Побег Лизы Басовой (Амфитеатров) — ДО

I

Храповицкій мѣщанинъ Тимоѳей Курлянковъ стоялъ на колѣняхъ въ глубинѣ «котла», вывѣтреннаго въ пластовой скалѣ надъ Енисеемъ, и чинилъ рыболовную сѣть. Онъ былъ очень не въ духѣ. Сегодня утромъ не ждано, не гадано пожаловала къ нему изъ города на одинокую заимку жена его Ульяна, баба еще молодая, но пьяная и гулящая. Тимоѳей, человѣкъ степенный и работящій, ея терпѣть не могъ. Жили они давнымъ-давно врозь: Ульяна — въ городѣ по мѣстамъ у «навозныхъ»; Тимоѳей — приказчикомъ-сторожемъ на глухой заимкѣ, брошенной настоящимъ хозяиномъ, красноярскимъ купцомъ, чуть не въ полную собственность Тимоѳея. Купецъ, великій фантазеръ и запивоха, весьма уважалъ Тимоѳея за честность и еще больше за то, что, «однако, курносый, какъ Сократъ». Прежде, чѣмъ спиться, купецъ успѣлъ поучиться въ красноярской гимназіи, а можетъ-быть, именно тамъ-то и спился, какъ весьма многіе сибирскіе юноши. Визиты Ульяны къ мужу на заимку всегда означали одно и то же: что бабу бросилъ очередной любовникъ, а она съ досады и горя запьянствовала, потеряла мѣсто, безобразничала недѣли двѣ по улицамъ и валялась хмельная у всѣхъ кабаковъ славнаго города Храповицка, пока, наконецъ, пропившись до тла, не вспомнила о существованіи гдѣ-то въ глуши, за сорокъ пять верстъ, своего законнаго супруга. Сегодня Ульяна пришла въ довольно приличномъ видѣ, то-есть имѣла на себѣ юбку и башмаки. Два года назадъ, въ послѣднее свиданіе супруговъ, она явилась очамъ изумленнаго Тимоѳея почти Евою: всю одежу замѣнялъ ей рогожный куль, который она носила, какъ попъ ризу. А на дворѣ потрескивали уже сентябрьскіе морозы. Другая бы замерзла, либо простудилась насмерть. Но этой желѣзной, да къ тому же насквозь проспиртованной, бабищѣ все было сполагоря: хоть бы лишній разъ чихнула! При встрѣчѣ мужъ и жена, послѣ краткихъ и не весьма ласковыхь привѣтствій, быстро переходили къ пререканіямъ, отъ пререканій — къ дракѣ. Побѣждалъ въ продолжительномъ бою, въ концѣ — концовъ, разумѣется, Тимоѳей, — все-таки мужчина — но не безъ труда и урона, потому что Ульяна была не по-женски сильна и въ дракѣ звѣрѣла, такъ что надо было ее связывать. Вся обычная послѣдовательность супружескаго свиданія повторилась и сегодня утромъ, о чемъ выразительно свидѣтельствовали царапины на лицѣ Тимоѳея и подбитый глазъ. Тимоѳей продержалъ жену связанною больше трехъ часовъ, покуда она утомилась ругаться, заснула, выспалась и, проснувшись, взмолилась о помилованіи. Тимоѳей явилъ великодушіе и развязалъ Ульяну, за что въ благодарность та немедленно плюнула ему въ глаза. Драка имѣла всѣ данныя возобновиться, но Тимоѳей, какъ опытный стратегъ, сообразилъ, что, покуда связанная Ульяна спала и отдыхала, онъ три часа работалъ во дворѣ, не покладая рукъ, и, слѣдовательно, со свѣжими силами врага ему, утомленному, не сладить. И, осторожный, какъ Куропаткинъ, онъ благородно ретировался къ сѣтямъ своимъ на Енисей, оставивъ за торжествующею Ульяною поле сраженія и фортецію заимки. Ульяна воспользовалась своею побѣдою прежде всего за тѣмъ, чтобы разыскать имѣвшуюся въ хатѣ бутылку спирта, которую и осушила по-сибирски — чайною чашкою. Алкоголь умягчилъ ея бранное сердце и расположилъ мириться съ мужемъ. Къ тому же на заимкѣ ни души не было, и пьяной бабѣ стало скучно. Однимъ словомъ, каковы бы ни были намѣренія Ульяны, мирныя или воинственныя, но Тимоѳей, около обѣденнаго часа, увидалъ изъ своего котла, что жена взбирается къ нему въ убѣжище крутою тропинкою по обрыву надъ Енисеемъ. Ульяна едва держалась на ногахъ, качалась, шаталась, падала на четвереньки, ползла. Тимоѳей пришелъ въ ужасъ: онъ зналъ, что тропа узкая, невѣрная, осыпчатая, по ней и трезвому-то пройти не шутка. И не успѣлъ онъ крикнуть Ульянѣ, чтобы та остереглась, какъ несчастная баба и въ самомъ дѣлѣ оступилась и полетѣла, перекувыркнувшись въ воздухѣ, внизъ, а за нею грянулъ цѣлый обвалъ слоистой вывѣтренной породы.

Тимоѳей, едва помня себя отъ ужаса, бросился на помощь къ женѣ. Она лежала близъ самаго Енисея, на галькѣ, полузасыпанная, неподвижная. Пока мужикъ добрался къ ней черезъ сыпучую дыру, которую сдѣлалъ въ тропинкѣ обвалъ, прошло довольно времени. Блѣдная синева лица, оскалъ зубовъ и лужа крови вокругъ холодѣющаго тѣла выразительно сказали Тимоѳею, что онъ овдовѣлъ.

