Последняя воля

Действующие лица

, вдова недавно умершего помещика Бориса Николаевича Вешневодского;

, его старший брат.

, земский врач;

, управляющий имением Бориса Вешневодского.

, его жена.

Прислуга в доме Бориса Вешневодского:

, лакей.

, горничная.

, камердинер Леонтия Николаевича.

Действие первое

Столовая. В левой стене на первом плане стеклянная дверь, на втором окно на балкон, в сад. Парусиновые шторы. Прямо две двери: за той, что полевее, библиотека, за дверью поправее — передняя:

Дальше идет обширный кабинет с окнами против зрителя и довольно комфортабельной обстановкой. В передней вешалки, на которых мужские пальто и фуражки. В правой стене дверь, запертая на замок с ключом. Посредине стол. Над ним спускается лампа. Прямо буфетный шкаф. Вдоль правой стены диван и при нем столик с прибором для сигар.

Все ставни закрыты снаружи. Свет только что пробивается через щели и полосами ложится по комнате. Лампа над столом спущена, и стекло на ней почернело от копоти. На столе остатки ужина на два прибора. Один из ломберных столов, что ближе к публике, раскрыт. На нем две догоревшие свечи, по углам разбросанные карты, мелки, два недопитых стакана чаю. Перед столом два стула. Раннее утро. На диване спит Герасим, парень лет 20 с лицом недалекого и простоватого лентяя Через переднюю дверь входит Ольга Фроловна, симпатичная, хотя немного хитроватая, но сердечная женщина лет 30. Энергичная хлопотунья не без апломба. Одета очень просто.

Что это? Неужели все еще спят? Вот безобразие! И со стола не прибрано, и карты разбросаны. Народец! (Хочет уходить, когда видит на диване Герасима.) Ван он где. (Стараясь не кричать.) Гараська! (Толкает его.) А Гараська! Слышишь ты!

А?.. Кто тут?

Проснись ты, бесстыдник! Чего ты в столовой развалился?

Мм… Это вы, Ольга Фроловна?

Вставай скорей! Срамники. Восьмой час, а они спят. То-то гляжу, что все ставни позакрыты. Распустила вас Пелагея Афанасьевна. Ты что ж это ужина не прибрал? (Поднимает лампу и вообще убирает кое-что.) Вот и оставляй на вас дом. Пока не ткнешь кулаком — не двинетесь с места. Поди открой ставни. Где Дунька? (Оборачивается и видит, что Герасим опять спит.) Гараська! Да проснись ты, христа ради! Вот горе!

Мм… Чего изволите?

Вставай, окаянный. Леонтий Николаевич поднимется — срам! Ни комнаты не прибраны, ни самовара нет.

Леонтий Николаич?

Ну да! Леонтий Николаич.

Леонтий Николаич ушел.

Куда ушел?

Куда ушел-то?.. Уехал.

Да куда уехал?

Куда уехал-то? С этим рыжебородым, с егерем своим. На болото поехал.

За дичью, что ли?

Известно, не за сеном.

«Известно, не за сеном»? Туда же, острит. А ты о чем думал? Отчего не прибрал, дубина этакая!

Да что вы, Ольга Фроловна? Что вы бранитесь? Барыня вы мне, что ли?

Ах, каналья! Погоди, вот я Ивану Иванычу пожалуюсь: он тебе покажет, что значит грубить.

Что в самом деле! «Отчего не прибрал»… Я начал да замаялся, не спамши-то. Ну и задремал маленько. Вон и тарелка на диване лежит. Так с ней и проспал.

Хорошо задремал, нечего cкaзать, грубиян.

Входит Хлыстиков справа через переднюю. На нем большие сапоги в пыли, полуофицерский вид. Лет 40 с лишком. Под башмаком у жены.

Вот-с! Не угодно ли полюбоваться на ваше безобразие: До двух часов в карты играете, а в доме беспорядки. Вот парень, бывало, в четыре часа уж на ногах, а теперь еле добудилась. Да еще грубит: «Что вы, говорит, барыня моя, что ли?»

Ты что же это? А?

Да я, Иван Иваныч…

Ты думаешь, барин помер, так ты можешь, задравши кверху тормашки, в потолок плевать? А? А если я тебя вместо жалования да за вихры оттаскаю, а? Согласен?

Да я уж докладывал…

Что ты докладывал?. Самовар готов? Kомнаты убраны? Сапоги вычищены? Ставни раскрыты?.. Брысь!..

Герасим вылетает

(Смеется.) Видишь, матушка? У меня с этим народом расправа коротка.

Тоже и взыскивать с них нельзя. Сами же господа подают хорошие примеры. Полунощники! До двух часов жарят в свой глупый пикет.

