищемъ.

Выдра! Кто изъ тюремныхъ обитателей, разставшись съ заключеніемъ, не вспоминаетъ тебя съ признательностью! Это — не больше, какъ обыкновенная отмычка отъ замка камеры. И первое, чѣмъ всякій новоприбывшій обзаводился, водворяясь на жительство въ камеру, это: чайникъ, чашка и выдра. Разъ это есть, остальное приложится. Подстароста принесетъ хлѣбъ, чай и сахаръ; коридорный — обѣдъ и кипятокъ, а выдра дастъ независимость отъ ключей надзирателя и свободу внутренняго обращенія, хотя бы и крадучись.

Теперь, когда въ тюрьмахъ и помину нѣтъ о всякихъ старостахъ и подстаростахъ, когда запрещены передачи и всѣ льготы отняты, теперь, конечно, выдра едва ли имѣетъ какое-нибудь значеніе. Но когда я прибылъ въ тюрьму, отмычка играла еще видную роль въ ея жизни. А такъ какъ тюремная жизнь все же представляетъ нѣчто единое, то и другія ея стороны находились болѣе или менѣе въ соотвѣтствіи съ этой внутренней свободой. У политическихъ была своя отдѣльная кухня, правда, весьма скудная, но все же не тюремная баланда. Легко давались свиданія, и при томъ не рѣдко черезъ одну рѣшетку. Принимались обильныя временами передачи, выписка припасовъ на свои деньги разрѣшалась въ широкихъ размѣрахъ, табакъ и куреніе были вполнѣ законными вещами, и каждый день регулярно имѣлась газета, которую читали вслухъ на прогулкахъ. Процвѣтали шахматы, вылѣпленные изъ тѣста, не рѣдки были рефераты въ камерахъ и на прогулкахъ; частенько цѣлыми компаніями устраивались чаепитія со всякими вкусными вещами, полученными съ воли.

Подъ режимомъ отмычки жилось довольно таки вольготно… И все-таки семь мѣсяцевъ, проведенные мною подъ этимъ свободнымъ режимомъ, оставили по себѣ воспоминанія какого-то кошмара, отъ котораго я не скоро оправился.

Прежде всего приходится отмѣтить, какъ основной тонъ жизни, полную неувѣренность въ завтрашнемъ днѣ. Живешь и ждешь, что вотъ-вотъ что-нибудь случится. Всякую минуту возможно измѣненіе начальственнаго курса, всякую минуту малѣйшій нестоющій вниманія пустякъ, можетъ послужить источникомъ грандіознаго столкновенія, съ разстрѣломъ тюрьмы и установленіемъ режима ежевыхъ рукавицъ въ финалѣ. И внутри тюрьмы, между ея обитателями, дѣло обстояло не лучше. И здѣсь призракъ кроваваго столкновенія все время носился надъ нашими головами.

О такихъ моментахъ внутри-тюремныхъ отношеній я разскажу въ дальнѣйшемъ. Пока же остановлюсь на «внѣшнихъ» отношеніяхъ, — отношеніяхъ съ начальствомъ.

Здѣсь, какъ я сказалъ, не было ничего устойчиваго, прочно опредѣлившагося… Все было полно шатаній, колебаній и неожиданныхъ скачковъ. Тюрьма это — кривое зеркало жизни. И всѣ противорѣчія и нелѣпости нашей русской дѣйствительности того времени отражались въ еще болѣе нелѣпомъ, чудовищномъ видѣ въ жизни тюрьмы.

Чтобы показать всю рѣзкость колебаній, какія должна была переживать тюрьма, приведу два-три факта изъ ея тогдашней жизни.

Солнечный день. Тюрьма на окнахъ. Свистъ, пѣсни, разговоры, шутки. И взаперти, въ клѣткѣ птица все же радуется Божьему солнцу и ясному дню. Радуется ему и тюрьма. Вдругъ выстрѣлъ. То убитъ солдатской пулей по приказанію патрульнаго офицера, проходившаго мимо, товарищъ анархистъ, крикнувшій: «долой самодержавіе»! Въ ликованіе жизни врывается смерть. И нѣтъ уже пѣсенъ и веселаго говора. Вся тюрьма у дверей своихъ камеръ, обезумѣвшая отъ негодованія и безсильной злобы, бьетъ чѣмъ попало въ двери, готовая раздѣлить участь товарища. А въ тюрьмѣ солдаты «на кругу», по коридорамъ носится начальство, и то грозитъ, то упрашиваетъ. И никто не знаетъ, что несутъ съ собой бѣгущія минуты. Но все оканчивается на этотъ разъ благополучно…