Тимоѳею нисколько не жалъ было Ульяны, но онъ былъ потрясенъ внезапностью катастрофы и, кромѣ того, струсилъ. Не покойницы струсилъ, но — что засудять. Мужикъ онъ былъ неглупый и сразу смекнулъ, что въ несчастный случай тутъ начальство плохо повѣритъ. О скверныхъ отношеніяхъ Тимоѳея съ женою было извѣстно далеко въ околоткѣ. Заглянулъ Тимоѳей въ лужицу, наплесканную Енисеемъ между галькою: вода показала ему курносое лицо, исковерканное смущеніемъ и страхомъ, а, что хуже всего, избитое и исцарапанное такъ усердно, что не у всякаго настоящаго убійцы бываетъ худо!

Одна надежда, что никто не видалъ. Кругомъ пустыня. До ближайшаго жилья — села Прощи — семь верстъ. Спустить Ульяну, хорошенько загрузивъ крупною галькою, въ Енисей, и концы въ воду. Но тутъ Тимоѳей сообразилъ, что Ульяна, прежде чѣмъ добраться отъ города до заимки, прошла рядъ селъ, въ которыхъ ее знали. Значитъ, извѣстно, что она у мужа находится. Значитъ, не сегодня — завтра узнается, что Ульяна пропала съ заимки не вѣсть куда. Значитъ, явится спросъ къ Тимоѳею: куда дѣвалъ жену? А Енисей — рѣка сумасшедшая: не груженое онъ грузитъ, а груженое разгружаетъ. Какихъ камней ни наверти на покойницу, это похороны не вѣрныя, — теченіе очень можетъ развязать трупъ и выбросить его гдѣ-нибудь на мель, въ протокѣ.

Покуда Тимоѳей горевалъ и раздумывалъ, къ заимкѣ, со стороны ближняго села, подходилъ человѣкъ. Былъ онъ богатырскаго роста, въ грубомъ пиджакѣ домотканнаго сукна, штаны засучены въ высокіе сапоги. Изъ-подъ московскаго картуза глядѣли глаза орлиные — суровые, смѣлые и зоркіе. Сивые усы, сивая борода. Звали этого человѣка… впрочемъ, все равно, какъ его звали, а кличка ему въ округѣ была Потапъ. Былъ онъ старый политическій ссыльный — бомбистъ, отбывшій долгую каторгу и поселеніе и потомъ брошенный подъ гласный надзоръ въ степное село. Жилъ на Прощѣ много лѣтъ, омужичился, сталъ хозяиномъ и, какъ часто бываетъ съ поднадзорными властнаго ума и характера, если они попадаютъ въ очень глухое захолустье, сдѣлался человѣкомъ, необходимымъ для крестьянства, — своего рода моральнымъ начальствомъ, которое иной разъ повліятельнѣе начальства короннаго. Тимоѳей зазрилъ Потапа издали на буграхъ.

Сперва испугался, потомъ обрадовался. Потапъ былъ какъ разъ человѣкъ, подходящій Тимоѳею для помощи и совѣта. Что Потапъ повѣрить ему и не подумаетъ, будто онъ убилъ Ульяну, Тимоѳей не сомнѣвался.

Потапъ повѣрилъ. Положеніе трупа, характеръ ушибовъ и ранъ на тѣлѣ Ульяны убѣдили старика, что Тимоѳей говоритъ правду. Сомнѣнія и страхи Тимоѳея онъ тоже понялъ очень хорошо. Безъ вины разорятъ и засудятъ.

— Прежде всего «это» надо зарыть.

Подняли мужчины мертвую Ульяну и перенесли ее на заимку, во дворъ. Тамъ Потапъ приказалъ Тимоѳею разметать огромную кучу назема и на расчищенномъ мѣстѣ рыть яму. Дѣлалось такъ за тѣмъ, что подъ наземомъ земля талая, рыхлая, и легче, скорѣе беретъ ее заступъ. Вѣдь по Енисею, и лѣтомъ, уже на аршинъ вглубь, почва промерзлая, что камень, хоть разбивай ее ломомъ и руби топоромъ. А стояло не лѣто уже, ранняя осень: дни бѣжали къ Покрову. Работали часа два. Къ вечеру тѣло Ульяны навсегда исчезло отъ глазъ міра сего въ глубокой ямѣ, плотно засыпанной пескомъ. Поверхъ песка мужчины снова навалили бугоръ назема.

— Теперь, — сказалъ Потапъ, — сядемъ да померекаемъ, какъ избывать бѣду твою дальше. Я такъ полагаю, Тимоѳей, что оставаться на заимкѣ тебѣ никакъ нельзя.

— Страшно, Потапъ Ильичъ, — сознался Тимоѳейю. — Хотя баба была самая лядащая и никакой вины моей въ ея смерти нѣту, а все же…

— Разумѣется. Кому пріятно жить одному въ пустынѣ и трупъ подъ ногами чувствовать? Но, помимо того, опасно, что родня, знакомцы, начальство вскорѣ хватятся твоей Ульяны, начнутъ ее искать. А передъ слѣдствіемъ и допросомъ, — я тебя знаю, — ты спасуешь… ну, и готовъ чорту баранъ: ни за что ни про что Сахалина хватишь… Надо тебѣ уѣхать, другъ любезный. Уѣзжай.

