Версия 3 — ДО

ОЛИВЕРЪ КРОМВЕЛЛЬ.

Статья третья и послѣдняя.

Кромвелль — глава англійской республики.

Послѣ уорчестерской битвы, торжествующій кальвинизмъ является раздѣленнымъ на двѣ партіи: на пуританъ-воиновъ, въ главъ которыхъ стоитъ Кромвелль, и на законниковъ, поддерживаемыхъ пресвитеріанами и парламентомъ.

Долгій парламентъ продолжалъ засѣдать. Побѣдитель при Донбарѣ, Уорчестерѣ и Треда, воплощенный кальвинистъ и первый пуританинъ Англіи, увидѣлъ противъ себя около сотни членовъ парламента, у которыхъ было довольно и мужества, и мудрости, и дарованій. Пока судьба его совершалась на поляхъ битвъ, эти люди могущественно правили государствомъ и пріобрѣли уваженіе во мнѣніи общества: они составляли высшую власть въ государствѣ.

Но въ самыхъ достоинствахъ ихъ не было ничего царственнаго, составляющаго принадлежность законной монархической власти. Философъ Годвинъ и еще недавно Форстеръ слишкомъ ихъ прославили. Ни одинъ изъ нихъ не достигалъ этой высоты: ни тяжелый Бульстродъ, исполненный педантическихъ тонкостей, довольный своей чиновной важностью и своей судейской мантіей; ни старый адвокатъ Сент-Джонъ «курносый, говорившій прерывисто», мрачный фанатикъ и въ старости скряга; ни метафизикъ Ванъ, ловкій строитель химеръ, переносившій въ дѣйствительную жизнь любовь свою къ отвлеченностямъ и страсть ума къ тонкостямъ, болѣе затрудняющимъ жизнь практическую, нежели служащимъ ей пособіемъ; ни самый блистательный и могучій изъ нихъ, Генрихъ Мартинъ, который, нравясь всѣмъ и даже внушая страхъ, никого не могъ руководить или заставить себѣ повиноваться по недостатку достоинства, привычки къ власти и уваженія. Онъ имѣетъ нѣкоторое сходство съ Камиллемъ Демуленомъ и, мимоходомъ сказать, принадлежитъ къ числу самыхъ интересныхъ и кроткихъ лицъ этой важной и страшной эпохи. Поэтъ, человѣкъ съ умомъ, съ твердымъ и живымъ характеромъ, этотъ маленькій человѣчекъ, про котораго современники разсказываютъ, что онъ «всегда держался прямо и носилъ узкія платья», одной кстати-сказанной шуткой перемѣнялъ направленіе парламентскихъ преній, живые каламбуры его пережили два столѣтія. Но могъ ли онъ быть главою государства?

16 сентября 1651 года, послѣ уорчестерской битвы, Кромвелль пріѣзжаетъ въ Лондонъ и находитъ парламентъ, который долженъ былъ прекратить свои засѣданія еще до апрѣля 1649, но который отъискалъ прекрасное средство продолжить свое существованіе, собираясь каждую среду, чтобъ ничего не дѣлать, или, какъ выражается Генрихъ Мартинъ, «чтобъ разсуждать о томъ, что нужно будетъ дѣлать». Народъ, называвшій Кромвелля только генераломъ, далъ этимъ недвижнымъ обломкамъ менѣе-лестное имя: онъ прозвалъ его задомъ. Чтобъ остановить ложные слухи, по внушенію Кромвелля, это собраніе опредѣляетъ, что оно продолжитъ свое существованіе еще на три года. Въ немъ-то, въ-теченіе тридцати мѣсяцевъ, бродятъ и стараются соединиться безпорядочно-набросанные элементы государственной жизни. Военные хотятъ учредить республику и сдѣлать главою ея Кромвелля; законники требуютъ правленія смѣшаннаго, кто бы ни былъ его главою. Кромвелль назначаетъ нѣсколько совѣщаній, въ которыхъ, какъ обыкновенно бываетъ, много говорятъ и ничего не рѣшаютъ; онъ не за республику, ни противъ нея, только не хочетъ имени Стюартовъ и представляетъ необходимость правительства сильнаго и централизованнаго.

Между-тѣмъ, страшные пуританскіе матросы вселяютъ уваженіе къ національному флагу и возбуждаютъ въ народѣ чувство славы и гордости; законники и коммиссары продаютъ конфискованныя имущества роялистовъ и изъискиваюгъ насильственныя пени со всѣхъ джентльменовъ, служившихъ королю Карлу. Изъ этихъ изъисканій дѣлаютъ злоупотребленія; примѣшивается алчность и, благодаря крючкотворству законниковъ, не одинъ честный мѣщанинъ смѣшанъ съ роялистами; изъ общаго ужаса дѣлаютъ спекуляцію; каждый изъ членовъ парламента принимаетъ утромъ по тридцати и сорока просителей. Тогда начальники войска, двигатели парламента подаютъ Кромвеллю жалобу на эти обломки парламента и требуютъ совершеннаго измѣненія въ образѣ правленія. Просьбы мѣшаются съ угрозами въ этомъ странномъ актѣ, испугавшемъ защитниковъ парламента. «Дѣло опасно», сказалъ Бульстродъ Кромвеллю: «обратите на это вниманіе, остановите это.» Кромвелль ничего не остановилъ, напротивъ. Эта воинственная сила, его поддержка и орудіе, готовилась уничтожить въ его пользу говоруновъ парламента. Онъ поручилъ президенту ихъ, Ленталлю, поблагодарить офицеровъ, и Карлилль, никогда неупускающій случая попаясничать, говоритъ, адресуясь къ несчастному президенту: «Ваша рѣчь, милостивый государь, вѣроятно была вамъ столько же пріятна, какъ доброму ослу, когда ему даютъ ѣсть чертополохъ колючій!»