Проходятъ дни и тюрьма успокаивается, забываетъ. Но кошмаръ возвращается снова. Въ тюрьмѣ предстоитъ разстрѣлъ осужденнаго военно-полевымъ судомъ. И по мѣрѣ того, какъ приближается ужасный день, все больше и больше натягиваются душевныя струны заключенныхъ. Наконецъ, наступаетъ день казни. Всѣ подавлены и избѣгаютъ смотрѣть въ глаза другъ другу. Ужъ высится столбъ во дворѣ, провели солдатъ, суетится начальство. Выносятъ на носилкахъ осужденнаго изъ больницы. Блѣдное безжизненное лицо, весь въ перевязкахъ. Онъ весь израненъ въ перестрѣлкѣ при сопротивленіи. Его торопятся разстрѣлять, прежде чѣмъ онъ умретъ своею смертью. Лихорадочно-воспаленными глазами слѣдятъ за нимъ заключенные товарищи, не въ силахъ издать ни одного звука. Изъ женской тюрьмы несутся истерическіе рыданья и крики. Тамъ обмороки, истерики, судороги. Вдругъ изъ гробовой тишины мужской тюрьмы разносится чей-то срывающійся голосъ: «убійцы, палачи, проклятые»! И разомъ вся тюрьма снова безумѣетъ, выбрасывая сквозь рѣшетки оконъ стонущія проклятья на головы суетящихся у кроваваго дѣла. Опять солдаты въ тюрьмѣ, всѣ заключенные согнаны внизъ и, окруженные стѣною штыковъ, въ угрюмомъ молчаніи переживаютъ мысленно послѣднія минуты товарища.

Залпъ. Все кончено. Подавленно расходятся всѣ снова по камерамъ. И долго еще передъ глазами узниковъ стоитъ картина разстрѣла полумертваго юноши, омрачая и безъ того нерадостные дни заключенія.

А тамъ, глядишь, произошло столкновеніе у кого-нибудь съ надзирателемъ: словесная перепалка и попытка посадить «за дерзость» въ карцеръ. И снова тюрьма становится дыбомъ, не выдавая товарища, снова солдаты, снова нависаетъ гроза.

Подобныя столкновенія происходили то и дѣло. Начальство, вѣдавшее тюрьму, никакъ не могло примириться съ тѣмъ, что, какъ оно выражалось, тюрьма похожа на гостиницу. Временами, дѣйствительно, это походило на правду. Брали людей массами, сажали въ тюрьму, держали мѣсяцъ-другой, а потомъ высылали административно въ какой-нибудь Тирасполь или Николаевъ. Просто неловко выпустить человѣка прямо, ну и отправляютъ «за предѣлы Одесскаго градоначальства», куда-нибудь на часъ ѣзды отъ Одессы.

И публика въ тюрьмѣ была самая разношерстная. Профессоръ университета и университетскій сторожъ, юристъ изъ группы политическихъ защитниковъ и тотъ, кого онъ вчера еще взялся защищать, капитанъ парохода и кочегаръ съ того же судна, поручикъ русской службы и профессіоналъ-революціонеръ, статскій совѣтникъ и жандармъ, группа драгунъ и казаковъ въ военной формѣ и цѣлая камера крестьянъ. Всѣ профессіи, сословія, классы, партіи, направленія, «всѣ промелькнули передъ нами, всѣ побывали тутъ». Весь этотъ людъ приносилъ съ собой въ тюрьму вольный духъ, не бралъ тюрьму въ серьезъ, относился къ ней, какъ къ забавному недоразумѣнію. И начальство невольно заражалось этимъ настроеніемъ тюрьмы. Цѣльность начальственной психологіи разбивалась. Но это былъ, такъ сказать, налетъ, настроеніе момента. Въ основѣ же психологія тюремщика оставалась все та же: «у меня чтобы муху въ тюрьмѣ слышно было». Таковъ идеалъ, живущій въ душѣ тюремнаго начальства. И изъ этой двойственности психологіи вытекало крайне колебательное отношеніе начальства къ тюрьмѣ. То оно покладисто, благожелательно и дружелюбно настроено. А то вдругъ что-нибудь рѣзнетъ его тюремно-начальственное сердце, оно и сорвется. «Ахъ такіе-сякіе! Да они, кажется, и въ самомъ дѣлѣ полагаютъ, что это гостиница. Нѣтъ-съ! это — тюрьма-съ! Надо проучить»!