— Я бы съ радостью, Потапъ Ильичъ, только боязно: не подать бы на себя еще большаго подозрѣнія? Скажутъ люди: что за диковина? Пришла къ Тимоѳею жена и какъ въ воду канула, а самъ Тимоѳей ускакалъ не вѣсть куда, будто оглашенный? Это не иначе, что онъ ее извелъ да бѣжалъ…

— Да, — спокойно возразилъ Потапъ, — ты совершенно правъ. Бѣжать одному, безъ жены, я тебѣ не посовѣтую: прямая улика, — накроютъ. Но тебѣ слѣдуетъ не одному бѣжать, а именно вдвоемъ съ женою.

— То есть какъ же это съ женою, Потапъ Ильичъ?

— Такъ, съ женою, съ Ульяною.

— Позвольте, Потапъ Ильичь? Мнѣ невдомекъ. Ослышался я, что ли, или плохо васъ понялъ? А зарывали-то мы: съ вами сейчасъ кого же?

— Ульяну зарывали.

— Ну?

— Чудакъ! Ульяну зарыли, а паспортъ отъ ея, небось, цѣлъ остался? Нешто не знаешь, что на Руси человѣкъ состоитъ изъ души, тѣла и паспорта? Теперь, — покуда не станетъ извѣстно, что Ульяны твоей больше нѣтъ на свѣтѣ, которой женщинѣ ты дашь паспортъ Ульяны, та и будетъ Ульяною… Понялъ?

— Однако понялъ, — протяжно сказалъ Тимоѳей.

— Покуда ты наземъ ворочалъ, я твое дѣло обмозговалъ. Слушай: тебѣ совсѣмъ не «бѣжать» надо, а просто уѣхать, открыто уѣхать, у всѣхъ на вѣсти, ну, въ Красноярскъ, что ли, скажись, будто за покупками. И дамъ я тебѣ въ попутчицы одну женщину, то есть дѣвушку. Она изъ нашихъ, политическихъ, только въ политику-то совсѣмъ не по характеру своему попала, а больше какъ куръ во щи. Тоскуетъ здѣсь ужасно, а сослана на пять лѣтъ. Человѣкъ хорошій, но воли большой въ себѣ не имѣетъ, страдать и терпѣть не охоча, да и не понимаетъ хорошо-то, за что терпитъ. Вообще лишняя она здѣсь. Я давно уже порѣшилъ устроить ей побѣгъ при первой же возможности. И если ты согласишься, то счастливѣе случая найти нельзя. По примѣтамъ она съ Ульяною сходится. Ты ее знаешь: это — Лиза Басова. Моложе покойницы немножко, да это пустяки, сойдетъ. Вся твоя обязанность стало быть, сводится къ тому, что ты увезешь ее изъ нашихъ мѣстъ, какъ будто бы свою жену, и доставишь, куда мы тебѣ назначимъ. А затѣмъ, пожалуй, хоть и домой возвращайся, на заимку. Скажешь людямъ, что жена поступила служить къ господамъ, на мѣсто, въ Красноярскѣ или Томскѣ. Можно, пожалуй, и паспортъ ея тамъ прописать. А то просто жалуйся, что, молъ, запила, бросила меня въ губерніи… Всѣ знаютъ, какая шалая и непостоянная была твоя Ульяна. И если ты все это исполнишь, то не только спасешь себя отъ всякой опасности, но еще и доброе дѣло сдѣлаешь и заработаешь рублей пятьдесятъ, даже сто. У Лизы есть маленькія деньжонки, да и я согласенъ помочь. И заранѣе говорю тебѣ: этой твоей услуги я, пока буду живъ, тебѣ не забуду.

Тимоѳей очень задумался. Планъ Потапа казался ему простъ и ясенъ. Если и было что трудное къ выполненію, то развѣ вначалѣ: какъ провезти Лизу Басову подъ именемъ Ульяны по тѣмъ деревнямъ и селамъ, гдѣ Ульяну знаютъ въ лицо? Но, сообразивъ разстояніе и свои знакомства, Тимоѳей высчиталъ, что послѣдній пунктъ по тракту, опасный ему въ этомъ отношеніи, находится верстахъ въ 50, — станокъ Кошмино: у Ульяны была выдадена туда замужъ старшая сестра. Дальше Кошмина Ульяна никогда не бывала. На доброй парѣ сытыхъ сибирскихъ степныхъ коньковъ Тимоѳей разсчитывалъ сдѣлать этотъ перегонъ въ ночное время, выѣхать съ вечера, покормить коней «на степу», въ дорогѣ, и такъ приноровить, чтобы къ свѣту очутиться уже далеко за Кошминымъ.

— Если опозднимся, ободняетъ, то дамъ крюку по степи, объѣду Кошмино стороною… Ничего! можно! Вотъ только, Потапъ Ильичъ, не было бы за вашей барышнею погони отъ начальства?

— За три дня я тебѣ ручаюсь, что не будетъ, можетъ-быть, и четыре и всѣ пять дней, даже недѣля пройдетъ, покуда ея хватятся. Это-то намъ устроить всего легче. И сами цѣлы будемъ и добрыхъ людей не подведемъ. А за пять денъ вы будете уже верстахъ въ пятистахъ, если не больше. Да, разъ всѣмъ будетъ извѣстно, что ты уѣхалъ со своею женою, какое же у кого можетъ быть на тебя подозрѣніе?

Въ такихъ соображеніяхъ и переговорахъ провели они — Потапъ съ Тимееемъ — цѣлую ночь, а наутро окончательно ударили по рукамъ, рѣшились и принялись дѣйствовать.