Дипломатия, матушка. Ты этого не понимаешь. (Присаживается к столу и крутит папиросу.)

Ах, скажите! Какой Бисмарк выискался. (Собирает карты, стаканы.)

Не Бисмарк, а умный человек. Ты пойми меня хорошенько. Ведь это мы с тобой полагаем, что имение достанется по завещанию Пелагее Афанасьевне. А вдруг Леонтию Николаичу? Значит, не мешает мне заручиться и его симпатией. Ну, вижу — ходит человек из угла в угол и насвистывает из «Травиаты». Ясное дело — скучает. Должен я предложить ему какое-нибудь развлечение?

Вы рады случаю. Вас хлебом не корми, только карты подай.

Совсем не то. А так я веду дело, что будет хозяином Леонтий Николаич, он меня не уволит. А будет Пелагея Афанасьевна, так и говорить нечего. Мы к ней ласковы, мальчугана ее теперь приютили. Другие бы важничали над ней, что она простая да без закона жила с Борисом Николаичем, а мы отнеслись к ее горю, как родные. Она это должна оценить. Так-то, матушка. Ты не забудь, что у нас пятеро пискунов в доме.

Это вы про детей забыли, а не я. Другой бы на вашем месте в четыре года состояние нажил, припас бы на черный день что-нибудь.

Другие, матушка, тоже и по Сибири путешествуют.

Да, который трус — тот всегда попадется.

Ну, что пустяки молоть! Подумаешь, какая храбрая. Эх, матушка!

Да что ты все — «матушка» да «матушка». Что я, попадья, что ли?

Да перестань ты пилить меня. Ишь угомона на тебя нет!

Ставни в кабинете открываются

Ты на молотьбе был?

Был, нашел все в порядке. Ну? Довольна мной? А теперь я чаю хочу. Ведь устал. Выпью стаканчиков пять да опять спать залягу — не выспался.

Входит Поля (довольно хорошенькая, лет 25, тон мягкий и приветливый) с зонтиком и цветком иммортели.

А! Ольга Фроловна! Как вам не грех! Что это вы сами прибираете у нас?

Вот беда! Руки не отвалятся. Здравствуйте, Поля!

Здравствуйте, Пелагея Афанасьевна! А я у вас Гараську пугнул. Помилуйте, спит до восьмого часа.

И не говорите. Совсем от рук отбились. Вы уж извините меня, что я вас ввожу в беспокойство. И сама-то все еще не могу в порядок прийти — где уж мне за людьми смотреть. Да уж вы бросьте, Ольга Фроловна. Не стыдите меня.

Что за стыд? Свои люди, нельзя без этого.

Вы чай-то пили?

Нет еще.

Так пойдемте к нам. Теперь и Колюша ваш, должно быть, встал.

Некогда мне. Леонтий Николаич вернется надо им кофий сготовить. За Колю, тоже не знаю, отплачу ли вам когда. Хотела бы я взять его к себе, да боюсь, как Леонтий Николаич посмотрят. Ребенок! Не понимает, начнет по-прежнему бегать по всем комнатам, а Леонтий Николаич могут обидеться.

Да пускай его поживет с нами. Там ему весело. Целая рота. Трубят да на барабанах лупят, что твой батальон.

Вчера про Бориса Николаича спрашивал.

Колюшка-то?

Да.

Голубчик мой! Вспоминает, значит?

Постепенно усаживаются у стола

Да, представьте, я так удивилась. Изумительные способности у мальчика. "Я, говорит, хоцю К Болисю Николаицю… " Я ему говорю: «Борис Николаич, говорю, уехал, далеко, говорю, уехал». А он мне, представьте: «Он, говорит, К бозеньке поехал?» Ну так я и обомлела. Откуда это у мальчика? Никто-таки ему не говорил ничего такого.

Миленький мой! Сумею ли я приготовить его, воспитать, как надо.

А вы теперь, поди, опять в саду на могиле были?

Да, спасибо вам, что велели цветочков посадить.

Спасибо-то спасибо, а напрасно вы часто ходите туда. Расстраиваете только себя.

Нет, напротив. Мне легче становится. Я ведь не убиваюсь. В привычку уж вошло. Как солнце встанет, точно кто меня толкнет. Поднялась тихонько да и пошла. А там хорошо. Чистенько да тихо кругом. Травка-то как умытая. За решеткой клен стоит, а в нем иволга гнездо себе свила. Я ее всегда разбужу. Зашуршит она ветками, улетит, а потом назад, да таково-то красиво свистит. Словно и утру она радуется и горе у нее какое на душе. Право. Как будто все она зовет кого, да дозваться не может. А потом горлинка заворкует. И странно! Никогда прежде я не обращала внимания. А теперь все мне кажется, что и она грустит о чем-то.