И начинается проучиванье. Въ карцеръ!.. — Тюрьма на дыбы. — «Протестовать? скопомъ? Безъ прогулокъ, безъ свиданій»! — Тюрьма требуетъ прокурора. — «Прокурора? обойдетесь!» — ломитъ дальше разгнѣванное начальство. — «Требуемъ прокурора, иначе обструкція». — «Попробуйте-съ»…

Тюрьма ужъ у дверей и стучитъ, чѣмъ попало. «А такъ, вы такъ! Солдатъ на кругъ»! — «Эй, перестать! вязать буду!» — разносится по тюрьмѣ. Стукъ становится бѣшеннымъ. Растворяютъ камеры, наиболѣе рьяныхъ тащутъ въ карцеръ, тѣ отбиваются, ихъ вяжутъ. Крики, вопли. А на кругу рота солдатъ и нервно покручивающій усы офицеръ ждетъ лишь мановенья руки начальника тюрьмы, чтобы открыть пальбу.

Къ счастью, кто-то изъ помощниковъ протелефонировалъ товарищу прокурора, и тотъ поспѣваетъ во время. Вызываютъ старосту, заключается перемиріе: тюрьма прекращаетъ обструкцію, уводятъ солдатъ изъ корпуса, выпускаютъ посаженныхъ въ карцеръ и начинается ликвидація столкновенія путемъ дипломатическимъ. Хмурыя озлобленныя лица проясняются и чрезъ нѣсколько дней все такъ настраивается мирно, что является даже возможность шутить съ помощникомъ начальника надъ тѣмъ, какъ Галька эсъ-эръ во время обструкціи производилъ сугубый шумъ, продѣвъ въ волчекъ дужку отъ параши и дергая ее взадъ и впередъ, и какъ отдѣленный тщетно старался выловить у него изъ рукъ это приспособленіе.

Вновь устанавливаются мирныя отношенія съ начальствомъ до новаго съ его стороны натиска, до новаго крупнаго столкновенія, которое, Богъ вѣсть, когда возникнетъ. Можетъ быть, завтра, а можетъ быть, и черезъ два мѣсяца. Въ ожиданіи же нужно быть ежеминутно.

Между тѣмъ внутри тюрьмы идетъ своя жизнь, полная всяческихъ осложненій и порою не менѣе рѣзкихъ конфликтовъ.

III.

Самымъ рѣзкимъ явленіемъ, накладывавшимъ свою печать на всю внутреннюю жизнь тюрьмы, были анархисты-экспропріаторы.

Группа анархистовъ, самая малочисленная, была въ то же время крайне разнородная по своему составу. Она объединяла въ себѣ самые различные элементы. На одномъ полюсѣ стояли чистые идейные анархисты, вѣрующіе въ ангельскую природу человѣка, цѣликомъ погруженные въ прекрасную симфонію отдаленной будущей жизни человѣчества и совсѣмъ не разбирающіеся въ окружающей ихъ жизненной дѣйствительности. На другомъ полюсѣ — самые неприкрытые грабители-экспропріаторы, ударившіеся въ экспропріаторство, какъ въ новую, заманчивую, окруженную ореоломъ отчаянной смѣлости и нечеловѣческаго риска форму борьбы за личную жизнь, за блага и наслажденія жизни. Между этими двумя крайностями находились всяческія промежуточныя звенья анархистовъ и экспропріаторовъ, — всѣхъ оттѣнковъ мысли, психологіи, тактики, идейности.