Побѣгу Лизы Басовой было назначено быть трое сутокъ спустя. За это время Тимоѳей нарочно то и дѣло показывался на Прощѣ всѣмъ, въ томъ числѣ и помощнику станового, говорилъ о своей скорой поѣздкѣ въ Красноярскъ, будто хозяинъ-купецъ вызываетъ къ себѣ по торговому дѣлу, разсказывалъ, что жена къ нему возвратилась, и жаловался, что никакого терпѣнія съ нею не стаетъ, — такъ безобразно пьетъ и буянитъ.

— Одное оставить невозможно: боюсь, заимку сожжеть. Мнѣ передъ отъѣздомъ хлопотъ, заботъ выше головы, а отлучиться отъ дома не смѣю. Спасибо Потапу, что заходитъ присмотрѣть. Только въ то время я и свободенъ.

— Ты бы ее, однако, полѣчилъ? — совѣтовали ему.

— И то въ Красноярскъ съ собою везу, — лѣкарь тамъ, сказываютъ, чудотворный проявился, хорошо пользуетъ отъ запоя травами. Хотя большой надежды не имѣю, однако, авось! Этакая обуза и убытокъ, а, нечего дѣлать, везу. Да и все равно: какъ ее, проклятую, одное дома оставить? Она заимку сожжетъ.

Нѣкоторыя любопытныя кумушки сунулись было на заимку посмотрѣть, какъ пьетъ и безобразитъ Тимоѳеева молодуха, но наткнулись тамъ на сумрачную и грозную фигуру Потапа, который вытурилъ ихъ безъ церемоніи:

— Нечего, нечего хвосты трепать, о чужомъ срамѣ любопытствовать. Когда вытрезвимъ Ульяну, тогда милости прошу, а представленій дѣлать изъ пьянаго человѣка не позволю: стыдно вамъ, тетки.

Потапа боялись, — кумушки ушли, не солоно хлебавъ, а легенда о безпросыпномъ запоѣ Ульяны еще болѣе окрѣпла, выросла и покатилась отъ хаты къ хатѣ.

Что касается Лизы Басовой, ея побѣгъ былъ обставленъ очень просто. Въ назначенный день она обратилась къ помощнику станового съ просьбою объ отлучкѣ на три дня въ сосѣднее село, верстъ за восемнадцать, къ знакомой попадьѣ. Отлучки эти разрѣшались ей уже не разъ, — у полиціи Басова была на счету «смирной» и выигрывала тѣмъ маленькія поблажки. Да и вообще ссылка въ сибирскомъ селѣ только скучна ужасно и для людей, не имѣющихъ своихъ средствъ, голодна; въ разсужденіи же общаго «прижима» она, пожалуй, легче городской: начальства меньше и калибромъ оно мельче. Помощникъ станового совершенно спокойно разрѣшилъ Басовой навѣстить попадью, а Басова, тоже совершенно спокойно, отойдя версты двѣ за паскотину, спустилась въ балку, гдѣ ждалъ ее Потапъ, съ платьемъ, которое должно было превратить Лизу въ Ульяну. Платье Лизы Потапъ зарылъ тутъ же въ балкѣ и камнемъ завалилъ. Падали сумерки, когда, окруживъ село по степи, они вдвоемъ спустились къ Тимоѳевой заимкѣ. А полчаса спустя затарахтѣла по тракту кибитка, унося двоихъ путниковъ. Проѣхать пришлось черезъ все село, почти двухверстную Прощу, — на томъ настоялъ Потапъ. Слыша грохотъ колесъ, глядѣли люди въ окна и говорили:

— Тимоѳей въ губернію покатилъ: жену отъ пьянства лѣчить. Ишь, шельма, до чего себя довела: даже сидѣть въ кибиткѣ не можетъ, колодою лежитъ. Ай-ай-ай! Однако и бабы же пошли нонѣ.

Помощникъ станового тоже смотрѣлъ въ окно и тоже жалѣлъ Тимоѳея и ругательски ругалъ его пьяницу-жену.

Лиза Басова кончила свою ссылку!