Это В вашем настроении понятно.

Нет, право! Вы послушайте когда-нибудь, Ольга Фроловна. Песенка у нее маленькая, а сколько в ней тоски.

Слыхала я, Поля. Птица как птица. Гурлы-гурлы, а ничего из этого не выходит.

А мне все по-своему кажется. Зимы вот я боюсь. Как подумаю, жутко станет. Останусь я в этом доме одна, а кругом мертво да холодно.

Да ведь, может быть, еще дом-то по завещанию не вам достанется?

Ах нет. Нет, мне, Евгений Михайлович говорил. У него ведь завещание Бориса Николаича.

Ну знаю.

И душеприказчик он.

Чего же он, скажите, пожалуйста, не вскрывает завещание? Мариновать его хочет, что ли?

Я этого не знаю, и самой мне, по правде сказать, странно. Пора бы, кажется. Да спрашивать-то мне неловко. Сами посудите. Была бы я женой Бориса Николаича — другое дело. А теперь меня всякий осудит. Ишь, мол, как она торопится. Только из-за этого завещания и жила с барином. А уж из-за того ли, вы сами знаете. Не один год вместе живем. (Смахнула слезу.)

Ну да что говорить!

Законная-то жена вон шесть лет живет без мужа и в ус себе не дует. Да еще, говорят, влюблена как кюшка в этого полковника, в Тулупьева-то.

Да, слыхала я, что ужасть как она его любит.

Пожалуй, теперь замуж выйдет за него.

Ну, а что же вам сказал Евгений Михайлович про дом?

Да вот… Когда это! Во вторник он был здесь? Да, во вторник заезжал к Леонтию Николаичу, а уж уходя, он ко мне зашел и успокаивал меня, чтоб я не думала, что Борис Николаич не позаботился о сыне. А совсем напротив. Не такой он был человек. А что и дом, и имение, и даже деньгами Борис Николаич отказал Колюшке.

Да что вы!

О! Да вы теперь у нас богачиха. (Тоже встал.)

Не я, Иван Иваныч. Мне ничего не надо. Я в богатстве никогда не жила да и жить не буду. А сын… Согласитесь — ему не легко будет на свете. Вы, чай, знаете, каково незаконным-то приходится. Всякий его смеет обидеть да матерью попрекнуть. Taк, по крайности он будет в независимости и для учения и для всего.

Ну, слава богу! Словно у меня камень с души свалился. А я, по совести сказать, боялась за вас, Поленька, так боялась. Помнишь, Ваня? Я и тебе высказывала. А вдруг, говорю, какая-нибудь несправедливость? Понимаете, Поленька? И подумать об этом не могла хладнокровно. Так бы и бросилась на них. Даже бы, кажется, все глаза выцарапала, а уж защитила бы вас. Помнишь, Ваня?

Как же! Господи! Раз даже она, понимаете, на меня… чуть было не вцепилась… Я как-то сказал… не помню, что уж я сказал, а она… (Путается.)

Ну что ты, Ванечка, сочиняешь. Когда ж это было, чтоб ты сказал какую-нибудь несправедливость? Да ты сам за Поленьку на дыбы становишься. Право! Расфуфырится за вас всегда так — ну, чистый петух.

Да уж спасибо вам, что не оставили меня.

Как вам не грех, Поленька. Ведь мы к вам, как родные, да лучше родных. Я не знаю, Ванечка, к кому из родных мы относимся лучше, чем к Поленьке.

Понятно! Вот еще! Наплевать нам на родных.

Однако, Ваня, ты собирался сейчас на мельницу ехать? (Мигает ему.)

На мельницу?! Ах да! Ну да, конечно. Мне надо опешить, а то, пожалуй… Как же! Конечно, на мельницу.

Все хлопочете. Вы бы хоть чаю выпили сначала.

Какой ему чай! Не знаете вы его, что ли?

Какой уж тут чай! Хлопот полон рот — не до чаю мне.

Даром только самовар ставить.

И одного стакана не допью.

Обыкновенно в шапке и чай пьет. Такой смешной!

Как же иначе! Одна нога в комнате, другая на беговых дрожках, третья на ниве… То бишь!..

Вот он уж о трех ногах оказался…

Зато Пелагея Афанасьевна улыбнулась, а мне только этого и надо. До свидания, Пелагея Афанасьевна. (Переходит к жене.)

Поля переходит направо.