Если вырвать изъ этой группы по одному яркому представителю обоихъ полюсовъ, то можно просто въ недоумѣніе придти: что сходнаго между ними? И лишь тому, кто имѣлъ всю эту группу цѣликомъ предъ глазами, дѣлалось понятнымъ, что какъ ни разнородны относимые къ ней элементы, между ними есть нѣчто общее. Это — отрицаніе существующаго общества, существующей дѣйствительности, существующей жизни, отрицаніе голое, безкомпромиссное, доведенное до полнаго разрыва всѣхъ связей съ теперешней жизнью. Въ этомъ отрицаніи, на мой взглядъ, и заключается то общее, что объединяетъ разнородные элементы въ одну группу, что роднитъ и скрѣпляетъ ихъ души. А во имя чего отрицается, — это ужъ вопросъ второстепенный, и еще менѣе важно то, какъ отрицается: съ бомбой и маузеромъ въ рукѣ или съ пятикопѣечной брошюркой. Отрицается ли во имя идеаловъ будущаго, во имя человѣческой индивидуальности вообще или во имя своей собственной свободной личности — это не существенно. И если отрицаніе выразилось въ экспропріаціи трехъ рублей изъ выручки съѣстной лавки, немедленно поставленныхъ ребромъ, то и это ни чего не мѣняетъ. Важны не три рубля, а принципъ собственности, на который совершено нападеніе, важна готовность вступить въ вооруженную борьбу съ государствомъ, охраняющимъ въ видѣ городовыхъ собственность, и въ этомъ столкновеніи погибнуть немедленно или пойти на эшафотъ. Ну, а удалось удѣлить, эти три рубля можно и въ канаву выбросить, и на революцію употребить, и въ кабакѣ пропить, какъ и всякіе другіе три рубля.

Это безпощадно отрицательное отношеніе къ дѣйствительности анархисты переносили и въ тюрьму. Начальство они отрицали и не допускали съ нимъ никакихъ разговоровъ, переговоровъ и договоровъ. Съ нимъ только борьба, на всякомъ мѣстѣ, каждую минуту, по всякому случаю. Борьба и коллективно, и въ одиночку. Изъ суммы борьбы отдѣльныхъ лицъ слагается борьба цѣлой тюрьмы, и если каждый въ отдѣльности ни на пядь ни въ чемъ не уступаетъ, то тѣмъ самымъ и вся тюрьма отстаиваетъ себя. Если режимъ сносный, нужно добиваться лучшаго. Если сжимаютъ — надо отбиваться, но во всякомъ случаѣ ни на минуту не прекращать борьбы. А всякія мудрствованія о тактѣ, выдержкѣ, соотношеніи силъ, цѣлесообразности поступковъ и т. д., — все это или трусость, или буржуазность, и должно быть отвергнуто съ презрѣніемъ.

Въ большой тюрьмѣ, гдѣ такъ или иначе установилась сносная внутренняя конституція и, стало быть, обѣ стороны молчаливо, а иногда и формально, брали на себя обязательства и признавали другъ за другомъ права, — анархисты представляли изъ себя фитиль, постоянно тлѣющій у бочки съ порохомъ. Тюрьма жила подъ постояннымъ страхомъ, что искра попадетъ въ порохъ; нужно было все время думать, чтобы какъ-нибудь не произошло взрыва. Въ то самое время, когда создавшееся положеніе требовало выдержки, стройно и твердо выдержанной линіи поведенія по отношенію къ начальству, общей согласной готовности, какъ отстаивать занятыя позиціи, такъ и не выходить за предѣлы ихъ, экспропріаторы все спутывали, смѣшивали, переворачивали вверхъ ногами своими единоличными выступленіями.

Начальство, напримѣръ, позволяетъ переходить изъ камеры въ камеру, собираться, соглашается не запирать камеръ въ теченіе дня до повѣрки, но при условіи, чтобы публика не ходила безъ дѣла по коридорамъ и не толпилась на кругу. Условіе вполнѣ пріемлемое. Но…

— Если мы сегодня откажемся ходить по коридорамъ, начальство увидитъ, что мы его боимся, и завтра запретъ насъ совсѣмъ… И вотъ бѣготня по коридорамъ становится гражданскимъ долгомъ заключенныхъ анархистовъ. Они бѣгаютъ, а на замѣчанія помощника «огрызаются», пока тотъ не обозлится и не прикажетъ потащить кого-нибудь въ карцеръ, — иногда виноватаго только тѣмъ, что подвернулся подъ руку. Тотъ, конечно, не идетъ. Его тащатъ силкомъ. Товарищи его поднимаютъ стукъ, это будоражитъ всю тюрьму. Думаютъ, что случилось что-нибудь ужасное, и стукъ начинается по всей тюрьмѣ, прежде чѣмъ успѣваютъ опомниться. Въ другой разъ кого нибудь изъ нихъ лишили прогулки. Онъ забирается въ свою камеру, завинчиваетъ дверь оконными винтами, чтобы нельзя было отворить камеру, не взломавши дверь, и заявляетъ:

— Я буду стучать послѣ повѣрки.