II

Лиза Басова, такъ романически бѣжавшая изъ ссылки въ селѣ Прощѣ, — правъ былъ Потапъ, — попала въ революцію, дѣйствительно, «какъ куръ во щи», — совсѣмъ нечаянно и, пожалуй, что почти не ко двору. Была она москвичка (не городская, — изъ уѣзда), происходила изъ духовнаго званія, училась въ московскомъ Филаретовскомъ училищѣ, курса не кончила, по непріятностямъ съ начальницею, и семнадцати лѣтъ поступила продавщицею въ игрушечный магазинъ. Въ качествѣ сироты, жила у тетеньки, которая весьма строго наблюдала за ея нравственностью, но обращалась съ нею, почти какъ съ прислугою. Да и приходилось, въ самомъ дѣлѣ, помогать прислугѣ. Тетенька держала на Бронной студенческія меблированныя комнаты съ столовкою, пансіонеры къ ней валили валомъ, потому что дама была довольно добросовѣстная: кормила дешево и почти съѣдобно. Со студенчествомъ весело, — Лиза своею полу-прислужническою ролью не тяготилась. Дѣло у тетеньки процвѣтало и росло, а сама тетенька старѣла и болѣла. Лизѣ пришлось бросить магазинъ и превратиться въ экономку меблированныхъ комнатъ. Окруженная студентами, она ловила отъ нихъ кое какія «идеи времени», но, правду сказать, была слишкомъ неразвита, чтобы ихъ сознательно усвоить, а развиваться было некогда: съ утра до вечера кипѣла въ хозяйствѣ, какъ въ котлѣ. Изъ себя дѣвушка была не то, чтобы ужъ очень красивая, но — пресимпатичной миловидности, рослая, статная, дышащая здоровьемъ и силою. Темпераментомъ природа наградила ее холоднымъ, къ влюбчивости не расположеннымъ, а для дружбы и товарищества весьма приспособленнымъ. Поэтому студенчество очень уважало и любило Лизу Басову, несмотря на ея простоту и почти темноту, и даже ревниво берегло ее отъ черезчуръ предпріимчивыхъ «развивателей». Такимъ образомъ, досуществовала Лиза Басова до двадцать второго года жизни, не выйдя замужъ и не имѣвъ романа, — просто «добрымъ товарищемъ» и «хорошею дѣвкою». Съ своей стороны, она почти суевѣрно обожала студенчество, какъ нѣкую высшую силу, инстинктивно, именно только за то уже, что оно — студенчество; и не понимала, но глубоко уважала на вѣру рѣшительно всякую «революцію», потому что огромное большинство студенчества, у нея квартирующаго и столующагося, было революціонно. Она знала кое-что по слуху — напримѣръ, что у однихъ — «пролетаріи всѣхъ странъ, соединяйтесь», а у другихъ — «въ борьбѣ обрѣтешь ты право свое». Какая разница между тѣми и другими, это оставалось выше пониманія Лизы, но она одинаково сочувствовала тѣмъ и другимъ, трепетала за тѣхъ и другихъ, вмѣстѣ съ тѣми и другими ненавидѣла полицію, опасалась и подозрѣвала шпіоновъ а, въ случаѣ надобности, очень могла за тѣхъ и другихъ собою пожертвовать. Ну, и случай представился. Былъ обыскъ въ меблированныхъ комнатахъ, искали шрифтъ и ничего не нашли. Присутствуя при обыскѣ, за хозяйку, Лиза Басова замѣтила скромный тючокъ, до котораго полицейское вниманіе еще не достигло. Она хорошо знала, что тючокъ — съ только что отпечатанными прокламаціями болѣе, чѣмъ энергическаго призыва. Тогда Лиза Басова тючокъ очень ловко скрыла и вынесла въ прачечную. Жандармы удалились съ пустыми руками, забравъ на всякій случай двухъ обысканныхъ студентовъ. Но на завтра они возвратились уже за Лизой Басовой: номерная горничная подмѣтила ея продѣлку и нашла выгоднымъ донести. Въ тюрьмѣ Басова вела себя опять-таки не героинею какою-нибудь, но съ достоинствомъ, «хорошею дѣвкою»: никому ни словомъ не повредила, ни въ чемъ не обмолвилась, а, не надѣясь на свою изворотливость, больше отмалчивалась: знать не знаю, вѣдать не вѣдаю. Арестованные студенты, искренно жалѣя Лизу, усердно и постоянно заявляли на допросахъ, что Басова въ ихъ дѣлѣ — не при чемъ, человѣкъ не партійный, и ровно ничего революціоннаго мы ей не открывали и не довѣряли. Мудрое начальство и само видѣло съ ясностью, что треплетъ совсѣмъ непричастнаго человѣка, но, — за молчанку, въ которой «упорствовала» Басова, — распорядилось съ дѣвушкою такъ сурово, какъ только имѣло возможность «по закону»: швырнуло ее въ порядкѣ административной ссылки въ Восточную Сибирь, на Енисей, въ Прощу. Потапъ немножко слукавилъ, когда увѣрялъ Тимоѳея, что ему хочется сбыть Басову изъ Прощи только потому лишь, что дѣвушка очень тоскуетъ. Что Лиза умирала въ Прощѣ отъ тоски по Россіи, — это правда, но кто же не тоскуетъ въ административной ссылкѣ? А бѣгутъ, однако, весьма рѣдкіе. Больше того, еще недавно было время, когда подобные побѣги, тѣмъ болѣе отъ опредѣленнаго срока, считались въ ссыльной средѣ почти неприличными и вредными, потому что отзывались на остающихся товарищахъ лишеніемъ льготъ по свободному жительству и разными мстительными притѣсненіями «по закону». Я испыталъ это на самомъ себѣ. Въ Минусинскѣ я очень дружилъ съ мѣстными татарами. Они два раза предлагали мнѣ выкрасть меня и переправить, черезъ Саяны, въ Китай.

— Только скажи — самъ не услышишь; какъ очутишься въ Сойотіи.

Соблазнъ былъ огромный, а риска почти никакого. Но — посовѣтовался я съ однимъ милымъ человѣкомъ, другомъ всѣхъ политическихъ, и отказался.

— Потому что, — говоритъ, — пять, лѣтъ ссылки не такой ужъ безнадежный срокъ, чтобы его не вытерпѣть. Тѣмъ болѣе, что средства у васъ есть, живете сыто. А если вы сбѣжите, то мѣстныя власти получатъ еще небывалую нахлобучку отъ верхняго начальства: вы вѣдь человѣкъ нашумѣвшій на особомъ положеніи. И нахлобучка эта цѣликомъ выместится на остальныхъ политическихъ, изъ нихъ здѣсь тогда послѣднюю кровь выпьютъ.