Прощай, голубеночек, прощай, мой пупырышек. — И уж как же я рад за вас, Пелагея Афанасьевна! Да мы из вашего Колюшки такого молодца сделаем — хо-хо! Любо-дорого глядеть будет! Ну-с! An plaisir de vons revoir et an chagrin de vous guitter. Лечу! (Уходит.)

Ну, по-французски заговорил. Значит, уж земли под собой не слышит. На радостях он по-русски не говорит, такой смешной!

Кажется, Леонтий Николаич приехал!

Да, кто-то подъехал.

Заговорились мы. (Быстро прибирает.)

Да ничего, мы живо. У вас pyки-то золотые.

Хлыстиков и Герасим — за сценой.

Гараська, Гараська!

Здеся!

Поди прими вещи.

Кто еще там? Это не Леонтий Николаич.

Хлыстиков входит.

Пелагея Афанасьевна! Оля! (Входя.) Пелагея Афанасьевна!

Что это, Ваня, летишь, словно тебя ошпарили?

Юлия Павловна приехала!

Какая Юлия Павловна?

Жена покойного Бориса Николаевича.

Что?!

Ай, батюшки!

С Евгений Михайлычем. Сейчас пошли на могилу. Он хотел предупредить, да не успел. Получил от нее телеграмму сегодня уж и поехал навстречу.

Приехала! Зачем она приехала? Что ей надо?

Ну вот! Чего ж вы испугались? Съест она вас, что ли?

У меня самой, Ванечка, подколенки трясутся.

Так то ты. Ты когда почтальона увидишь, так у тебя подколенки трясутся.

Да ведь кто приехал-то! Бывало, дни и ночи думала об ней: какая такая, за что Борис Николаевич так любил ее прежде? Чем она ему столько горя принесла? Чего-чего, бывало, не передумаю. С портрета ее глаз не сводила по целым часам. А теперь вот, когда вовсе позабыла про нее, она возьми да и приехала.

Ну, да уж приехала — не прогоните.

Не к добру это, верьте мне — не к добру.

Ну, да уж там разберем. Спрячьте цветок-то, Пелагея Афанасьевна, не надо, чтобы она так сразу и узнала, что… Она говорит, и мне телеграмму послала. Не забросила ли ты куда-нибудь, Люлюша?

Никакой я телеграммы не видала. Боюсь я этих телеграмм, как огня.

А Гapacька, черт! До сих пор ставни не открыл.

Герасим, кучер и Дуня вносят в переднюю чемоданы и картонки.

Ты что до сих пор ставни не открыл?

Да я только было…

«Только было». У тебя все только было. Ставьте пока тут вещи… (В передней.) Сами еще не знаем, куда их нести.

Ставни балкона открываются.

Вон идут.

Через балкон входят Юлия Павловна, Торопец, и за ними в дверях останавливается нарочный.

Юлия Павловна — красивая петербургская дама лет 28 в глубоком трауре, надетом больше из кокетства. Движения легкие. Тон капризный И дышит легкомыслием. Тулупьев — сдержанный и нервный. Некрасив. Лет под 40. Нарочный — рассыльный из солдат в отставке.

Знаете, это можно рассказывать как анекдот. Что значит глушь: она сразу дает себя знать. Вот… (Хлыстикову.) Как вас зовут?

Иван Иванович.

Можете получить мою телеграмму от этого субъекта. Она приехала вместе со мной.

Торопец отошел направо и здоровается с Ольгой Фроловной и Полей. Последняя глаз не сводит с Юлии Павловны.

(Нарочному.) Разве телеграф далеко отсюда?

Виноват-с.

Версты три, не больше.

А вам когда передали телеграмму?

Виноват-с.

Вы, кроме «виноват-с», по-русски ничего не умеете?

Не могу знать-с.

Да тебе-то когда Петр Иванович вручил телеграмму?

Виноват-с.

Oh mon Dieu!

Пьян, что ли, был?

Так точно-с.

Ну, так бы, братец, и говорил.

Я, напишу жалобу, если хотите?

Нет, не надо. У него такое глупое лицо… Хорошо еще, что я догадалась послать другую телеграмму Евгению Михайловичу, а то бы я до сих пор сидела на станции. Прогоните его.

Ступай подожди меня в людской, я тебе пришлю расписку.

Кстати Иван Иваныч, пошлите заодно с ним записку отцу Петру. Юлия Павловна хочет отслужить панихиду.

Да, пожалуйста.

Ну так иди и подожди меня.

Слушаю-с. (Уходит.)

Хлыстиков идет в кабинет, где садится за письменный стол и пишет.

Совсем не могу узнать дома.

Вы же здесь были.