— Если будутъ брать въ карцеръ, мы будемъ стучать, — заявляютъ его единомышленники.

А это значитъ, что ужъ стучитъ цѣлый этажъ коридора, и это грозитъ репрессіями всей тюрьмѣ и вовлекаетъ въ столкновеніе со всѣми его опасностями всю тюрьму. Такихъ единоличныхъ столкновеній у экспропріаторовъ съ начальствомъ возникала масса, и каждое они готовы были довести до общетюремнаго столкновенія.

Всѣ усилія остальной тюрьмы были направлены къ тому, чтобы постоянно тушить пожаръ, зажигаемый съ разныхъ концовъ экспропріаторами.

Постановленія общихъ собраній для нихъ не имѣли силы, ибо они принципіально не признаютъ большинства. Отмежеваться отъ нихъ не было ни малѣйшей возможности, такъ какъ это значило бы пойти и заявить начальству: мы отъ этой группы отступаемся, дѣлайте съ ними, что хотите. Это значило бы выдать ихъ головой начальству, которое на нихъ давно точитъ зубы и не скручиваетъ ихъ только потому, что за ними стоитъ цѣлая тюрьма. Между тѣмъ въ тюрьмѣ мы не одни. Большая половина тюрьмы — уголовные, и всякое измѣненіе режима, всякая тюремная исторія отражается и на нихъ.

Съ политическими уголовные жили довольно дружно, но мало-по-малу въ нихъ наростало раздраженіе противъ политической тюрьмы. Это раздраженіе росло и привело, наконецъ, къ крайне непріятному разговору, который мнѣ, какъ старостѣ, пришлось имѣть съ уголовными Иванами. Они зашли ко мнѣ въ камеру и повели бесѣду.

— Эхъ, коллега-староста, не годится оно такъ. Вѣдь тюрьма — жить да Бога хвалить. А ваши каждый день скандалятъ. Вѣдь вы же политики. Вонъ наши уже на что люди темные, одно слово — уголовные, а и то такого не вытворяютъ. У насъ уже начинается разговоръ, до какихъ поръ это политика будетъ тутъ крутить да штуки выкидывать, житья спокойнаго не давать. Не вышло бы межъ нами какой непріятности…

Что могъ я имъ сказать? Единственно, что это не мы, а анархисты, молъ. Но уголовные, пришедшіе ко мнѣ, это прекрасно знали. Но что бы ни дѣлалось внутри насъ, по отношенію къ всему внѣшнему мы держались принпипіально, какъ нѣчто единое. Нѣтъ дѣленій. Есть одно — политическая тюрьма. Она за все въ отвѣтѣ предъ всѣми. И скажи я, что это не мы, а вотъ такая то группа, то мнѣ бы отвѣтили: «ну ужъ это не наше дѣло разбирать, кто тамъ изъ васъ. Мы знаемъ, что политика. А если вы сами справиться не можете, то мы живо ихъ успокоимъ». И мы таки дожили и до такой угрозы успокоить своими средствами безпокойныхъ. А группа анархистовъ-экспропріаторовъ ничего этого замѣчать не хотѣла и за спиною политической тюрьмы, нисколько не считаясь съ нею, свободно дѣйствовала по своему, постоянно накаляя тюремную атмосферу.

Но въ этомъ еще не было ничего злостнаго. Люди порѣшили что они въ пустомъ пространствѣ, и размахиваютъ руками принципіально непринужденно. Сосѣдямъ, конечно, попадаетъ при этомъ, но все же это не прямое нападеніе на нихъ…

Но было и это.

IV.

По началу въ группѣ анархистовъ преобладалъ элементъ чистый, идейный, представленный сильными, красивыми, полными благородства и духовной высоты характерами. Это были люди, которые вызывали къ себѣ невольное уваженіе всей тюрьмы и умѣли уважать другихъ. Поэтому, несмотря на всю идейную пропропасть, отдѣлявшую ихъ отъ другихъ, отношенія съ ними были истинно товарищескими въ лучшемъ смыслѣ этого слова. Но эта разновидность анархистовъ скоро исчезла: однихъ повѣсили, другихъ разстрѣляли, третьи ушли на каторгу.