Такимъ образомъ, если срочный ссыльный бѣжитъ, то обыкновенно не для личнаго благополучія, а вытребованный «дѣломъ». Дѣло было дано и Лизѣ Басовой. Оно висѣло у нея на шеѣ, вмѣстѣ съ крестомъ и образками (это ужъ на случай обыска, для полнаго грима «мѣщанки Ульяны Курлянковой»), зашитое въ ладонку, въ видѣ бумажки, мелко исписанной цифровымъ шрифтомъ. Бумажку Лиза должна была передать товарищу въ маленькомъ уѣздномъ городкѣ Пермской губерніи. Съ товарищемъ этимъ она была незнакома, и, что въ бумажкѣ значилось, было ей неизвѣстно. Посылъ свой Потапу давно хотѣлось отправить, но не имѣлось подходящаго гонца. Въ Лизѣ Басовой онъ угадалъ одну изъ тѣхъ пассивно-рѣшительныхъ женскихъ натуръ, которыя созданы для революціонной дисциплины, съ неразсуждающею исполнительностью, способною доходить до самопожертвованій почти баснословныхъ. Въ концѣ семидесятыхъ годовъ былъ случай, что подобная «рядовая» революціи, командированная Желябовымъ изъ Петербурга въ Москву, по пріѣздѣ — ночью въ гостиницѣ — была застигнута преждевременными родами, на восьмомъ мѣсяцѣ беременности. Она имѣла геройство выдержать ужаснѣйшія боли, даже не пикнувъ, такъ что и ближніе сосѣди ничего не слыхали и не подозрѣвали. Ребенокъ родился мертвый. Женщина уничтожила трупикъ въ печкѣ, прибрала и вычистила свой номеръ, а поутру, какъ ни въ чемъ не бывало, поѣхала шнырять по порученію, безконечно трясясь по ужаснымъ московскимъ мостовымъ и конкамъ. Исполнила, что велѣно, и въ тотъ же день отбыла обратно въ Петербургъ. И только тутъ уже, окончивъ миссію и давъ по ней отчетъ, свалилась, полумертвая, и выдержала долгую, тяжкую болѣзнь.

Тимоѳей Курлянковъ и Лиза Басова находились въ пути уже седьмой день. Такъ какъ они передвигались не перекладными, а собственною Тимоѳеевой парочкою, то отдалялись отъ Прощи гораздо медленнѣе, чѣмъ могли бы, но Тимоѳей почиталъ, что такъ вѣрнѣе. Вопросами о возможности погони, ареста и непріятныхъ встрѣчъ бѣглецы волновались только въ первый день, который — покуда не смерклось — Лиза сплошь пролежала въ кибиткѣ ничкомъ, притворяясь спящею или пьяною. Но вотъ переѣхали они Енисей, очутились въ другомъ округѣ, степь перемѣнила названіе, — бѣглецы пріободрились: сзади выиграно большое разстояніе, впереди — никакой опасности, значитъ, поѣзжай, не поторапливай, понапрасну коней не мучь! Тѣмъ не менѣе, къ седьмому дню странствія кони сильно сморились и обили копыта. Тимоѳей рѣшилъ вымѣнять ихъ на первомъ же базарѣ, который будетъ по пути, хотя бы и съ малою приплатою, на свѣжую животину. Въ Россіи мѣна конемъ, продажа или покупка лошади для крестьянина — жизненный вопросъ первой важности, а въ степной Сибири конь — это своего рода живой денежный знакъ, четвероногая, ходячая, если не изъ рукъ въ руки, то со двора во дворъ, оборотная монета. На третій день Тимоѳей оставилъ красноярскій трактъ и свернулъ на западъ, взявъ новую степную дорогу — «на Рассею».

Ѣхать день за днемъ, осеннею степью, уставленною могильниками исчезнувшихъ народовъ, которыхъ и имена-то исторія забыла, — невеселое занятіе. Встрѣчниковъ путники имѣли врядъ ли двухъ или трехъ, считая отъ станка къ станку, на разстояніи тридцати и болѣе верстъ, а то и совсѣмъ никого. Лиза отъ скуки старалась, какъ можно больше, спать и засыпалась до одурѣнія. Проснется: пара коней труситъ мелкою рысцою, бубенцы звенятъ, будто мѣдныя собачки лаютъ, мѣрно и жалобно, сѣрое небо, сѣрая степь и каменные круги могильниковъ на горизонтѣ. Стоило просыпаться! Только и развлеченія, что паромы черезъ могучія степныя рѣки, самоваръ да заѣдки на станкахъ у «дружковъ» и ночлеги въ неопрятныхъ избахъ, съ любопытными хозяйками, дымящими керосиновыми лампочками и угарными печами. Тимоѳеемъ Лиза была очень довольна. Потапъ не ошибся, поручивъ ему дѣвушку. Мужикъ оказался вѣжливый, «знающій свое мѣсто», услужливый, не наянливый. Былъ отъ природы не глупъ и, за сорокъ пятъ лѣтъ жизни, повидалъ и узналъ не мало любопытнаго, какъ всякій работящій и торговый сибирскій человѣкъ. Долгое путешествіе на лошадяхъ вдвоемъ, мужчины и женщины, — дѣло фамильярное, особенно въ условіяхъ, если они должны слыть за мужа и жену и выдерживать эти роли предъ чужими людьми. Развивается невольное общеніе, устанавливается извѣстная короткость, упраздняются или сокращаются разные мелкіе физіологическіе секреты и условныя лжи быта. Такимъ сближеніемъ недолго злоупотребить, не мудрено въ немъ зазнаться мужчинѣ, особенно, когда онъ сознаетъ, что женщина — вся въ его рукахъ и кругомъ отъ него зависитъ. Но Лиза не могла нахвалиться скромностью и почтительностью своего фиктивнаго «супруга». Съ самаго начала пути было рѣшено между ними, — во избѣжаніе обмолвокъ предъ посторонними, — говорить другъ другу «ты» даже и наединѣ, и совершенно позабыть, что Лиза — Елизавета Прокофьевна, а не Ульяна Дмитріевна. На станкахъ, ночлегахъ и при дорожныхъ встрѣчахъ Лиза играла свою нетрудную роль молодой городской мѣщанки очень удовлетворительно. Пьяницею ей уже не надо было притворяться, какъ скоро они покинули кругъ «своихъ мѣстъ».