Да, но когда. Сколько… Одиннадцать лет назад. Тогда мы с Борисом поехали сюда прямо из-под венца. Мне здесь показалось так скучно, что мы двух недель не прожили и уехали за границу. А где этот старичок? Кажется, он тогда был здесь управляющим. Комик удивительный, все смешил меня.

Это, верно, Афанасий Терентьич. Он лет шесть-семь назад умер. А вот, позвольте представить: его дочь — Пелагея Афанасьевна.

Поля кланяется

Я его помню. Он мне каждое утро букет подносил. А вы что же тут делаете?

Пелагея Афанасьевна pacпоряжается здесь в доме как хозяйка.

Да? Так вы, милая, покажете мне дом — я выберу себе комнаты. Постойте, постойте! Я начинаю припоминать. Тут был кабинет. (Заглядывая.) Да, вот он. А то еще здесь была комната вся в картинах.

Должно быть, эта. (Отпирает ее.)

Merci. Вы тоже экономка здесь?

Я?

Это — супруга Ивана Иваныча, Ольга Фроловна.

Ах, pardon!

Иван Иваныч — отставной офицер.

Простите, пожалуйста, мою ошибку. Очень рада познакомиться. (Жмет ей руку.)

Ольга Фроловна отходит в глубину.

Да-да-да. Эта самая. А там дальше еще есть небольшая комната.

Да, есть.

Теперь все припомнила. В этой комнате все осталось по-старому. Даже картины на прежних местах. (Облокотившись о косяк двери.) Да! Жаль бедного Бориса. Молодой жизни жаль. Ему ведь не было и тридцати пяти.

Нет, больше было.

Что?

(резко С мая тридцать седьмой пошел.

Да? Мне совестно, что вы это лучше меня знаете. Впрочем, вы могли меня и мягче поправить. Вот, Евгений Михайлыч, какие мы с вами старики. А помните нашу юность, когда вы еще студентом «развивали» меня? (Смеется.) Сколько воды утекло! Мы с Борисом любили эту комнату больше всех других. Почти не выходили из нее, а это было первое время после свадьбы. В особенности я любовалась этим «Закатом» Айвазовского. А-а! Вон и портрет мой. Спасибо Борису — он не спрятал меня в кладовую, а так и оставил на видном месте, (Отходит от двери, задумчиво Это доказывает, что до конца жизни он не переставал меня любить.

Борис Николаич почти что и не заглядывал в эту комнату. Последние года четыре мы их никогда и не отпирали.

Юлия Павловна выслушала. потом резко и строго посмотрела на Полю. Поля выдерживает взгляд и отходит к правой двери.

Что она, груба или глупа?

Вы сами виноваты. Зачем дразнить женщину? Она была очень близка Борису — я вас предупреждал.

Ах, так вот эта? Честное слово, я не знала, вы мне сказали так глухо. Я думала, какая-нибудь помещица-соседка. То-то она так сердито смотрит на меня. (Осматривает ее.) Она недурна.

Поля, взглянув на нее, подходит к буфету.

Ходит немного уточкой, но в общем мила. Одобряю вкус Бориса. Так вот он какой! С экономкой.

Она жила здесь не на правах экономки. Будьте осторожны, Юлия Павловна. Повторяю вам, она была очень близка Борису.

А, полноте, Евгений Михайлыч! Знаю я ваши мужские клятвы и уверения.

Она прекрасная девушка и горячо любила Бориса.

Тем хуже для нее. Впрочем, она, кажется, порядочная злючка.

Кто ж ее, неразбериху, поймет!

За сценой толкотня и шум разговора: «Что ж, входи!», «Куда идти-то?», «Куда лезешь, кухня!», «Да ведь звали!» и т. д.

Позовите же их.

Идите сюда, да тише вы!

Герасим, Дуня, Копчиков, кучер, к у х а р к а и сторож входят, кланяются и толпятся в дверях. Все они по внешности типичны, одеты по-деревенски. Распределение мест: Юлия Павловна на кушетке, в дверях, что полевее, толпится прислуга. Копчиков важно впереди всех, иногда лебезит с Дуней. Сторож выпивши, оперся о косяк двери. На тахте под портретом сидит няня. Поля стоит и старается удержать слезы. Поправее за столом Хлыстиков и Ольга Фроловна. Торопец сидит за письменным столом, но когда приступает к чтению, то встает. Леонтий Николаевич сидит у стола с его передней стороны, лицом к публике и слушает, поводя иногда рукой по лбу.

Борис Николаич написал духовную всего за месяц до смерти. Я не вскрывал ее до сих пор, потому что… всем нам было не до того. Однако… и то надо помнить, что на этой бумаге он изложил последний свой приказ. Мы должны его исполнить. После этого нам уже останется одно — носить Бориса Николаича в нашем сердце. Кто любил его, тот его не забудет, всю жизнь будет помнить добром…

Добрый был барин, царство ему небесное!

— Мы ли уж не любили его.

— Бывало, родненький, скажет: "Изготовь мне "

— Это верно дохтур говорит — В сердце носить…

Слышны даже всхлипывания

Ай, батюшки! Тринадцать человек! (Копчикову.) Ну-ка, ты, уходи отсюда.

Почему же-с?

Уходи, уходи.

Что вы, Ольга Фроловна? Зачем?

Ох, Евгений Михайлыч! Хуже этого, как тринадцать человек в комнате, ничего нет.

Полно вам!

Молчи, Оленька! Что за бабье суеверие!

Как хотите. Мне что ж!

«Находясь в здравом уме и твердой памяти и желая предотвратить все могущие произойти после моей смерти недоразумения, я признаю нужным сим выразить мою последнюю волю, состоящую в следующем. Первое. Благоприобретенное мною имение… (такой-то) губернии и уезда при деревне Семеновка-Лощина тож, заключающее в себе всего удобной и неудобной пятьсот сорок восемь десятин земли, с усадьбой, со всеми постройками, хозяйственными принадлежностями, инвентарем, рогатым скотом и лошадьми, за исключечением верховых, я приказываю записать на имя младенца Николая, рожденного двадцать первого октября тысяча восемьсот восемьдесят шестого года от дочери мещанина Афанасия Терентьича Череды — Пелагеи Афанасьевны Череды, восприемниками коего были земский врач Евгений Михайлович Торопец и жена поручика в отставке, Ольга Фроловна Хлыстикова — с тем чтобы до совершеннолетия вышеназванного Николая всеми доходами с имения пользовалась его мать — Пелагея Афанасьевна. Опекуном его я назначаю Евгения Михайловича Торопца…»

Спасибо Борису Николаичу. Век буду помнить его благодеяния и сына научу.

Что ж вы мне?.. Я здесь ни при чем.

«Второе. Из движимого моего имущества, заключающегося в деньгах и процентных бумагах, положенных на хранение в Московский купеческий банк, двенадцать тысяч рублей я прошу Московский учебный округ принять от меня в дар для учреждения, по усмотрению означенного округа, двух стипендий при императорском Московском университете. Процентами же с остальной суммы в размере двадцати четырех тысяч с лишком я прошу пользоваться брата моего, надворного советника Леонтия Николаевича Вешневодского, пожизненно, с тем, однако, что после его смерти вся эта сумма поступает на учреждение образцовой ремесленной школы в одном из уездов… (такой-то) губернии. Третье. Движимое мое имущество я распределяю так: а) все картины, висящие в гостиной, и гравюры из кабинета, а также бронзу, канделябры, бронзовые часы из гостиной и мраморные из кабинета я прошу брата моего Леонтия Николаевича и жену мою Юлию Павловну Вешневодскую, урожденную Опалову, поделить между собой полюбовно, за исключением портрета моего, писанного масляными красками, который предоставляю в дар Пелагее Афанасьевне Череде. Ему же, брату моему, предоставляю взять верховых лошадей, оружие и что он пожелает из кабинетной и гостинной мебели. Карманный хронометр прошу вручить на память от меня управляющему моим имением поручику в отставке Ивану Ивановичу Хлыстикову».

А! Вот поди же! Один только разочек я сказала Борису Нниколаичу: вот, говорю, кабы у Ванечки был такой хронометр, а то, говорю, Ванечка управляющий, а часов у него и вовсе пет. А Борис Николаич сейчас и… ах, ах!

Да, это… Кха!

«Всю мою библиотеку я по домашнему условию запродал Евгению Михайловичу Торопцу за тысячу двести рублей. Часть этих денег приказываю разделить между моей прислугой за верную службу так: Герасиму Заречному сто рублей…»

Сто! Господи, этакое счастье! (Кланяется в ноги всем по очереди.) Вот уж… так сказать… буду…

Ну, перестань, довольно!.. "Кучеру Андрею Хилому… "

Пусти!

"Сто рублей… «

Покорнейше благодарим. Борис Николаич… кафтан еще обещали.

Это после… Отойди…»Комнатной девушке Авдотье Мухоморовой пятьдесят рублей… "

Дуня поспешно прячется. "Кухарке Матрене Королевой — сто рублей… "

Спасибо голубчику. Не забыл сиротинку.

"И пятьдесят рублей конюху и сторожу Евтихию Куроносову… "

Я Евтихий — это точно.