Между тѣмъ, по мѣрѣ того, какъ расширялась волна экспропріаторства, начатая безукоризненной чистоты руками, она захватывала все болѣе и болѣе сомнительные элементы. Что дальше, то больше группа анархистовъ пополнялась людьми, внутренняя доброкачественность которыхъ не была особенно высокой, а идейный багажъ все больше и больше сводился къ возгласу «руки вверхъ». Съ того же момента, какъ къ дѣлу приложили руку шпіоны и провокаторы, моральный уровень привлекаемыхъ по дѣламъ объ экспропріаціяхъ и совсѣмъ упалъ. Въ числѣ ихъ все больше и больше оказывалось людей малосознательныхъ, нерѣдко вовсе чуждыхъ всякой политики, являвшихся слѣпымъ орудіемъ въ рукахъ полиціи.

Вся эта публика, привыкшая кричать: «ни съ мѣста, руки вверхъ!», полная вѣры въ голую силу и въ жизни уступавшая только силѣ, твердо заучившая, что разговоры тамъ всякіе, пропаганды и агитаціи все это — пустая болтовня, а дѣйствительное средство во всѣхъ дѣлахъ есть пуля и бомба, и въ тюремную жизнь вносила тѣ же взгляды, навыки и методы.

Здѣсь она встрѣчалась съ значительно превышавшей ее количественно массой политическихъ, «зараженныхъ» буржуазностью, «болтающихъ» о всякихъ программахъ-минимумъ, видящихъ спасеніе въ книжкахъ и брошюрахъ. Такихъ политиковъ въ тюрьмѣ большинство, но за то именно и презираетъ ихъ «революціонное меньшинство». Да и за что уважать этихъ болтуновъ, не державшихъ въ рукахъ никогда бомбы? Да и какіе это въ сущности товарищи? Дай только имъ власть въ руки, и они сейчасъ же, примутся расправляться съ анархистами-экспропріаторами…

Сообразно съ такимъ настроеніемъ складывалось и поведеніе экспропріаторовъ въ ихъ отношеніяхъ къ остальной части политической тюрьмы. Имъ мало-по-малу становилось все больше и больше наплевать на другихъ. На почвѣ такого рода отношеній ими было учинено нѣсколько дебошей, и они сошли имъ съ рукъ, такъ какъ затѣвать скандалы съ ними не хотѣли. Это было принято экспропріаторами за трусость и безсиліе, и они начали дебоширить еще больше. Постепенно анархисты-экспропріаторы совсѣмъ «распановались». Тюрьма очутилась почти что въ осадномъ положеніи дошли до того, что экспропріировали у политическаго старосты съѣстные запасы, переданные для тюрьмы съ воли. Къ этому времени анархисты довольно явственно уже отграничили себя отъ остальной политической тюрьмы и выдѣлили себя изъ общей политической кухни. Не желая пользоваться «подачками» буржуевъ, составлявшихъ Красный Крестъ, заботившійся о тюрьмѣ, они считали себя вправѣ добыть себѣ запасы своимъ методомъ за счетъ остальной тюрьмы. Сошла съ рукъ и эта выходка. Но озлобленіе въ тюрьмѣ противъ экспропріаторовъ становилось все больше и больше.

Особенно заносчиво анархисты-экспропріаторы держались съ нами, соціалъ-демократами. Соціалъ-демократъ представлялся имъ чѣмъ-то въ родѣ говорильнаго болванчика, который на всѣ щелчки по лбу лишь лопочетъ что-то языкомъ. «Ты его по мордѣ, а онъ тебя агитировать станетъ; ты его въ ухо, — а онъ тебя пропагандировать примется». Таково было насмѣшливое представленіе о соціалъ-демократѣ, крѣпко укоренившееся въ средѣ нашихъ «эксовиковъ». И самъ я, случалось, слышалъ, какъ въ ссорѣ одинъ эксовикъ кричалъ другому:

— Ты что думаешь, я тебѣ соціалъ-демократъ какой-нибудь?! Я, братъ, и въ морду дать могу…

Очевидно, соціалъ-демократъ, по мнѣнію говорившаго, утерялъ способность заѣзжать въ ухо ближняго при какихъ бы то ни было обстоятельствахъ. Признаюсь, что у меня даже руки зачесались, когда я услышалъ столь одностороннее истолкованіе соціалъ-демократической натуры. Но… мало ли что болтается.