— Эхъ, сударыня! — съ искренностью говорилъ ей Тимоѳей. — Кабы Ульяна и впрямь была на тебя похожа, то не радовался бы я теперь тому, что она въ землю легла.

На ночлегахъ онъ очень искусно и деликатно покидалъ «жену» свою въ хатѣ съ хозяйскими бабами, а самъ удалялся спать въ кибитку, отговариваясь, будто не любитъ ночевать въ теплѣ. Осень, на его счастье, стояла погожая и еще безъ морозовъ.

Къ концу недѣли дорога изрядно изломала и коней, и путниковъ. Чувствуя себя въ совершенной безопасности, они рѣшили передохнуть день-другой, чтобы ѣхать дальше со свѣжими силами и на свѣжихъ выменянныхъ коняхъ. Впереди было огромное торговое село, Дагна. Въѣхавъ въ него, какъ разъ на самый Покровъ, путешественники застали и базарный день, и престольный праздникъ.

Кому не извѣстно, что «батюшка Покровь» — всероссійская годовая эра крестьянскихъ свадебъ? Но мало кому «въ Россіи» извѣстно, что такое сибирская крестьянская свадьба въ хлѣбныхъ округахъ подъсаянскихъ и подъалтайскихъ благодатныхъ степей. Вѣрнѣе, впрочемъ, сказать надо, чѣмъ была тамъ крестьянская свадьба и была еще очень недавно, лѣтъ десять тому назадъ, къ какой именно давности и относится странствіе Лизы Басовой. Въ настоящее время обѣднѣніе коснулось и этихъ молочныхъ рѣкъ съ кисельными берегами — Минусинскаго, Абаканскаго, Кузнецкаго края. Неурожай, переселенчество, земельныя ограниченія заставили пооскудѣвшихъ чалдоновъ укротить размахъ стариннаго веселья. И все же, даже и теперь, въ хлѣбные годы, это — былинный пиръ на весь міръ, продолжающійся не менѣе недѣли воистину гомерическимъ разгуломъ, съ непросыпными попойками. Плохая крестьянская свадьба въ Кузнецкомъ округѣ обходится въ 400 руб., средняя — въ 1.000 руб., порядочная — въ 1.400, богатая, о которой потомъ цѣлый годъ молва гуломъ идетъ по степямъ, — до 4.000 руб! И, собственно, свадебные, прямые расходы составляютъ не болѣе 10—20 % этихъ суммъ: остальное пропивается. На каждаго гостя своего — поѣзжанина — хозяинъ отпускаетъ не менѣе 1½ бутылки водки въ день, на каждую гостью — не менѣе ½ бутылки, не считая «прочаго». Разорительность свадебнаго обычая и пьяная утомительность его настолько велики, что даже чалдоны-толстосумы кряхтятъ подъ ихъ тяжестью, да и народъ совсѣмъ дурѣетъ отъ гулянки. Одинъ сельскій богатей подъ Красноярскомъ думалъ выдавать дочь замужъ послѣ Покрова. Вдругъ является къ нему депутація односельчанъ.

— Батюшка, Иннокентій Ѳомичъ, не будетъ ли твоей къ намъ милости — отложить свадебку на зимній мясоѣдъ?

— А вамъ что?

— Да, кромѣ твоей, три свадьбы у насъ на селѣ…

— Ну?

— Не выдержимъ, однако, сопьемся.

Тамъ, гдѣ предвидится рядъ богатыхъ свадебъ, хозяева уговариваются объ ихъ срокахъ и очереди, чтобы не совпадали. Это создаетъ, на срокъ мясоѣда, своего рода заколдованный свадебный кругъ, попавъ въ который, не легко выкрутиться. Сибиряки вообще мало стѣсняются разстояніемъ: сдѣлать сотню, другую, третью на лошадяхъ — у нихъ и путешествіемъ не почитается, — дѣловая или увеселительная поѣздка. На богатыя и многообѣщающія свадьбы гости приглашаются и сами пріѣзжаютъ иногда изъ-за пятисотъ, даже изъ-за тысячи верстъ. Присутствіе такихъ рѣдкихъ и издалека гостей, конечно, затягиваетъ срокъ и усиливаетъ напряженіе свадебнаго разгула. Пріѣдетъ человѣкъ кутнуть на одной свадьбѣ, а гуляетъ на трехъ, четырехъ и больше. Есть любители кружить по свадьбамъ, которые въ томъ и проводятъ осенній и зимній мясоѣды, что катаются отъ села къ селу, со свадьбы на свадьбу на телѣгахъ или саняхъ, обвѣшанныхъ цвѣтными платками, и пьянствуютъ изо дня въ день на чужой счетъ. Но есть и несчастные, которые порабощаются той же участи совсѣмъ не по своему доброму желанію, а потому, что они — почетные гости, уважаемые люди, и отпроситься или бѣжать отъ кошмарныхъ пировъ этихъ для нихъ значитъ жестоко оскорбить хозяевъ и нажить себѣ злопамятныхъ враговъ на всю жизнь. И, наконецъ, весьма многіе сибиряки, вполнѣ искренно ругавшіе и проклинавшіе безобразіе свадебнаго обычая, признавались мнѣ, однако, что есть въ его пьяномъ, длительномъ вихрѣ своеобразная затягивающая сила: создается въ цѣлой группѣ людей то, что на юридическомъ языкѣ называется «привычкою къ праздной и порочной жизни», будто какой-то стихійный и массовый запой. Декадентъ назвалъ бы это «оргіазмомъ», а я думаю, что дѣло просто въ хроническомъ алкогольномъ отравленіи.