«Остальные обратить в кассу при управлении имением. Все мои вещи, как-то белье и платье, прошу Пелагею Афанасьевну Череду поделить между той же прислугой. (Подчеркивая.) На ее же совесть и попечение оставляю няню мою, старуху Афросинью. Приказываю дать ей все удобства для тихой и безмятежной жизни до конца ее недолгих дней».

Поля горячо целует няню.

А? Что ты?

"Для устранения всяких недоразумений считаю нужным заметить здесь, что жене моей Юлии Павловне Вешневодской я еще при жизни отделил пятьдесят тысяч рублей в полное ее пользование. Четвертое. Похоронить меня приказываю в саду, в конце последней аллеи. Сие духовное завещание собственноручно написал кандидат прав… (такой-то) Затем следуют подписи отца Петра и моя.

В толпе оживление

Мне еще предстоят хлопоты, чтобы суд утвердил это завещание. Я на это рассчитываю. Завтра я поеду в город. (Старательно складывает завещание и, вложив в конверт, снова прячет его в карман сюртука.)

Я весьма сомневаюсь, чтобы завещание было утверждено.

Отчего же, Леонтий Николаич? По статье тысяча шестьдесят седьмой десятого тома завещатель распоряжается благоприобретенным неограниченно.

Разве есть такая статья?

Есть, Юлия Павловна.

Тише, господа! Ведь они могут расходиться?

Да.

Эй, иерихоны! Кланяйтесь да уходите!

Герасим, Дуня, кучер, кухарка, сторож и Копчиков, шумно разговаривая, уходят. Поля собирается вести няню.

А вы, Поля, подождите. Для вас это очень важно. Вот Ольга Фроловна будет так добра, доведет няню.

Я проведу. (Поле.) Вы труса-то не празднуйте. Я сейчас приду. (Уводит няню.)

Я не потому спросила об этом, чтобы думала оспаривать завещание судом, а исключительно ради Поли. Чтобы не вышло чего-нибудь. Нам с вами, Леонтий Николаич, следовало бы даже придумать какое-нибудь средство, чтобы завещание было исполнено, если бы оно даже не было утверждено.

У вас, Юлия Павловна, семь пятниц на неделе. Я и то уж смотрю на вас и диву даюсь, что сей сон обозначает.

Вы напоминаете мне, что я думала о процессе? Не обращайте на меня внимания. Тогда я просто вспылила. А мне всегда говорили, что когда я вспылю, то сыплю ужасный вздор. Я раскаиваюсь. Теперь это завещание меня прямо тронуло. Представьте, Леонтий Николаич, я испытываю ваше любимое ощущение «как будто меня обмазали розовым маслицем и окутали ваточкой». Право. Так в этом «приказе» Бориса все чистосердечно, справедливо. На первом плане Коля, Поля, Оля, Ванечка с хронометром. Извините, что я вас называю Ванечкой.

Помилуйте, очень приятно… Т… т… (Оглядывается, нет ли Ольги Фроловны.)

А вам верховые лошади, разве вы забыли? Мне замечание, чтоб я тоже чувствовала. Чрезвычайно приятно! А бронзовые часы! Я об них только и мечтала. Вы мне их уступите. Не делить же их нам «полюбовно» пополам. Ведь если их разрубят пополам, они испортятся? А? Как вы полагаете, Евгений Михайлыч?! Или вы смотрите на меня и думаете: как она глупо и зло шутит.

Да, Юлия Павловна, и все, наверное, это думают. (Отходит направо в глубину.)

Удивительный человек Евгений Михайлыч.. Как он умеет одной фразой заставить раскаяться такую легкомысленную женщину, как я, такую злую. Мне теперь стыдно глаза поднять. В особенности я виновата перед вами, Поля. (С притворной искренностью идет к ней.) Простите меня.

Что вы, что вы, Юлия Павловна!

Я действительно злая. Я хотела против вас вести процесс, хотела устроить вам скандал, потом одумалась, потом опять разозлилась. Я виновата перед вами, прошу прощения… Обещаю быть тихой, кроткой, любить вашего сына…

Не надо, не надо прощения. Я сама недобрая, сама виновата. Я же утром первая обидела вас. Когда я вас увидела, думала, вы мой злейший враг, а вы вот какая добрая. Господи! Вы меня простите! (Хочет поцеловать ее в плечо.)

Я хочу жить с вами в дружбе. Вы такая славная.

Ну! Камень с души свалился!

Дорогая моя! Как вы меня порадовали! Ну не лучше ли так? Обе вы такие хорошие, а хотели ссориться бог знает из-за чего.

Вы довольны мной?

Да уж так доволен, кажется, прыгать готов от радости.

Входит О л ь г а Ф р о л о в на.

Ну, матушка, радуйся! Все благополучно! Чудесная она женщина!

Ольга Фроловна (строго Что такое?

После, матушка!

Вы мне покажите вашего сына. Где он? Я хочу сейчас его расцеловать.

Да пожалуйте к нам чай пить, в палисадничек. Вечер удивительный!

Отлично. Благодарю вас… (Поле.) Вы пойдете со мной?

Да уж все, что вы хотите!

А какие Ольга Фроловна булки печет объядение!

Ольга Фроловна дергает Хлыстиков а за фалду.

А?!

Сумасшедший ты! Где я посуды столько возьму?

Слышу, слышу, Ольга Фроловна. Отсюда возьмите, из дома.

Ну так я сейчас, Пелагея Афанасьевна!

Погодите! А для того чтобы не тянуть этого вопроса с завещанием, я предлагаю вот что. Зачем вам, Евгений Михайлыч, представлять его в суд? Ведь Леонтий Николаич ничего не имеет против него, я… я тоже ничего не имею. Лучше мы так сделаем. Составим… ну, купчую, что ли… Как будто я и Леонтий Николаич продали имение нашей милой Поле. Тогда пусть себе суд не утверждает — она тем не менее получит все, что ей завещал Борис.

Умница вы! Это было бы идеально, но… как Леонтий Николаич?

Я от этого… категорически отказываюсь. (Встает.) Я человек искренний, прямой… У меня есть свои убеждения, и мне на старости лет не приходится ломать себя, а тем более… кривляться перед кем бы то ни было.

Но ведь вы, Леонтий Николаич, сами говорили мне…

Ничего не, имею против этого завещания. Никаких процессов вести не буду. Если суд утвердит его — пусть так оно и будет. Но если он не признает духовной, не мне ее приводить в исполнение. (Переходит на середину.) Вы на меня, Пелагея Афанасьевна, не сердитесь. Дай вам бог всяких благополучий, но, извините меня, господа (громко, волнуется), я не могу примирить в своей душе таких противоречий, чтобы состояние Бориса В е ш н е в о д с к о г о перешло к его… словом, к мальчику, у которого нет даже имени.

Леонтий Николаич! Позвольте мне…

Знаю, Евгений Михайлыч. Знаю все, что вы можете мне сказать, но вам вперед отвечу только одно. Вы всегда имели довольно влияния на Бориса. Если бы вы пожелали — вы могли бы ему внушить, что мне должно быть приятно и что горько. Я очень благодарен брату за то, что он не забыл меня в своей последней воле. Но он гораздо больше порадовал бы меня, старика, если бы не отказал мне ни одного гривенника, зато пригласил бы меня в качестве душеприказчика, обратился бы к моему опыту за советом, как поступить в таком трудном случае, и — главное — доверил бы мне, как старшему брату, как представителю его фамилии, свою честь… Мне не бронза и не деньги его нужны. Мне нужно было, чтобы в этом сегодняшнем утешении, в этой доброй памяти о нем я, брат его, принимал не такое жалкое участие, какое выпало на мою долю. (Уходит направо.)

Я готов поклясться, что не имел ничего против него лично, я боялся, что из-за такого завещания он мог поспорить с братом, а Борису были очень вредны волнения.

Ну, да что говорить о нем! Уезжает он, кажется. Ну и скатертью дорога.

Как вам не грех, Иван Иваныч, говорить так? У меня все сердце изныло. Брат Бориса Николаича, а такое у него обидное чувство против меня, словно у меня только и на душе, что корысть. А бог свидетель — я люблю его как родного, да только сказать этого не смею.

Охота вам тосковать, Поля. Предоставьте это нам с Евгением Михайлычем. Мы с ним как накинемся на старичка — быстро поддастся. Ведь он добрый. Так только хорохорится.

Помогите, Юлия Павловна, я вам такое «спасибо» скажу.

Не мне. Это вот ему. (На Торопца.) Это он взял надо мной такую силу.

Да, и Евгения Михайлыча и вас. Все вы такие добрые ко мне.

Ну да ладно! Идите уж. Вон Ольга Фроловна ждет посуды.

Как это вы, Евгений Михайлыч, сконфузить умеете.

Да что ж тут конфузиться. Свои люди. Идите. Мы за вами. (Берет шапку.)

Иду, иду! (Уходит.)

Ольга Фроловна (за нею Мне, душечка, только две чашки.

А я, Люлюша, побегу — велю самовар готовить. (Уходит.)

Евгений Михайлыч, зачем вы отказались от столицы?

Куда уж мне! Прежде тянуло, да выветрился я.

Вот как.

Да. Что вы на меня так смотрите?