Однако, оказалось, что это далеко не простая болтовня. Они и впрямь повѣрили, что соціалъ-демократовъ, какъ басурманъ, «и Богъ и христіанская вѣра» велятъ бить. И этотъ припѣвъ «бить» стадъ все чаще и громче раздаваться со стороны анархистовъ-экспропріаторовъ. Что бы ни случилось, они сейчасъ же сворачивали на «бить».

Идетъ, положимъ, споръ объ экспропріаціяхъ. Кто нибудь заявляетъ, что въ сущности экспропріаторы мало чѣмъ отличаются отъ грабителей.

— Грабители? Мы грабители?! Морду за это бить надо! — слышится среди эксовиковъ.

Кто-нибудь изъ нихъ поднимаетъ вздорный стукъ и будоражитъ мирное теченіе жизни. Во время бесѣды по этому поводу на прогулкѣ кѣмъ-нибудь говорится, что это — провоцирующее поведеніе по отношенію ко всей тюрьмѣ. Проходящій мимо эксовикъ слышитъ это и сообщаетъ своимъ, что такой-то называетъ анархистовъ провокаторами. Тамъ уже возмущеніе: «Разбить ему вдребезги харю, вотъ и будетъ знать, кто провокаторы!» И т. д., безъ конца. Видя на прогулкѣ анархистовъ-экспропріаторовъ, собравшихся въ кучку и возбужденныхъ, можно было заранѣе безошибочно сказать, что тамъ идетъ рѣчь о разбитіи чьей-нибудь физіономіи. Подойдешь и, дѣйствительно, слышишь «избить», «набить», «разбить»…

Этимъ «мордобойнымъ» духомъ все больше и больше насыщалась атмосфера. Наконецъ, отъ словъ перешли къ дѣлу.

Кто-то въ пылу спора заявилъ экспропріатору-анархисту, что, ты хоть и рабочій, а можетъ хуже иного буржуя. Это было уже Majestätsbeleidigung.

— Я хуже собаки-буржуя?! — Хлопъ въ ухо. Свалка. Развели.

Другой разъ и серьезнѣе было. Сидѣлъ у насъ парень лѣтъ 20, Абрашка-бундовецъ, рабочій. Какъ-то онъ сдѣлалъ въ спорѣ нѣсколько рѣзкихъ оцѣнокъ экспропріаторства. Одинъ изъ эксовистскихъ орловъ немедленно закричалъ, что за это вздуть надо. Хоть это былъ и орелъ, снискавшій себѣ репутацію среди анархистовъ-экспропріаторовъ своей смѣлостью и физической ловкостью, но Абрашку это не остановило.

— Да ты что за спину другихъ прячешься?! — крикнулъ онъ. — Надо бить по твоему, ты и бей, а другихъ не науськивай…

— И буду бить, — отвѣтилъ орелъ, выходя исправляя свои кандалы.

Разъ два человѣка не въ раздраженіи, а вполнѣ хладнокровно рѣшаютъ то или другое недоразумѣніе покончить на почвѣ тумаковъ, то вмѣшиваться не приходится. Очистили имъ мѣсто и въ нѣсколько мгновеній Абрашка сбилъ раза три съ ногъ эксовика, приговаривая довольно хладнокровно: «ничего, мы такихъ видали». Звонокъ, окончившій прогулку, прекратилъ драку. Абрашка съ разбитой губой спокойно отправился въ камеру. Эксовикъ же впалъ въ изступленіе. Весь дрожитъ отъ бѣшенства, поблѣднѣлъ, почти посинѣлъ, щеки втянулись, скулы выдались, глаза съ расширившимися зрачками горятъ фосфорическимъ блескомъ. Я никогда не видѣлъ, чтобы лицо могло такъ измѣниться въ нѣсколько мгновеній до неузнаваемости.

Часа черезъ четыре, передъ вечерней повѣркой, неудачный: проводитель принципа «морду бить» ударилъ ножомъ своего противника, приговаривая:

— А теперь пусть меня бойкотируютъ…

Абрашка ударъ принялъ ладонью руки и тѣмъ спасъ свою жизнь. Поранена была только рука.. Но дѣло въ глазахъ всѣхъ приняло уже совершенно новый оборотъ. Жизнь каждаго заключеннаго становилась игрушкой перваго попавшагося случая. Характерно было и заявленіе нырнувшаго ножомъ эксовика: «теперь пусть меня бойкотируютъ»…

Человѣкъ сравнительно хладнокровно, безъ сколько нибудь серьезныхъ основаній всаживаетъ другому ножъ въ полной увѣренности, что даже на ударъ ножа соціалъ-демократъ можетъ отвѣтить только бойкотомъ. А что ему бойкотъ?

Получилось положеніе, при которомъ эксовикъ имѣлъ, такъ сказать, carte-blanche играть жизнью другихъ.. Событіе взволновало всю тюрьму. Сталъ вопросъ: какъ быть?

Уголовные въ своемъ кодексѣ внутренняго общежитія предусмотрѣли и такой казусъ. У нихъ полагается сбросить съ верхняго этажа виновнаго въ покушеніи на жизнь заключеннаго. Въ этомъ случаѣ въ нихъ говоритъ тотъ же инстинктъ самосохраненія, который заставлялъ запорожцевъ зарывать убійцу товарища живьемъ вмѣстѣ съ убитымъ.

Съ такимъ указаніемъ уголовные и явились къ старостѣ политической тюрьмы.

— У насъ за такія вещи съ четвертаго этажа сбрасываютъ, — заявили они. — Имъ отвѣтили, что для насъ это не подходитъ.

— Ну, дѣло, конечно, ваше. А только, если теперь начальство сдѣлаетъ обыскъ и отберетъ во всей тюрьмѣ и на кухнѣ ножи, то что мы будемъ дѣлать? Мы-то, уголовные, за что терпѣть будемъ?

Дѣло получало, такимъ образомъ, общетюремное значеніе. И хотя сбрасыванье съ четвертаго этажа было отклонено, вопросъ, какъ быть дальше, оставался во всей остротѣ. Руководящіе органы тюрьмы, — староста, подстаросты и представители партійныхъ фракцій — принуждены были вплотную заняться этимъ вопросомъ. Нашлись добровольцы, предложившіе разрѣшить этотъ вопросъ доведеніемъ до конца того дѣла, которое началъ эксовикъ, взявшійся за ножъ. А именно, нѣсколько человѣкъ предложили себя для того, чтобы кто-нибудь изъ нихъ по жребію вооружился въ свой чередъ, затѣялъ съ героемъ происшествія ссору и перевелъ ее на языкъ ножей. Одинъ изъ нихъ остался бы на мѣстѣ. И тогда всякій анархистъ и эксовикъ ужъ зналъ бы, что, разъ взявшись за ножъ, онъ долженъ проститься съ жизнью. Ибо если онъ убьетъ одного, явится другой, и въ концѣ концовъ кто-нибудь его доконаетъ. При такомъ положеніи уже нельзя было бы говорить: «пусть меня бойкотируютъ»…

Мѣра — рѣшительная, но она имѣла свои недостатки. Не говоря уже о томъ, что кто-нибудь изъ товарищей долженъ былъ ставить на карту жизнь, этотъ способъ въ случаѣ заступничества анархистовъ-экспропріаторовъ за своего неумолимо велъ къ отвѣтному заступничеству нашихъ и къ общей поножевщинѣ. А съ этимъ торопиться не приходилось: общая схватка и такъ чувствовалась въ воздухѣ, и нужно было отдалять, а не приближать ея моментъ. Но если бы этого и не произошло, то нѣсколько кровавыхъ столкновеній дало бы полное основаніе начальству запереть тюрьму, да за одно ужъ и вообще ее прижать. Съ этимъ приходилось весьма считаться. Поэтому предложеніе добровольцевъ было отклонено. Остановились на угрозѣ. Эксовикамъ заявили, что если еще такой случай произойдетъ, то виновнаго сбросятъ съ четвертаго этажа. И никакого бойкота, конечно, не объявили. Среди анархистовъ часть отнеслась съ крайнимъ осужденіемъ къ хулиганскому выпаду героя ихъ группы. Другая же часть, хотя въ тайнѣ и чувствовала, что дѣло зашло далеко, но видъ имѣла неунывающій и угрозу пропустила мимо ушей, считая, что это — лишь обычная «эс-дековская агитація».

Прошло еще нѣсколько времени. Однажды на прогулкѣ политическіе видятъ, что эксовики бьютъ гуртомъ только что приведеннаго товарища. Это былъ арестованный дня за два приказчикъ какого-то магазина. Кинулись, отняли.