Парламентъ понимаетъ народное неудовольствіе, предвидитъ свою судьбу и, проработавъ мѣсяцы и годы съ процессіональной медленностью надъ учредительнымъ актомъ государства, вдругъ пробуждается и хочетъ постановить законъ въ ту же минуту. Надобно удовлетворить всѣхъ: дѣло трудное. Пресвитеріане хотѣли бы снова получить власть, законники удержать ее, пуританскіе офицеры прежде всего требуютъ чистаго кальвинизма и свободы религіознаго толкованія) имъ согласиться трудно, и билль, который бы всѣмъ имъ понравился — мечта несбыточная. Соглашаются только въ одномъ, на одномъ пунктъ, одинаково-пріятномъ всѣмъ членамъ парламента, именно, что самъ онъ, преобразовавшись въ избирательный комитетъ, будетъ судить о правильности избранія — ловкое средство продолжать и увѣковѣчивать свое существованіе. Новыя собранія происходятъ у Кромвелля, и тамъ офицеры, ставшіе смѣлѣе, клянутся подъ носомъ находящихся тамъ членовъ парламента, что задъ будетъ истребленъ. Генералъ молчитъ; онъ ждетъ, зная, что дѣло можетъ кончиться только въ его пользу. — Мы на 20-мъ апрѣля 1653 года.

Судья Бульстродъ, возвратившійся наканунѣ домой «съ слезами на глазахъ», приходитъ утромъ къ Кромвеллю и находитъ его въ гостиной, «въ черномъ платьѣ и сѣрыхъ нитяныхъ чулкахъ», въ ожиданіи членовъ парламента, которые должны были имѣть новое совѣщаніе съ Офицерами. Они нейдутъ) они рѣшились постановить свой билль и дать ему силу закона. Пока они спѣшатъ окончить этотъ актъ, который долженъ уничтожить Кромвелля и войско, Кромвелль, едва вѣря тому, что ему разсказываютъ, велитъ привести роту мушкетеровъ его полка, восклицаетъ: «это не честно; нѣтъ, въ этомъ нѣтъ самой обыкновеи — ной добросовѣстности», и идетъ прямо въ палату. Ее составляли всего пятьдесятъ-три члена; шли пренія о биллѣ, который готовились утвердить, когда вошелъ. Кромвелль и сѣлъ на обыкновенномъ своемъ мѣстѣ. Эта сцена пояснена новымъ историкомъ кой-какими, впрочемъ весьма-ничтожными фактами.

Слушавъ нѣсколько времени споры, онъ сдѣлалъ знакъ Гаррисону, который подошелъ и сталъ возлѣ него. Съ четверть часа онъ молчалъ; но когда начали балотировать вопросъ о томъ: «пройдетъ ли билль?» онъ сдѣлалъ знакъ Гаррисону, и сказалъ: «теперь время; это должно, я это сдѣлаю». Потомъ онъ всталъ, положилъ шляпу на столъ и говорилъ сперва довольно-долго въ пользу парламента; потомъ, измѣнивъ тонъ, напомнилъ ему о его ошибкахъ, о его несправедливостяхъ, о его эгоизмѣ и всякаго рода низостяхъ, и разгорячился до того, что сталъ говорить вещи обидныя. Сэръ Петеръ Вентвортъ напомнилъ ему о приличіи. «Такой языкъ», сказалъ онъ, «страненъ, неслыханъ въ стѣнахъ парламента и со стороны человѣка, который имѣлъ наше довѣріе, котораго мы такъ высоко почтили, который…» — Довольно! довольно! закричалъ генералъ изо всей силы: — довольно съ насъ; я это тотчасъ окончу и заставлю молчать болтуновъ — и вышедъ на середину залы, надвинувъ шляпу и стуча ногою въ полъ, сказалъ: «Вы не должны болѣе засѣдать здѣсь; уступите ваши мѣста лучшимъ людямъ; вывести ихъ!» И, по командѣ Гаррисона, тридцать мушкетеровъ, страшныхъ ветерановъ междоусобной войны, выстроиваются въ двѣ шеренги и отдаютъ честь. Ярость Кромвелля продолжаетъ вырываться наружу: «Вы называетесь парламентомъ!» говоритъ онъ имъ: «вы не парламентъ; я повторяю вамъ: вы не парламентъ; между вами есть пьяницы» — и взглядъ его устремляется на бѣднаго мистера Чалонера. «Между вами есть волокиты» — и онъ обращается на маленькаго Генриха Мартина, который соединялъ въ себѣ и качества поэта и привычки Фавна. «Между вами есть лихоимцы» — и онъ посмотрѣлъ на Бульстрода: «люди безстыдные, которые недостойны называться людьми евангельскими! Какъ же вамъ быть парламентомъ богоизбраннаго народа! Подите! ступайте! чтобъ объ васъ не было и слышно! во имя Господа, ступайте!»

Всѣ члены встали, и генералъ, поднявъ серебряную палицу, лежавшую на столѣ, священную эмблему власти нижней палаты, сказалъ: «Что намъ дѣлать съ этой игрушкой? унесите ее!» — и отдалъ ее мушкетеру. Потомъ, замѣтивъ, что президентъ или ораторъ Ленталль не сходитъ съ мѣста, сказалъ, обратясь къ Гаррисону: «Заставь его сойдти.» — Я уступлю только силѣ! — «Хорошо!» возразилъ Гаррисонъ: «я подамъ вамъ руку!» — Остальное извѣстно; это 18 брюмера было описано нѣсколько разъ, и сходство описаній въ малѣйшихъ подробностяхъ не позволяетъ сомнѣваться въ ихъ справедливости. Говорили, что Кромвелль въ этомъ случаѣ разъигралъ комедію. Кажется, онъ просто былъ взбѣшенъ за то, что его хотѣли предупредить и обмануть. Бѣшенство его было велико, и нельзя предполагать, чтобъ оно было лицемѣрно; достовѣрно по-крайней-мѣрѣ то, что члены парламента исчезли, какъ сонъ, что о нихъ пропалъ и слухъ, и что народъ нисколько не принялъ ихъ стороны. «При уходѣ ихъ», говорилъ Кромвелль, смѣясь своимъ серьёзнымъ смѣхомъ, который былъ такъ страшенъ: «я не слыхалъ, чтобъ собака залаяла!»

Онъ успокоился, когда была одержана эта странная побѣда; въ тотъ же день, 23 апрѣля 1653 года, онъ занимался уже мѣстными выгодами тѣхъ болотъ у которыхъ былъ владѣльцемъ въ своей юности, и собственноручно написалъ слѣдующее письмо, найденное Карлилемъ въ подлинникѣ въ архивахъ Sergeant’s Inn, въ Лондонѣ. Онъ велѣлъ продолжать въ своей провинціи высушиваніе земель и насыпи (new Bedford level), которыя оканчиваются теперь англійскими инженерами и о которыхъ мы уже говорили; онъ даже вступилъ съ собственнымъ капиталомъ въ компанію антрпренёровъ (adventurers), принявшую на себя эти работы. Владѣльцы смежныхъ земель, понесшіе убытки отъ разрытія поверхности, требовали вознагражденія убытковъ и оцѣнки ихъ; парламентъ обѣщалъ удовлетворить ихъ просьбу и заставилъ дожидаться; измученный этими проволочками, народъ возмутился, уничтожилъ траншеи, разрушилъ работы и разогналъ работниковъ. Этого не хотѣлъ терпѣть Кромвелль. Вышедши изъ нижней палаты, отъ которой ключъ онъ положилъ «себѣ въ карманъ», онъ написалъ:

«Мистеру Паркеру, агенту компаніи антрпренёровъ для высушки болотъ.

«Уитегаллъ, 23 апрѣля, 1653.

«Мистеръ Паркеръ!

«Я слышалъ, что нѣсколько безпорядочныхъ людей надѣлали значительныхъ поврежденій въ графствѣ Кэмбриджъ, около Сватема и Ботшема, что они разрушили работы, начатыя антпрпренёрами и угрожали работникамъ, которыхъ употребляли въ этихъ мѣстахъ. Прошу васъ послать туда одинъ изъ моихъ полковъ, подъ командою капитала, который долженъ употребить всѣ средства, чтобъ возстановить между жителями порядокъ, который имъ скажетъ, что никто не доложенъ возбуждать смятеній, что это не будетъ терпимо; но, если антрпренёры кого-либо обижаютъ, то должно жаловаться: въ этомъ случаѣ будутъ приняты мѣры, которыхъ потребуетъ справедливость, и всякому будетъ отдано должное. Остаюсь

«вашъ добрый другъ «Оливеръ Кромвелль».

Вслѣдъ за тѣмъ сто-сорокъ пригласительныхъ писемъ разосланы къ знатнѣйшимъ пуританамъ, на которыхъ Кромвелль и его ффицеры могли полагаться, и которые всѣ почти, за исключеніемъ двухъ, отвѣчали на приглашеніе; никто не возразилъ, — до того сошлись его личные виды съ дѣйствительными началами гражданскаго кальвинизма. „Въ числѣ ихъ“ говоритъ Кларендонъ: „были люди достойные уваженія и земельные владѣльцы“. — „Многіе изъ нихъ“ прибавляетъ Бульстродъ (одинъ изъ членовъ разогнаннаго парламента) знали дѣло и имѣли состояніе». Въ числѣ этихъ-то людей засѣдалъ кожевникъ Бербонъ (Barbone), человѣкъ богатый, строгихъ правилъ, котораго магазинъ былъ посѣщаемъ болѣе другихъ, находившихся на Флит-Стритѣ. Злые языки, искажая его имя, звали его Barebone (сухія кости) и дали это прозвище парламенту, въ которомъ онъ былъ членомъ. Тамъ находились и другіе пуритане, въ свое время пользовавшіеся большимъ значеніемъ, альдерменъ Иртонъ, Джеффрей изъ Абердина, Суинтонъ изъ Эдимборга, знаменитый адмиралъ Блекъ, духовный поэтъ Русъ, превотъ Итна, котораго старые гимны еще до-сихъ-поръ поются въ глуши Шотландіи, и вмѣстѣ съ ними Эшлей Куперъ, сдѣлавшійся потомъ лордомъ Шефтсбёри, Чарльсъ Гоуардъ и полковникъ Эдуардъ Монтегю, которые всѣ трое сдѣлались родоначальниками знатныхъ фамилій; потомки этихъ республиканцевъ въ настоящее время — пэры Англіи.

Парламентъ-сухія-кости, изъ презрѣнія названный такъ исторіею, собирается и длится только пять мѣсяцевъ. Не соглашаясь въ началахъ, утомленный зависимостью отъ воли Кромвелля и своимъ униженнымъ положеніемъ, этотъ парламентъ разрушается самъ-собою и громкими криками требуетъ короля. Пятидесяти-четырехъ лѣтъ фермеръ-пуританинъ, «котораго каштановые волосы начинали отсвѣчивать сѣдиною», какъ говоритъ Медстонъ, торжественно получаетъ званіе лорда-протектора трехъ соединенныхъ королевствъ. Все замолкаетъ, все успокоивается, все утихаетъ, кромѣ нѣсколькихъ темныхъ тавернъ, гдѣ остатки анархическаго мистицизма шевелятся въ глухой ярости. Шестьдесятъ актовъ одинъ за другимъ выходятъ изъ канцеляріи протектора. Съ иностранными государствами заключаются мирные трактаты. Франція, даже Испанія шлютъ пословъ. Голландія, Швеція, Данія, Португалія признаютъ Кромвелля въ званіи протектора. Онъ покидаетъ «Пулалье Генриха VIII» и поселяется въ Уитегаллъ, въ самомъ дворцѣ Стюартовъ. Въ это время онъ пишетъ Ричарду Майору, который предлагалъ ему выгодную покупку земли, слѣдующее письмо:

«Моему доброму брату Ричарду Майору, сквайру, въ Гёрслей, въ Гампширѣ, это письмо.

«Уитегалль, 4 мая 1654.

«Любезный братъ!

«Я получилъ ваше милое письмо и благодарю за него. Еслибъ мнѣ было прилично продолжать это дѣло, то оно стоило бы вамъ однихъ трудовъ, но не издержекъ, потому-что я употребилъ бы на это свою землю, что въ Эссексѣ, и кой-какія деньги, которыя теперь у меня въ рукахъ.

«Но, право, я чувствую отвращеніе отъисканія богатствъ сего міра, когда Господь удостоилъ меня столькихъ милостей, которыхъ я не просилъ, и мнѣ непріятно возбудить въ людяхъ мысль, что я гоняюсь за этими вещами; а это непремѣнно подумаютъ, если только вы хоть немного ввяжетесь въ это дѣло (потому-что тѣмъ или другимъ способомъ они объ этомъ узнаютъ); мнѣ это до того противно, что, право, я не смѣю по этому дѣлу ни дѣйствовать, ни вмѣшиваться въ него. Такимъ-образомъ я обнажилъ передъ вами мысль свою. Пріймите увѣреніе, вы и сестра, въ моей вѣрной дружбѣ; благословенія мои и поклонъ милой Доротеѣ и ея ребенку; мой поклонъ всѣмъ.

«Остаюсь любящій васъ братъ, «Оливеръ Кромвелль».

Между-тѣмъ, англійскій пуританизмъ, кормиломъ котораго правитъ Кромвелль, благоденствуетъ. Приступаютъ къ первому въ-продолженіи сорока лѣтъ правильному избранію. Оно даетъ парламенту четыреста членовъ, изъ которыхъ тридцать Шотландцевъ и тридцать Ирландцевъ; большинство держится началъ пресвитеріанскихъ и конституціонныхъ. Давъ присягу, Кромвелль открываетъ этотъ парламентъ. — «Вы собраны», говоритъ онъ членамъ нижней палаты: «для величайшаго дѣла, которое когда-либо видѣла Англія. У васъ на плечахъ интересы трехъ великихъ націй и всѣхъ владѣній, отъ нихъ зависящихъ… могу сказать безъ преувеличенія. Эти слова служатъ введеніемъ къ рѣчи, въ которой онъ требуетъ отъ депутатовъ „сохраненія Англіи“, съ одной стороны „благочестія“, съ другой „дисциплины“. Онъ однимъ разомъ порицаетъ и тиранство пресвитеріанизма, который вздумаетъ силою подчинить совѣсти одному и тому же закону, и анархическій мистицизмъ, который можетъ предать общество утопіямъ мечтателей. „Въ старой системѣ“ (пресвитеріанскаго однообразія), говоритъ Кромвелль: „было слишкомъ-много строгости и суровости… да, слишкомъ много тиранніи надъ совѣстью, духъ, не похожій на духъ христіанства во всякое время, тѣмъ-болѣе въ наше.“ Уничтоживъ деспотизмъ и нетерпимость пресвитеріанизма, Кромвелль обращается къ крайнимъ либераламъ, анархистамъ, съ которыми обходится не такъ жестоко: большая часть изъ нихъ — его старые пріятели. „Это заблужденіе болѣе утонченное, въ которое впало много людей чистыхъ и достойныхъ, много людей чистосердечныхъ… Ихъ духовныя притязанія весьма-велики, они ожидаютъ царства Христова на землѣ, когда святой духъ превозможетъ, изгладитъ всякое земное беззаконіе и когда вѣчная и совершенная справедливость будетъ управлять міромъ. Еслибъ они держали свои мысли и свои теоріи (notions) про себя, ихъ оставили бы въ покоѣ. Но когда ихъ хотятъ осуществить, то время вмѣшаться въ это дѣло судьбѣ. Если, сверхъ-того, употребляютъ всѣ усилія, чтобъ поставить вверхъ дномъ всѣ отношенія, семейство противъ семейства, мужа противъ жены, родителей противъ дѣтей; когда только и повторяютъ: разрушайте, разрушайте, разрушайте (overturn, overturn, overturn)… о! тогда, я говорю, врагъ общественный бодрствуетъ и въ дѣло долженъ вмѣшаться судья!“ Таково вообще политическое краснорѣчіе Кромвелля.

Когда онъ окончилъ эту рѣчь, говоритъ одинъ старый журналъ: „члены парламента сказали гм! и выразили свое одобреніе и довольство страннымъ образомъ“. Это взаимное согласіе было не продолжительно. Едва собравшись, парламентъ пустился въ жаркія разсужденія „отъ восьми часовъ утра“ говоритъ Гибонъ Годдаръ: „до восьми часовъ вечера, ежедневно, о томъ, имѣетъ ли онъ право засѣдать, и кому принадлежитъ власть, одному ли человѣку или нѣсколькимъ и въ какой мѣрѣ. Этимъ разрушалось установленіе протекторатства въ самомъ его основаніи и, безъ сомнѣнія, не нравилось тому, чью власть колебали такимъ образомъ“. „Спустя восемь дней послѣ открытія камеры“, я хотѣлъ» говоритъ одинъ изъ членовъ (тотъ же самый Гибонъ Годдаръ, оставившій послѣ себя любопытныя записки) «идти въ Вестминстеръ и нашелъ, что двери въ палату депутатовъ заперты: передъ ними стояли часовые. — Нельзя пройдти, сказали мнѣ: — если вы членъ парламента, то ступайте въ писаную комнату, гдѣ будетъ протекторъ. — Я пошелъ туда. Между девятью и десятью часами, онъ пріѣхалъ со свитою изъ офицеровъ, аллебардщиковъ и тѣлохранителей, сѣлъ съ покрытою головою подъ балдахинъ и говорилъ полтора часа».

Теперь обращаемся къ новой части труда Карлиля: къ собранію и вѣрному возстановленію рѣчей, публично произнесенныхъ Кромвеллемъ, — прекрасному труду, представляющему пуританскаго фермера, политическую главу Англіи, совершенно въ новомъ видѣ. Эти импровизированныя рѣчи, которыя Кромвелль никогда не пересматривалъ и не поправлялъ, были напечатаны безъ знаковъ препинанія, невѣрно, съ вставками и смѣшивши комментаріями, которыми reporters украсили оригиналъ и совершенно его обезобразили. Карлиль принялъ въ соображеніе регистры палаты, современные памфлеты, рукописныя замѣчанія нѣкоторыхъ членовъ парламентовъ, бывшихъ во время протектората, и возстановилъ подлинникъ съ величайшимъ тщаніемъ. Изъ этой работы оказывается, что двусмысленныя отступленія, приписывавшіяся Кромвеллю, ни мало ему не принадлежатъ.

Эти рѣчи очень-просты и не носятъ на себѣ ни малѣйшихъ слѣдовъ лицемѣрія или шарлатанства. Онъ не скрываетъ своего происхожденія; онъ солдатъ и считаетъ себя воиномъ Божіимъ. Главныя черты его рѣчей состоятъ въ великой энергіи, въ совершенной ясности, въ сильномъ и часто лишнемъ желаніи его заставить понять себя и выставить въ осязательномъ видѣ мысль свою, въ частыхъ повтореніяхъ словъ. Онъ нерѣдко затрудняется въ выраженіи того, что онъ думаетъ, мы видимъ работу ума, стремящагося понять самого-себя, чувствуемъ, что ремесло оратора затрудняетъ его$ чѣмъ глубже, чѣмъ страннѣе или возвышеннѣе мысль, его тревожащая, тѣмъ чувствительнѣе муки ея рожденія на свѣтъ. Напрасно приписываютъ затрудненіямъ въ выраженіяхъ и перифразахъ этого фермера-мистика, удивленнаго своимъ могуществомъ, намѣренную темноту: подобная тонкость необъясима. Темнота другаго рода происходитъ отъ частаго повторенія библейскихъ выраженій, которыя онъ въ особенности заимствуетъ у Давида, Исаіи и Іереміи и которыя придаютъ рѣчамъ его совершенно-восточный характеръ. Такъ въ залѣ Уитегалля, прислонясь къ окошку, съ офицерами по правую и лѣвую руку, передъ зеленымъ столомъ, окруженнымъ знатнѣйшими пуританами, имъ созванными, вычисляетъ онъ рядъ чудесъ Провидѣнія, котораго онъ былъ орудіемъ, и вдругъ, какъ на полѣ донбарской битвы, запѣваетъ торжественный гимнъ. «Да!» восклицаетъ онъ: «побѣда чрезвычайно-велика, и то, что совершилъ Господь, чрезвычайно-велико. Конецъ этого гимна бьетъ мнѣ въ сердце и я увѣренъ, онъ также ударяетъ и въ ваши сердца; Богъ громитъ горы такъ же какъ холмы, и онѣ трепещутъ… Самъ Богъ имѣетъ свой холмъ, возвышенный подобно холму Баніана, и возницъ Божіихъ двадцать тысячь и ангеловъ болѣе тысячи, и Богъ будетъ всегда пребывать на этомъ холмѣ!»

Потомъ онъ продолжаетъ съ фамильярностью человѣка, вышедшаго изъ народа: «мнѣ очень-жаль, что я говорилъ вамъ такъ долго въ такой тѣсной комнатѣ, гдѣ очень-жарко!» Не смотря на то, предшествовавшія слова очень-краснорѣчивы, точно такъ же какъ и стихи гимна, который «поражаетъ въ сердце Кромвелля и тѣхъ, которые его слушаютъ» (It closeth with ту heart).

Когда онъ хочетъ объяснить свое возвышеніе и показать, по какой роковой связи событій достигъ онъ верховной власти, онъ говоритъ: "Я человѣкъ (вы это знаете; я, разумѣется, объ этомъ помню), который постепенно возвышался и былъ возводимъ въ должности, требовавшія "большой довѣренности. Сперва, будучи кавалерійскимъ капитаномъ, я трудился какъ только могъ, и Господу угодно было оказать мнѣ покровительство. Мнѣ пришла простая и счастливая мысль, которую весьма великіе и весьма-умные, даже весьма-честные люди считали пошлою и почти-глупою, — мысль заставить помогать себѣ орудія, у которыхъ были бы такіе же взгляды, какъ и у меня. Я скажу вамъ всю правду: тогда у меня былъ другъ, человѣкъ весьма-почтенный, — чрезвычайно благородный, котораго память, я увѣренъ, дорога для всѣхъ, — мистеръ Джонъ Гампденъ. Когда мы начали это дѣло, я увидѣлъ, что нашихъ людей всюду бьютъ. Я это видѣлъ и просилъ, чтобъ прибавили нѣсколько полковъ къ арміи милорда Эссекса; я сказалъ ему, что могу дать ему нѣсколько людей, въ которыхъ, по моему мнѣнію, есть духъ, необходимый для того, чтобъ подвинуть дѣло. То, что говорю вамъ, вполнѣ справедливо: Богъ знаетъ, что это справедливо! Ваши солдаты, сказалъ я ему, по-большой-части старые лакеи, трактирные слуги и подобные имъ люди; наши же непріятели дѣти джентльменовъ, младшіе сыновья семействъ, люди знатные, и не-уже-ли вы думаете, что мужество подобныхъ людей устоитъ противъ храбрости и рѣшимости кавалеровъ? По-истинѣ, я представилъ это ему по совѣсти и сказалъ ему: надобно, чтобъ ваши люди были проникнуты духомъ, — не принимайте въ худую сторону словъ моихъ, — духомъ, который по"шелъ бы такъ же далеко, какъ далеко могутъ идти эти джентльмены, безъ чего вы будете побиты, всегда побиты! Дѣйствительно, я это сказалъ ему. Это былъ человѣкъ умный и почтенный, и онъ отвѣчалъ "мнѣ, что мнѣ пришла хорошая мысль, но осуществить ее на дѣлѣ не"возможно. Я возразилъ ему, что въ этомъ могу немного ему помочь, и сдѣлалъ это. И, право, я долженъ наконецъ сказать это, — приписывайте кому хотите! — мнѣ удалось набрать людей, у которыхъ передъ глазами былъ страхъ Божій и которые дѣйствовали добросовѣстно, и съ этого времени донынѣ они ни разу не были побѣждены, но всегда побѣждали, лишь только вступали въ дѣло. По-истинѣ, есть за что благодарить Бога, и это можетъ научить васъ выбирать тѣхъ, которые религіозны и благочестивы. А между ними столько тихихъ, честныхъ, готовыхъ жить подъ устроеннымъ правленіемъ, повиноваться начальникамъ и властямъ, по закону евангельскому! Безъ духа порядка и дисциплины, что бы ни говорили, можетъ быть только духъ дьявольскій, демонскій, выходящій изъ пучинъ сатаны!"

Такъ говоритъ Кромвелль парламенту о событіяхъ своей жизни. Ничто не можетъ быть яснѣе. По его мнѣнію, онъ достоинъ власти и достигъ ея, потому-что вложилъ душу въ протестантскую армію и создалъ духъ своего ополченія. Онъ до конца жизни будетъ поддерживать, съ одной стороны, порядокъ и дисциплину, съ другой кальвинизмъ.

По поводу этой мнимой темноты съ трудомъ импровизировавшихся рѣчей Кромвелля, Томасъ Карлиль сравниваетъ на пяти длинныхъ страницахъ выработанныя искусствомъ реторическія фразы съ выраженіями убѣжденія, медленно обличающаго себя посреди шаткости и неопредѣленности неопытной рѣчи. «Ораторское искусство!» восклицаетъ странный комментаторъ: «ораторское искусство! двуногій реторическій призракъ! выродокъ природы! поди прочь! Уступи мѣсто понятливости, правдивости этихъ словъ, блеску истины и геройской глубинѣ этого человѣка, который говоритъ и у котораго есть что сказать! А ты, риторъ, не заглядывай споимъ косымъ глазомъ. Ты не проникнешь до глубины!» Каковы бы ни были сужденія объ этой шутовской выходкѣ, остается доказаннымъ, что Кромвелль, рѣзкій въ употребленіи дерзкой хитрости, былъ откровененъ въ стремленіи къ своей цѣли и убѣжденъ въ Фаталистической необходимости своего призванія.

На ораторскій талантъ Кромвелль не имѣетъ ни малѣйшаго притязанія; онъ знаетъ, чего ему не достаетъ, онъ признается въ затрудненіяхъ, которыя встрѣчаетъ, и въ своей неловкости на этомъ пути. «Я не изучалъ» говоритъ онъ парламенту: «реторическаго искусства; я не состою въ большемъ согласіи съ риторами и съ ихъ товаромъ (what they deal with)… словами. Правда, господа, правда, что наше дѣло говорить здѣсь о дѣлахъ (speak things). Первое дѣло, о которомъ я долженъ говорить — сохраненіе… право существовать, природное право… надобно сохранить Англію. Какъ мы сохранимъ ее? какъ мы будемъ существовать? Это намѣренъ я разсмотрѣть. Какъ бы ни была груба или безсвязна фразеологія, закрывающая подобныя мысли, — это чисто-политическое краснорѣчіе, краснорѣчіе сообразное съ обстоятельствами. Онъ всегда попадаетъ въ цѣль.

Итакъ, собравъ парламентъ, виновный, по его мнѣнію, въ томъ, что онъ вздумалъ колебать его новую власть, изъискивая съ слишкомъ-большимъ любопытствомъ ея основанія, онъ говоритъ ему весьма-просто, что его „возвели на тронъ, что его просили принять его, что теперь нельзя уже отступать“; послѣ торжественнаго возведенія и окончательнаго рѣшенія, поздно уже спорить объ основаніяхъ существующаго правительства. И потому нѣсколько-педантическій парламентъ, неблагоразумно возбуждающій подобные вопросы, долженъ остерегаться; распустить его недолго… Между-тѣмъ, какъ „правленіе Кромвелля, по словамъ Брюссельскаго Корреспондента“ дѣлается страшнѣе и важнѣе, нежели оно когда-либо было въ глазахъ всѣхъ націй», позволитъ ли Кромвелль, постоянно остающійся главою своей арміи, существовать этому парламенту, который не увеличиваетъ силы націи, — парламенту, который забавляется тѣмъ, что строитъ на бумагѣ, который сжигаетъ одного или двухъ еретиковъ (дѣло само-по-себѣ довольно-безполезное) и не даетъ денегъ, вещь необходимую? Нѣтъ. Онъ говоритъ имъ это очень-прямо, довольно-грубо и вовсе не ораторски:

«Не я призвалъ себя на это мѣсто. Повторяю: не я призвалъ себя на это мѣсто. Богъ мнѣ въ этомъ свидѣтелемъ, и у меня много свидѣтелей, которые поручатся жизнію и засвидѣтельствуютъ это. Нѣтъ, не я призвалъ себя на это мѣсто! И когда я нахожусь на немъ, не я одинъ свидѣтельствую о себѣ и о своей должности; Богъ и народъ этихъ націй также свидѣтельствовали за мою должность и за меня. Если Богъ меня призвалъ для нея и если народъ за меня свидѣтельствуетъ, Богъ и народъ у меня отнимутъ ее; иначе я ея не оставлю! Я нарушилъ бы залогъ, ввѣренный мнѣ Богомъ, и выгоду народа, еслибъ ее оставилъ.

«Что я не самъ призвалъ себя на это мѣсто, вотъ мое первое положеніе.

«Что я не самъ о себѣ свидѣтельствую, но что у меня много другихъ свидѣтелей, вотъ мое второе положеніе. Я беру смѣлость говорить вамъ подробнѣе объ этихъ двухъ предметахъ. Чтобъ сдѣлать свои положенія яснѣе и понятнѣе, позвольте мнѣ обратиться нѣсколько назадъ.

«Я былъ природный джентльменъ и жилъ ни въ большомъ блескѣ, ни въ забвеніи. Я былъ призываемъ націею ко многимъ должностямъ, служилъ въ парламентѣ и въ другихъ должностяхъ, и, входя въ другія подробности, старался исполнять во время служенія обязанности честнаго человѣка въ-отношеніи къ Богу, на пользу его народа и въ-отношеніи къ обществу (commonwealth)) въ это время я имѣлъ достаточное одобреніе въ сердцахъ людей и получилъ нѣкоторыя тому доказательства. Не хочу описывать всѣ эпохи, обстоятельства и случаи, которые, волею Божіею, призывали меня служить Ему, ни явленія и благословенія Божіи, свидѣтельствовавшія о томъ.

«Имѣвъ нѣсколько случаевъ видѣть, съ моими братьями и соотечественниками, счастливый конецъ вашихъ жестокихъ войнъ и нашихъ упорныхъ преній противъ общаго врага, я надѣялся въ частной жизни собрать вмѣстѣ съ братьями своими плоды и вознагражденія за наши труды и опасности, которымъ мы подвергались, — именно, насладиться миромъ и свободою, правами христіанина и человѣка, почти равнаго съ другими, столько, сколько Богу угодно было бы мнѣ это позволить. Когда, говорю я, Богѣ положилъ конецъ нашимъ войнамъ, или, по-крайней-мѣрь, довелъ ихъ до результата, позволявшаго надѣяться, что онѣ скоро кончатся, — послѣ уорчестерской битвы, — я пріѣхалъ въ Лондонъ, чтобъ, по обязанности, изъявить почтеніе собранному тогда парламенту, въ надеждѣ, что всѣ умы будутъ расположены сдѣлать то, что казалось Божіею волею, именно: дать миръ и покой народу Божію и особенно тѣмъ, которые пролили наиболѣе своей крови въ дѣлахъ военныхъ. Я былъ обманутъ въ своихъ ожиданіяхъ; конецъ былъ не таковъ (Глухой ропотъ Брадшау и его партіи). Несмотря на всѣ шарлатанства и ложныя представленія, конецъ былъ не таковъ… былъ не таковъ.

«Могу сказать въ простотѣ души своей, я не люблю, я не люблю, — я не хотѣлъ сказать этого въ своей прежней рѣчи, — говорю, что я не люблю рыться въ ранахъ, раскрывать наготу. Хочу сказать только, что я для себя надѣялся получить позволеніе удалиться въ частную жизнь. Я просилъ, чтобъ меня освободили отъ моей обязанности; я просилъ опять и опять, и пусть Богъ судитъ меня со всѣми людьми, если въ этомъ случаѣ говорю неправду. Многіе знаютъ, что я говорю правду въ-отношеніи къ фактамъ; но если я говорю неправду сердцемъ, стараясь представить вамъ то, чего не было въ моемъ сердцѣ, — этому пусть будетъ судьею Господь. Пусть люди безъ милосердія, которые мѣрятъ другихъ на свой аршинъ, думаютъ какъ хотятъ. Относительно фактовъ, я правъ. Что же касается до искренности и правоты моего сердца, въ которомъ было это желаніе, то предоставляю судить о томъ верховному судьѣ! — Но я не могъ получить того, о чемъ просилъ, о чемъ вздыхала душа моя, и справедливость требуетъ сказать, что многіе было того мнѣнія, будто просьбы моей нельзя удовлетворить.»

Теперь, когда ему дали власть и сдѣлали его тѣмъ, что онъ есть, онъ не покинетъ своего мѣста. Онъ требуетъ, чтобъ тѣ, которыхъ онъ созвалъ, признали власть, ихъ созвавшую, и продолжаетъ:

«Мнѣ жаль, мнѣ жаль, мнѣ смертельно жаль, что есть къ этому поводъ; но есть поводъ, есть поводъ, и если вы не сдѣлаете того, что у васъ благоразумно просятъ, я съ своей стороны сдѣлаю то, что долженъ сдѣлать по своей обязанности, и спрошу совѣта у Бога. Вотъ что (онъ показалъ исписанный пергаментъ) будетъ вамъ представлено, и, надѣюсь, будетъ для васъ достаточно послѣ того, что я говорилъ.

«Объявите въ этомъ отношеніи свое мнѣніе, согласившись и подписавъ; это будетъ вашимъ приступомъ къ дѣламъ парламента, имѣющимъ цѣлію благо народа. Этотъ пергаментъ, когда вамъ его покажутъ и вы его подпишете, какъ я сказалъ, окончитъ нареканіе, и это можетъ дать парламенту счастливое существованіе и хорошій конецъ.

«Я внутренно подумалъ, что не будетъ ни безчестно, ни неприлично, ни противно свободѣ парламентской, если, по избраніи парламента, какъ это было съ вами въ силу власти правительства и сообразно съ этимъ правительствомъ, отъ васъ потребуютъ, прежде вступленія вашего въ камеру, чтобъ вы признали свое избраніе и власть, васъ посылающую. Вы отказались отъ этого; то, отъ чего я сперва удерживался по справедливой довѣренности, къ тому въ настоящее время вы меня принуждаете. Видя, что власть, васъ избравшая, мало уважена, что она презрѣна, я дѣйствую; — до-тѣхъ-поръ, пока вы не выдадите подобнаго манифеста и онъ не будетъ объявленъ, до-тѣхъ-поръ, пока вы не признаете вашего посланія, я приказалъ не допускать васъ въ камеру парламента.»

Этотъ парламентъ долженъ былъ жить пять мѣсяцевъ, до 3 февраля, и вѣроятно Кромвелль очень помнилъ это число, когда вздумалъ распустить его 22 января, двѣнадцатью днями ранѣе законнаго срока, посредствомъ одного изъ тѣхъ хитрыхъ насилій, которыхъ дѣйствіе всегда было вѣрно, и которыя такъ часто встрѣчаются въ жизни главы какой-либо партіи. Онъ упрекаетъ палату депутатовъ въ томъ, что она дѣлаетъ для него невозможнымъ принять конституцію и управлять государствомъ. — «У меня были, милостивые государи» говоритъ онъ имъ: «весьма-утѣшительныя надежды, что Богъ обратитъ въ благословеніе созваніе этого парламента и, да будетъ Господь свидѣтелемъ! я желалъ привести къ этому концу дѣла народа. Это благословеніе, до котораго мы добирались съ такимъ трудомъ, — это истина, справедливость, миръ. Я надѣялся все улучшить. Я сдѣлался тѣмъ, что я теперь, по вашей просьбѣ; вы, обращаясь къ прежней конституціи, убѣдили меня принять мѣсто протектора. Ни одинъ живой человѣкъ не можетъ сказать, чтобъ я искалъ этого мѣста і нѣтъ, не скажетъ этого ни одинъ человѣкъ, ни одна женщина, попирающая ногами англійскую землю! Но видя печальной положеніе, изъ котораго выходила наша нація послѣ междоусобной войны, чтобъ насладиться пяти или шестилѣтнимъ миромъ, я думалъ, что она считала себя счастливою. Вы обратились ко мнѣ, вы просили меня, чтобъ я принялъ на себя правленіе, бремя слишкомъ-тяжкое для всякаго: это была просьба ко мнѣ со стороны собранія, имѣвшаго тогда законодательную власть, и, разумѣется, я думалъ, что тѣ, которые построили зданіе, сдѣлаютъ его для меня удобнымъ. Я могу это сказать передъ Богомъ, передъ которымъ мы — бѣдные пресмыкающіеся муравьи: я былъ бы счастливъ, еслибъ могъ жить въ углу моего лѣса и пасти стадо овецъ!..» — Не похоже ли это на пассажъ изъ Шекспира, за исключеніемъ идеала поэзіи? И такъ, въ письмахъ, столько же какъ въ рѣчахъ, душа Кромвелля видна насквозь; и если въ ней являются тучи и мракъ, если въ ней видны темныя печали и тяжелыя затмѣнія, тѣмъ она наивнѣе: она является въ своемъ настоящемъ свѣтѣ, ничего не скрывая. Къ-тому же, цѣль и смыслъ этой рѣчи — необходимость: «Если вы будете управлять, Англія проняла, потому-что вы не управляете. Что касается до меня, котораго вы сдѣлали протекторомъ, я не могу пятиться назадъ; я останусь на томъ же мѣстѣ, на которомъ стою, и прогоню васъ.» Онъ говоритъ это безъ перифразъ и самымъ грубо-краснорѣчивымъ образомъ. «Находясь въ настоящемъ моемъ положеніи и на этомъ мѣстѣ, я не могу его оставить. Пусть прежде нежели я соглашусь на это, меня низвергнутъ въ гробницу и погребутъ съ безчестіемъ.»

Между 1655 и 1656 годами онъ пытается управлять Англіею посредствомъ генерал-майоровъ, которые всѣ пуритане, можно сказать маршалы пуританизма; они преданы Кромвеллю и его дѣлу; между ними онъ раздѣляетъ Англію. Конституціонное правленіе для него не годилось: онъ хочетъ ввести произволъ и вводитъ; никто не жалуется: платятъ подати; порядокъ водворяется; судьи снова садятся на свои мѣста въ ассизныхъ судахъ; голландскіе журналы съ ѣдкостью извѣщаютъ, что въ Лондонѣ начинаетъ возрождаться торговля.

Этотъ образъ управленія приноситъ прекрасные плоды: Кромвелль наблюдаетъ за Америкой, сносится съ протестантами цѣлой Европы, защищаетъ пьемонтскихъ кальвинистовъ; наконецъ, однимъ актомъ касательно сокращенія судебныхъ сроковъ и сокращенія издержекъ судопроизводства, онъ привязываетъ къ себѣ всѣ сердца и удовлетворяетъ интересамъ средняго сословія. Онъ видѣлъ въ этомъ средство къ пріобрѣтенію огромной популярности, дѣйствительное благодѣяніе для бѣдныхъ классовъ и средство подавить и наказать адвокатовъ и законниковъ, на которыхъ давно точила зубы его армія. Адвокаты противятся; Бульстродъ и Виддрингтонъ, ученые юристы, отвѣчаютъ, что они «не смѣютъ» повиноваться приказанію, не утвержденному парламентомъ. Архиваріусъ, Лептоль, этотъ Брутъ, котораго Гаррисонъ заставилъ сойдти съ мѣста, когда онъ предсѣдательствовалъ въ парламентѣ, восклицаетъ: «Я никогда не соглашусь на это, прежде меня повѣсятъ у дверей архива!» Онъ не былъ повѣшенъ и остался на своемъ мѣстѣ… Виддрингтонъ и Бульстродъ оставили? свои мѣста съ восклицаніемъ: «мы теряемъ тысячу фунтовъ дохода». «Между-тѣмъ, однако» прибавляетъ Бульстродъ, разсказывающій этотъ анекдотъ: «протекторъ, чувствуя, что онъ намъ повредилъ, въ вознагражденіе сдѣлалъ насъ коммиссарами казны.» Такимъ-образомъ, ловкостью, твердостью и терпѣніемъ, Кромвелль достигъ едва вѣроятнаго, пересилилъ эту крикливую и обиженную толпу, уменьшилъ ея доходы, и она замолчала. «Кромѣ того» прибавляетъ Бульстродъ: «ничтожными ласками, ничего-незначащими, онъ привлекалъ къ себѣ сердца весьма-многихъ и далъ обѣдъ, на которомъ былъ очень-веселъ…» Мимоходомъ сказать, на этотъ обѣдъ Бульстродъ приглашенъ не былъ. Эти ласки, что бы ни говорили, много значатъ. Дружеское расположеніе къ тѣмъ, которые насъ любятъ, суровость къ тѣмъ, которые противятся, щедрость для тѣхъ, кто приноситъ пользу, благосклонность для всѣхъ, открытая дорога для великодушныхъ и вѣрныхъ — это такія достоинства, но которымъ узнаётся величіе честолюбія.