Едва въѣхали въ село Дагну, Тимоѳей былъ окликнутъ рослымъ мужикомъ, наряднымъ, какъ купецъ, и здорово выпившимъ. Сперва путники струсили было, но, вглядѣвшись, Тимоѳей призналъ въ мужикѣ мелкаго золотопромышленника Миронова, съ которымъ вмѣстѣ «старательствовалъ» когда-то за Байкаломъ. Тому прошло уже лѣтъ пятнадцать, съ тѣхъ поръ товарищи не видались и вѣстей другъ о другѣ не имѣли. Ульяны Мироновъ не видывалъ и, что была или есть такая на свѣтѣ, не знавалъ. Слѣдовательно, опасности отъ него Лизѣ не предвидѣлось. Обрадовался старому товарищу Мироновъ, настоялъ, чтобы заѣзжали къ нему во дворъ, и — какъ ты хошь, что ты хошь, однако, ты у меня погости.

Напрасно Тимоѳей и Лиза настаивали и отговаривались, что нельзя — очень спѣшатъ, и далеко еще имъ путь держать: на самый Барнаулъ. Мироновъ только кланялся въ поясъ, да повторялъ умиленнымъ басомъ:

— Не обезсудь! Уважь! Погости. Ужъ такъ мы тебѣ рады, такъ тебѣ рады. Господи! Я тебя, можетъ-быть, сколько годовъ въ мертвыхъ почиталъ?! Однако, вдругъ вижу: ѣдетъ. И — супружница съ нимъ. Ахъ, ты! Ахъ, ты!.. Не обезсудь! Уважь! Погости!

— Душою бы рады, Василій Миронычъ, но поспѣшаемъ въ Барнаулъ.

— Что тебѣ въ Барнаулѣ дѣлать? Барнаулъ такъ Барнауломъ и останется, съ мѣста не уйдетъ. У меня погости! Ты, другъ, посмотри, какъ живу, чаша полная! Царю завидно!.. Господи! Небось, дружками были, камратами звались, изъ одного котла кашу ѣли, изъ одной бутылки спиртъ глотали. Чтобы все вмѣстѣ, значитъ, и на землѣ и подъ землею. И вдругъ, однако, вижу: ѣдетъ!.. И супружницу съ собою везетъ, — экую добылъ кралю писаную. Ахъ, ты! Ахъ, ты!.. Какъ же намъ съ тобою, по всему этому случаю, теперь не выпить? Тимоѳей Степановичъ! Ульяна Митревна! Уважь! Погости!

Онъ кланялся самъ, заставлялъ кланяться жену, дѣтей, работницу, работника.

— Что же, Ульяна Митревна? — нерѣшительно обратился Тимоѳей къ «женѣ». — Вѣдь мы все равно хотѣли на день-другой себѣ роздыхъ дать. Такъ лучше, можетъ, и впрямь погостить у Василія Мироновича, ничѣмъ у чужихъ людей?

Лиза помолчала, подумала. Она чувствовала себя страшно усталою съ дороги. Всѣ кости болѣли.

— Хорошо, я согласна. Ваши гости, Василій Мироновичъ, только ужъ — заранѣе уговоръ, хозяюшке милый: больше трехъ денъ вы насъ у себя не задерживайте.

— Ульяна Митревна! Сударыня ты моя! — возопилъ Мироновъ. — О чемъ твои ко мнѣ слова? Напрасныя твои ко мнѣ слова! Да ты только проживи у насъ три дня то, — такъ ты и Барнаулъ свой и все на свѣтѣ забудешь, съ нами не разстанешься. Вотъ какіе мы люди, сударыня моя!.. Опять же теперь свадьба у насъ наладилась: однако, племянницу изъ своего дома выдаю за хорошаго молодца: купецъ-парень! — въ Плющу, село, за нами будетъ сорокъ верстъ, слыхали, аль нѣтъ? Какъ же мнѣ, сударыня, теперь возможно тебя, хотя бы и въ Барнаулъ, отпустить? Ты у меня на свадьбѣ первый человѣкъ будешь. Уважь! Погости! Не обезсудь!..

Такимъ-то манеромъ попали наши путники въ сибирскій свадебный смерчъ. И началъ онъ ихъ съ того дня шатать и мотать — отъ Василія Миронова къ Мирону Васильеву, изъ Дагны въ Плющу, изъ Плющи въ Дагну. И, благодаря тому, что вся Дагна видѣла, какъ высоко чтитъ и цѣнитъ Тимоѳея Курлянкова и супругу его, Ульяну Митревну, Василій Мироновъ, первый на Дагнѣ, а, пожалуй, что и на всей прилегающей округѣ, человѣкъ, — только и слышали теперь путники со всѣхъ сторонъ, что: