ОЗ 1846 (ДО)

ПОХОДНАЯ БАРЫШНЯ.

Tutti è vere verissimo, lettore no carissimo.

I.

Perfect the was, but as perfection is Insipid In this naughty world of ours, Where our first parents never learn'd to kiss Till they were exiled front their earlier bowers. Байронъ. Донъ-Хуанъ.

Есть городъ… что нужды читателю до его имени? — есть много городовъ на Руси, подобныхъ тому городу, въ который введу я сейчасъ читателя, похожихъ одинъ на другой, какъ листы бумаги, на которой пишемъ, какъ люди, съ которыми встрѣчались и кланялись вчера, встрѣтимся и поклонимся ныньче, и завтра, и, можетъ-быть, послѣ-завтра… Читатель, я въ томъ увѣренъ, не остановитъ надъ этимъ городомъ своего вниманія. Для читательницъ, — для нѣкоторыхъ, исключительныхъ читательницъ, которыя будутъ пробѣгать эти строки и которыхъ женское, минутное любопытство могло бы быть возбуждено ими — я не сдѣлаю исключенія и также покрою мѣстность моего разсказа непроницаемою завѣсою… Вѣдь прочтутъ и забудутъ… Не все ли равно, въ этомъ горестномъ для автора обстоятельствѣ, объ Аѳинахъ ли разсказывалъ онъ имъ на сонъ грядущій, или о Великихъ-Дукахъ?

Прошлымъ лѣтомъ въѣзжалъ я въ этотъ уѣздный городъ. Почтовая ѣзда въ жаркій лѣтній день невообразимо-утомительна, а я былъ въ дорогѣ уже другія сутки. Цѣлый день (солнце заходило, когда я подъѣзжалъ къ городу) мелькали передо мной дорожные столбы, проѣзжающіе и проходящіе, селенія съ ихъ кабаками, станціи съ почтовыми дворами и вѣчно-праздными ихъ обитателями, — однимъ словомъ, все такое, что не возбуждаетъ въ проѣзжемъ ни тѣни отрады. Прибавьте къ этому, что солнце пекло меня безъ всякаго милосердія; пыль залепляла глаза, набивалась всюду, куда только могла набиться; шмели и оводы докучливо жужжали надъ ухомъ, какъ неотвязчивые просители, какъ кредиторы, — крутились передъ глазами, какъ вертящіеся дервиши, съ тою только отъ нихъ разницею, что не падали въ безсиліи, а располагались отдыхать на моемъ лбу, или носѣ, смотря по своей прихоти. Другаго болѣе-опаснаго, хотя и не такъ докучливаго врага, имѣлъ я въ моемъ возничемъ, здоровомъ, коренастомъ ямщикѣ, котораго далъ мнѣ на послѣдней станціи случай, олицетворенный въ образѣ станціоннаго смотрителя. Каждый разъ, когда мнѣ вздумалось пробуждать ямщика отъ дремоты, онъ привскакивалъ на козлахъ повозки, вскрикивалъ (отъ-чего измученныя «обратныя» лошади пробѣгали шаговъ двадцать рысью), и начиналъ разводить кнутомъ своимъ круги такими длинными радіусами, что они едва не прикасались ко мнѣ со всею геометрическою точностью. Такимъ образомъ, въ постоянно-оборонительномъ положеніи подвигался я къ уѣздному городу — къ цѣли моего путешествія, — подвигался съ тѣмъ же равнодушіемъ, съ какимъ томимый жаждою мусульманинъ приближается къ полу изсохшему колодцу аравійской степи. Темными, грязными красками представлялась моему воображенію ожидавшая меня существенность. Я уже напередъ видѣлъ себя въ скверной, прокопченной табачнымъ дымомъ, размалеванной яркими колерами, комнатѣ трактира, среди суздальскихъ лубочныхъ воспоминаній двѣнадцатаго года, за столомъ, покрытомъ скатертью, — такою скатертью, о которой одно воспоминаніе могло уничтожить и танталовскій аппетитъ, — за цикутой, поданной подъ привлекательнымъ для дорожнаго названіемъ чая. Дородная баба, хозяйка трактира, встрѣчала меня у порога съ низкими поклонами; трактирный прислужникъ, выскочившій какъ-будто изъ земли, провожалъ меня по темной, полусгнившей лѣстницѣ, исчисляя приготовленныя третьяго-дня кушанья, въ числѣ которыхъ бифстекъ, заливная рыба и холодный поросенокъ играли главную, а щи и солянка второстепенную и весьма-сомнительную роль, и пересыпая свои исчисленія свѣжими новостями, касавшимися благосостоянія города и примерной администраціи исправника и городничаго…

Городъ былъ уже у меня передъ глазами. Верстъ за пять показывалась единственная городская церковь — соборъ, архитектуры екатерининскаго времени, съ итальянскими куполомъ и портиками. За церковью виднѣлось нѣсколько каменныхъ строеній, занимаемыхъ уѣздными присутственными мѣстами, а вокругъ нихъ, какъ мухоморы подлѣ репейника, — тѣснились деревянные домы горожанъ. Вся панорама, какую могли образовать описанныя мною строенія въ прихотливой и разнообразной смѣси ихъ, замыкались къ сторонѣ дороги длиннымъ змѣеобразнымъ хвостомъ, издали чрезвычайно-похожимъ на мочалочный хвостъ бумажнаго змѣя: — хвостъ этотъ былъ ямской посадъ, служившій городу достойнымъ преддверіемъ. Самъ городъ лежалъ на вершинѣ небольшой возвышенной плоскости, по отлогости которой спускался ямъ. Съ одной стороны отдѣлялся отъ городскихъ луговъ узкою извилистой рѣкою; въ другой тянулись пахотныя поля, съ волнующеюся золотистою рожью, замыкаясь на горизонтѣ темною лентою городской лѣсной дачи. Въ общемъ весь пейзажъ былъ не безъ нѣкотораго достоинства, особенно въ глазахъ проѣзжаго, невстрѣчавшаго на разстояній ста верстъ ничего, кромѣ болотъ, трясинъ, поросшихъ чахлымъ, уродливымъ кустарникомъ, да кое-гдѣ молодаго и уже испорченнаго еловаго лѣса. Городскія жители, особенно тѣ, которые считали себя одаренными изящнымъ вкусомъ, въ окрестностяхъ своего города видѣли Аркадію и передъ пріѣзжими не могли нахвалиться его мѣстоположеніемъ. Супруга исправника, воспитывавшіяся въ пансіонѣ губернскаго города, въ письмѣ къ своей пансіонской подругѣ описывала на цѣломъ листѣ самыми яркими красками это мѣстоположеніе, просила подругу пріѣзжать къ ней погостить, и въ числѣ различнаго рода уѣздныхъ эстетическихъ наслажденій упоминала объ одномъ прелестномъ мѣстѣ, на берегу рѣки, гдѣ, подъ тѣнію плакучей березы, могли бы онѣ читать вмѣстѣ повѣсти Марлинскаго и преимущественно «Аммалатъ-Бека», въ котораго исправинца была влюблена по наслышкѣ, еще со временъ пансіонскихъ. За достовѣрность подобныхъ показаній ручался почтмейстеръ, имѣвшій невинную привычку распечатыватъ всѣ письма, которыхъ конверты носили на себѣ слѣды почерка женской ручки. Такой же ревизіи подвергались письма судьи и городничаго, съ которымъ почтмейстеръ былъ «въ контрѣ», да еще письма смотрителя уѣзднаго училища, къ которому онъ ревновалъ, надъ Отелло, свою Дездемону.

Почти передъ самымъ въѣздомъ въ городъ встрѣтилась со мной телега, биткомъ набитая бабами. Это былъ, какъ казалось, поѣздъ, возвращавшійся со свадьбы, или съ новинокъ. На лицахъ бабъ и дѣвокъ, выражаясь поэтически, цвѣли розы — тѣ искусственныя розы, которыя вырастаютъ на ланитахъ каждаго смертнаго послѣ штофа полугара. Бойкою лошадкою правилъ молодой парень въ красной рубахѣ, въ шапкѣ, надѣтой на-бекрень, съ павлиньимъ перомъ, обвернутымъ вокругъ ея околыша. Бабы и дѣвки пѣли пѣсню, въ которой самый отъявленный славянофилъ не нашелъ бы, еслибъ искалъ совѣстливо, ни складу, ни ладу, а самый закоснѣлый меломанъ и признака гармоніи. Пѣсня эта, видно, хватила за сердце моего возничаго, пробудивъ вмѣстѣ съ тѣмъ и все утонченное рыцарство, какимъ отличается обращеніе простаго народа съ прекраснымъ поломъ. Глаза моего ямщика прищурились какъ глаза Калмыка, улыбка искривила лицо и ротъ. Поравнявшись съ телегою, онъ стегнулъ кнутомъ дѣвку, которая показалась ему покрасивѣе, отъ-чего та пріятно улыбнулась, процѣдивъ сквозь зубы что-то въ родѣ привѣтствія, — такого привѣтствія, отъ котораго покраснѣла бы не одна русская барышня, еслибъ услышала его при чужихъ, и которое, впрочемъ, было ей знакомо, какъ дважды-два — четыре, отъ частыхъ визитовъ въ кухни, дѣвичьи и переднія. Умилительная сцена съ бабами вырвала у меня невольную улыбку, — тѣмъ болѣе, что тутъ же пришли мнѣ на мысль многочисленные романы и повѣсти пресловутыхъ нашихъ писателей, которые, подражая старымъ грѣхамъ Карамзина и Жуковскаго, представляли, въ услажденіе легковѣрныхъ своихъ читателей и читательницъ, русскихъ крестьянъ и крестьянокъ, ни дать ни взять пастухами и пастушками вѣчно-счастливой Аркадіи.

Ямская слобода, въ которую въѣзжалъ я, представляла картину чрезвычайно-оживленную. Почти все праздное народонаселеніе яка высыпало на улицу. На завалинахъ избъ сидѣли старики и бабы, въ нѣмомъ созерцаніи вечерней природы и собственнаго молодаго ихъ поколѣнія, которое разыгрывалось передъ ними на свободѣ, въ истинно-живописной небрежности. По серединѣ улицы бѣгали полунагіе ребятишки, забавляясь бросаніемъ въ собакъ и куръ мелкаго шоссейнаго булыжника. Хозяйки постоялыхъ дворовъ сторожили у своихъ воротъ, какъ аргусы, каждаго дорожнаго пѣшехода и, завидѣвъ его издалека, аттаковывали со всѣхъ сторонъ, — тащили за руки и за полы платья, каждая въ свою сторону, восхваляя наперерывъ одна передъ другою удобство ночлега и отличный вкусъ щей и селянки. Читатель можетъ вообразить себѣ въ эту минуту всю игру физіономіи бѣднаго путника, на которой усталость, алчность, разсчетливость и нерѣшительность мѣшались, какъ камни въ калейдоскопѣ, составляя въ то же время самые разнообразные и прихотливые узоры. Большой, двуэтажный, каменный «общественный» домъ, въ которомъ помѣщалась почтовая станція и ямская волостная расправа (и ту и другую обозначали приличныя вывѣски), служилъ огнивомъ, гдѣ сосредоточивались жизнь и движеніе, т. е. шумъ и толкотня. Густая толпа ямщиковъ обступила два пріѣзжіе тарантаса и одну двумѣстную карету, громко споря объ очереди и о какомъ-то мазѣ и перебраниваясь съ деньщикомъ въ военной ливреѣ, сидѣвшемъ на козлахъ одного изъ тарантасовъ и накладывавшемъ украдкою табакъ изъ барскаго кисета въ свою деревянную трубку. Подъ каретою сидѣлъ приземистый кузнецъ, весь выпачканный сажею, и, пользуясь общимъ смятеніемъ, преусердно вывинчивалъ винтъ, для того, чтобъ ввинтить его опять за рубль серебромъ, который, такимъ образомъ, падалъ ему въ карманъ будто съ неба. Въ волостной расправъ замѣтно было особенное движеніе. Въ растворенныхъ окнахъ то-и-дѣло мелькали фигуры волостнаго головы и засѣдателя въ форменныхъ темнозеленыхъ обшитыхъ галунами кафтанахъ. Тамъ, какъ я узналъ послѣ, ожидали изъ губернскаго города какого-то новаго, начальника. Волостное начальство собиралось встрѣчать новаго сановника со всею подобающею честью, по древнему русскому обычаю, съ хлѣбомъ-солью, для чего деревенскій десятскій несъ въ расправу, изъ квартиры головы, на тарелкахъ баранки и яблоки, а въ воротахъ дома баба раздувала огромный самоваръ, изъ трубы котораго, какъ изъ трубы паровоза, вылетали густой снопъ искръ и облака дыма. За столомъ, покрытомъ краснымъ сукномъ, волостной писарь строчилъ почетный рапортъ, не переставая то-и-дѣло торопить двухъ бабъ, которыя терли мочалками полъ. Въ заключеніе, деревенскій скотъ. возвращался съ поля, и мычаніе тощихъ коровъ, прерываемое то-и-дѣло трескомъ арапника, мѣшалось съ общимъ гуломъ. Густыя облака пыли носились надъ слободою. Это былъ какъ-бы послѣдній взмахъ кисти живописца въ картинѣ фламандской школы, если только снисходительному читателю угодно признать хоть за слабую копію то, что начертало теперь, подъ диктовку воспоминанія, перо мое.

Начало уже смеркаться, когда, отдохнувъ и подкрѣпивъ свои силы чѣмъ Богъ послалъ, или точнѣе, чѣмъ вздумалось угостить меня хозяйкѣ того трактира, въ которомъ я имѣлъ обыкновеніе останавливаться, — я вышелъ на улицу. Ничѣмъ-невозмутимую картину спокойствія и безмолвія представляла тогда единственная улица уѣзднаго города. Изъ яма вы нечувствительно переходили въ городъ. Ничто не обозначало тутъ рубежа, который необходимо долженъ былъ раздѣлять два сословія — городскихъ и сельскихъ обывателей. Прихотливость архитектуры домовъ и яркость колеровъ, которыми были выкрашены ихъ стѣны, крыши и ставни, возвышались crescendo, по мѣрѣ того, какъ приближались вы къ центру города — собору, упомянутому мною выше, и присутственныхъ мѣстъ, еще не упомянутыхъ и едва-ли могущихъ подвергнуться столь слабому, какъ мое, описанію. Опытный глазъ наблюдателя могъ бы, однакожъ, подмѣтить особенности вкуса обоихъ сословій. Домы зажиточныхъ ямщиковъ, примыкавшіе къ городской границѣ, раскрашены были большею частью во вкусѣ гротескъ. На ярко-зеленомъ полѣ ставень намалеваны были горшки съ цвѣтами, вѣроятно, райскими, потому-что ни описанія, ни изображенія ихъ вы не нашли бы ни въ одной ботаникѣ. На многихъ воротахъ поражали вашъ взоръ чудовищныя изображенія львовъ, драконовъ и другихъ апокрифическихъ животныхъ, которыми любитъ населять воображеніе русскаго мужичка свою хату, и всякія заморскія, басурманскія страны. Въ архитектурѣ домовъ горожанъ, примыкавшихъ къ чертѣ яма, фантазія уступала положительному, идеальной существенному. Почти всѣ домы были окрашены когда-то яркими, но теперь полинявшими, красками, или росписаны подъ мраморъ. Въ центрѣ города преобладали уже не колера, но замысловатость въ постройкѣ. Тутъ было страшное смѣшеніе всѣхъ возможныхъ архитектуръ, изъ которыхъ ни для одной вы не пріискали бы, впрочемъ, названій. Портики, перистили, колоннады, карнизы, балконы, террасы, аркады — все тутъ являлось налицо и нерѣдко въ одномъ и томъ же домѣ. Архитектура чисто классическая осуществлялась въ зданіи, посвященномъ богинѣ уѣзднаго правосудія. Какъ аѳинскій Парѳенонъ, возвышалось оно, это зданіе, надъ дружными кружкомъ обступившихъ его домиковъ и переглядывалось черезъ ихъ головы съ уѣздной Бастиліей — городскою тюрьмой, выстроенной на другомъ концѣ площади. Вывѣски, красовавшіяся на нѣкоторыхъ домахъ, свидѣтельствовали о торговой, промышленой, или художественной дѣятельности города. Замѣтно было, что мысль и рука одного художника изобрѣтала и выполняла эти вывѣски. Портной, «военный и портикулярный», изображенъ былъ на вывѣскѣ сидящимъ по-турецки, съ мундиромъ въ рукахъ, а надъ головою его, какъ мечъ Дамоклеса, висѣли ножницы. Цирюльникъ и брадобрѣй представленъ былъ пускающимъ кровь (эта кровь била изъ руки фонтаномъ) супругѣ исправника, — въ чемъ не было никакого сомнѣнія, потому-что дама была изображена въ голубомъ салопѣ и съ страшно-нарумяненными щеками, а во всемъ городѣ голубой салопъ былъ у одной исправницы, и во всемъ городѣ никто такъ страшно не румянился, какъ она. На вывѣскѣ мелочнаго лавочника изображенъ былъ рогъ изобилія, изъ котораго сыпались, какъ бирюльки, чай, сахаръ, изюмъ, черносливъ, валдайскіе баранки и пряники,

Въ десять часовъ вечера, какъ извѣстно, уѣздный городъ уже ложится почивать. На улицахъ я не встрѣтилъ ни души, и только лай собакъ, да крикъ деревенскаго пѣтуха Прерывали истинно-мертвенную тишину. Надъ городомъ стояла прелестная лунная лѣтняя ночь, впрочемъ свѣтлая и безъ луны, какъ всѣ наши сѣверныя лѣтнія ночи; голубое небо искрилось мильйонами звѣздъ, — не тѣхъ яркихъ, огненныхъ звѣздъ, какими украшаетъ чело свое темная южная ночь, но брильянтовыхъ звѣздъ нашихъ полярныхъ ночей, которыхъ яркость ослабляютъ обѣ зари, сливающіяся въ страстномъ поцалуѣ, какъ два любовника, улучившіе неожиданную минуту свиданія. Впрочемъ, не смотря на немножко-поэтическій оборотъ моей рѣчи, въ-слѣдствіе картинности образа, я былъ въ то же время немножко разочарованъ на счетъ поэзіи сѣверной природы вообще и той ночи, которую описываю, — въ особенности ночнымъ вѣтеркомъ, сырымъ, крѣпкимъ, холоднымъ, который заставлялъ меня уже сожалѣть о докучномъ дневномъ жарѣ, отъ котораго я только-что освободился.

Я шелъ по главной городской улицѣ, въ которой почти и заключался весь городъ; надобно сказать, что я шелъ не думая рѣшительно ни о чемъ. Даже порученіе, для котораго посланъ я былъ въ городъ и о которомъ думалъ безпрестанно дорогою, какъ-то вышло у меня теперь изъ головы. Порученіе это, заключавшееся въ слѣдствіи по одному «важному дѣлу», должно было кончиться, какъ и многія другія слѣдствія «по важнымъ дѣламъ». Пріймешься за дѣло съ рвеніемъ, съ желаніемъ открыть истину, которая, надобно сказать къ чести ея, и не прячется отъ васъ съ умысломъ, — и опустишь руки, рѣшительно опустишь руки, обезоруженный; подавленный, уничтоженный хладнокровіемъ депутатовъ, какихъ-нибудь уѣздныхъ чиновниковъ въ истертыхъ, покрыты іѣ пылью и пухомъ вицмундирахъ, да показаніями бородатыхъ свидѣтелей, готовыхъ ни съ того, ни съ сего отречься отца и матери, отъ которыхъ только и слышишь, что «не можемъ знать, не вѣдаемъ, не видали, не слыхали, мы люди темные». А между-тѣмъ, эти темные люди смекаютъ все какъ-нельзя-лучше и могли бы, конечно, одномъ ударомъ разсѣчь весь гордіевъ узелъ самаго хитросплетеннаго, запутаннаго дѣла, еслибъ хотѣли, еслибъ умышленно простодушно не чесали себѣ въ затылкѣ… Тутъ сама Ѳемида со всей своей неподкупностью стала бы въ тупикъ и опустила бы руки, еслибъ ей пришлось сойдти съ своего Олимпа и стать на моемъ мѣстѣ…

Вдругъ порывъ ночнаго вѣтерка, — нескромный порывъ, изобличавшій все непостоянство упрямаго сѣвернаго зефира, который я, только ради прозаичности своего разсказа, называю вѣтромъ, — донесъ до моего слуха звукъ фортепьяна… Звукѣ фортепьяна! Знаете ли вы, вы, неѣзжавшіе на перекладныхъ по казенной надобности, вы, неудовлетворявшіе своего голода стряпнею уѣздной трактирщицы — заливной рыбой, холоднымъ поросенкомъ или бифштексомъ, живымъ подобіемъ отваренной сапожной подошвы — вы, небранившіеся на станціяхъ съ смотрителями и почтовыми старостами, — знаете ли вы, что значитъ звукъ фортепьяна, услышанный вами гдѣ-нибудь въ захолустьѣ, послѣ длиннаго переѣзда въ жару и въ пыль? Если вы не понимали поэзіи музыки, если языкъ ея не былъ знакомъ вашему сердцу, то въ такую минуту вы познакомитесь съ нею и поймете ее.

Таково было и мое положеніе, когда услышалъ я фортепьяно. Съ каждымъ шагомъ становились явственнѣе эти звуки. Сначала, я не могъ ничего разобрать, что такое играли, и слышалъ только басовые звуки; потомъ они начали обозначаться явственнѣе, и я узналъ, что играютъ вальсъ; наконецъ, черезъ нѣсколько шаговъ, я уже могъ различить, какой именно играли вальсъ. Играли знакомый мнѣ и вамъ романтическій вальсъ Ланнера. Не знаю, почему мнѣ показалось тогда, что играющая непремѣнно должна быть молодая дѣвушка, я невольно ускорялъ шаги, упрекая себя въ то же время за любопытство, которое не совсѣмъ шло ко мнѣ, какъ къ человѣку, пріѣхавшему въ эти страны по казенной надобности, «по важному дѣлу», и утомленному скучной, безпокойной дорогой.

По всей вѣроятности, этотъ упрекъ, сдѣланный мною самому себѣ, заставилъ меня оглянуться, чтобъ удостовѣриться, не нашлось ли другаго любопытнаго, которому внезапно-учащенные шаги мои могли показаться подозрительными. Любопытнаго, однакожъ, не оказалось, за исключеніемъ развѣ собаки, сидѣвшей на заднихъ лапахъ по срединѣ улицы, и флегматически-поглядывавшей на луну. Черезъ минуту, я уже стоялъ передъ низенькимъ, одноэтажнымъ домикомъ дикаго цвѣта, съ крылечкомъ, поддерживаемымъ двумя тоненькими колонками, съ двумя фонарями, прибитыми къ этимъ колонкамъ. Четыре или пять низенькихъ окошекъ, уставленныхъ цвѣтами и полузавѣшенныхъ кисейными занавѣсками, весело смотрѣли на улицу.

Взглянувъ въ одно изъ этихъ окошекъ, я увидѣлъ небольшую комнату, которая, казалось, служила гостиной. Комната убрана была съ нѣкоторою изъисканностью, что тотчасъ же поселило во мнѣ мысль о довольствѣ обитателей дикаго домика. Двѣ софы, обитыя цвѣтною матеріею, и передъ ними круглые столы, покрытые клеенкою съ чудовищными изображеніями какого-то фантастическаго града, занимали два фаса. Стѣны комнаты, оклеенныя бумажками, были симметрически увѣшаны литографіями, изъ которыхъ двѣ, изображавшія генерала въ лентѣ и его супругу, занимали почетныя мѣста и отличались отъ прочихъ литографій вычурными бумажными рамками. Въ. другомъ мѣстъ висѣла цѣлая коллекція птицъ съ натуральными наклейными перьями, — дивныя произведенія искусства и смышлености доморощеннаго художника, какими снабжаетъ отдаленнѣйшіе закоулки Россіи меркантильность ходебщика. У окошка, чрезъ которое производилъ я свои нескромные наблюденія, стояли пяльцы съ узоромъ, изображавшимъ утопающее въ пруду дитя, и книгою съ заложенною между страницъ замѣткою. Постоянно слѣдуя въ практической жизни своей пародированному правилу философи: скажи мнѣ, что ты читаешь, и я скажу тебѣ кто ты, — я не могъ не обратить на книгу особеннаго вниманія. Это было знаменитое сочиненіе московскаго досужаго романиста: «Танька, разбойница растокинская», — сочиненіе неизвѣстное ни мнѣ, ни вамъ, но которое, по всей вѣроятности, тѣмъ не менѣе, должно было обогатить издателя, а въ городѣ, мною описываемомъ, нашло многочисленныхъ и усердныхъ читателей, что доказывала страшно-засаленная и измаранная обертка. На окнѣ лежалъ томъ сочиненій Пушкина безъ начала и безъ конца, въ сосѣдствѣ съ книжкою какого-то журнала тридцатыхъ годовъ, также страшно-запачканною и зачитанною. У третьей стѣны, откуда выходила дверь въ переднюю, стояло фортепьяно, отъ котораго бы мнѣ по настоящему и слѣдовало начать свое описаніе, еслибъ о немъ можно сказать что-нибудь, кромѣ того, что оно, по положенію всѣхъ уѣздныхъ и деревенскихъ фортепьанъ, было страшно разстроено.

Сидѣвшая за фортепьяно была молодая брюнетка и показалась мнѣ очень-недурною. Смуглое лицо ея, очерченное довольно-правильно, принадлежало къ числу тѣхъ счастливыхъ, нестарѣющихся лицъ, которыя могли бы ввести въ грубую ошибку самаго искуснаго хронолога и отгадчика женскихъ лѣтъ. Брюнетка сидѣла ко мнѣ спиною и только тогда позволяла полюбоваться классическое чистотой своего профиля, когда повертывала голову къ окошку, куда привлекали ея вниманіе шаги пѣшехода, или стукъ проѣзжавшаго по шоссе экипажа. Въ послѣднемъ случаѣ, т. е. если дилижансъ или карета проѣзжали мимо окошка, пальцы брюнетки быстрѣе бѣгали по клавишамъ, сильнѣе ударяли по нимъ, заставляя такимъ-образомъ какой-нибудь отрывочный мотивъ романтическаго вальса долетѣть до проѣзжавшаго экипажа и пріятно поразитъ слухъ дремавшаго въ немъ московскаго или петербургскаго франта, мечтавшаго о наслѣдствѣ и хорошенькой богатой женѣ, — или романическую молодую даму, которую звуки эти тотчасъ же переносили мысленно на балъ, въ маскарадъ, на раутъ, гдѣ она, богатая, молодая и прекрасная, возбуждала говоръ похвалъ, удивленія и ропотъ зависти. Любуясь профилью прекрасной брюнетки, я не могъ не отдать должной справедливости достоинствамъ ея чернаго, блещущаго какъ огонь глаза, и чернымъ, какъ крыло ворона, волосамъ, которые спускались отъ лба къ затылку широкими пасмами, закрывая смуглую щечку на столько, на сколько могла она быть закрытою по законамъ кокетства и искусства нравиться.

Занятый прекрасною брюнеткою, я не слыхалъ, что кто-то прошелъ мимо меня, и не обратилъ бы на это обстоятельство никакого вниманія, еслибъ не получилъ толчка и еслибъ довольно-громко сказанное вслѣдъ за тѣмъ «извините» не заставило меня оглянуться и подумать о не со всѣмъ-завидномъ моемъ положеніи. Тогда увидѣлъ я передъ собой новое лицо, носившее на себѣ всѣ признаки уѣзднаго чиновника. Недовольное моимъ молчаніемъ, новое лицо это успѣло уже въ третій разъ повторить свое «извините», приподнимая за каждымъ разомъ свою форменную фуражку, и, казалось, не рѣшалось идти далѣе, покуда не услышитъ отъ меня удовлетворительнаго отвѣта. Немного смѣшавшись, какъ ребенокъ, пойманный въ шалости, проговорилъ я обычное «не стоить извиненія», и вслѣдъ за тѣмъ продолжалъ свой путь, прерванный любопытствомъ. Присутствіе мое на этотъ разъ не могло быть незамѣченнымъ прекрасною брюнеткою, въ чемъ убѣдилъ меня возвысившійся тонъ и учащенный тактъ романтическаго вальса и пара сверкнувшихъ передо мною черныхъ глазъ. Чиновникъ также продолжалъ свой путь. Замѣтно было, что онъ куда-то спѣшилъ, что, однакожъ, не препятствовало ему обертываться назадъ, нѣсколько разъ я осматривать меня съ ногъ до головы съ тѣмъ вниманіемъ, какимъ отличаются мелкіе уѣздные чиновники и провинціалы. Казалось, однимъ взглядомъ хотѣлъ онъ подмѣтить всѣ оттѣнки моей физіономіи, фасонъ моего пальто; цвѣтъ жилета, покрой брюкъ и даже форму часовой цѣпочки. Чиновникъ долго дробилъ передо мною ногами, пока наконецъ не исчезъ въ воротахъ одного дома.

Романтическій вальсъ долго еще отзывался въ ушахъ моихъ. Наконецъ, послѣ шумной и энергической коды, затихъ и онъ, — и все по-прежнему утонуло въ тишинѣ и безмолвіи… Спалъ уѣздный городъ съ его надеждами и интересами, съ его взятками, сплетнями и кляузами; съ его жирными обѣдами и неустаннымъ преферансомъ, спалъ тѣмъ крѣпкимъ сномъ; какимъ можетъ уснуть только довольный собою счастливецъ, или измученный длинною дорогою пѣшеходъ.

Возвращаясь назадъ и проходя подѣ окнами дикаго домика, я не замѣтилъ въ немъ никакого движенія. Закрытыя окна и опущенныя сторы говорили ясно; что и въ немъ уже все предалось крѣпкому сну. При переходѣ изъ города въ ямъ, по скату небольшого холма, около котораго шло шоссе, устроенъ былъ бульваръ, обсаженный жиденькими березками. Бульваромъ этимъ, какъ плохъ и мизеренъ онъ ни казался, городъ обязанъ былъ городничему, постоянно-гордившемуся имъ, какъ своимъ произведеніемъ, въ которомъ онъ видѣлъ побѣду искусства надъ природою, хотя вся эта побѣда и заключалась въ узенькой, посыпанной песочкомъ дорожкѣ, врѣзанной въ покатости холма, и въ тощихъ березкахъ, которыя; не смотря на придерживавшіе ихъ зеленые колья, росли вкривъ и вкось, и какъ-будто противъ своего собственнаго желанія. Двѣ-три скамѣечки, выкрашенныя зеленою краскою, составляли едвали не лучшее украшеніе этого импровизированнаго бульвара; тьмѣ болѣе, что доставляли возможность спокойно смотрѣть на проходившихъ и проѣзжавшихъ по шоссе, не бывъ ими замѣченнымъ. Усталость, или просто желаніе полюбоваться тишиной и спокойствіемъ ночи и подышать свѣжимъ воздухомъ, возбудили во мнѣ желаніе отдохнуть. Я присѣлъ на одну изъ скамѣекъ и закурилъ сигару. Дорожныя впечатлѣнія, отъ привычки разъѣзжать по большимъ дорогамъ, оставались во мнѣ не на долго, и я уже почти забылъ о дикомъ домикѣ и о прекрасной брюнеткѣ съ ея романтическимъ вальсомъ. Слѣдя за дымомъ сигары, я предался другимъ мыслямъ и мечтамъ, интересовавшимъ меня гораздо-болѣе, но новое непредвидѣнное и неожиданное обстоятельство напомнило мнѣ снова о прекрасной брюнеткѣ, и вотъ какимъ образомъ.

Мимо меня, внизу, по шоссе, проходили двое мужчинъ. Они шли къ сторонѣ яма, громко и горячо разговаривая. Въ одномъ изѣ нихъ я тотчасъ же узналъ докучливаго своей вѣжливостью чиновника; другой былъ плотный средняго роста господинъ, съ круглымъ, какъ луна, лицомъ, заросшимъ бакенбардами, въ сюртукѣ гороховаго цвѣта, въ фуражкѣ, надѣтой на бекрень. Чиновникъ размахивалъ руками, вертѣлся, какъ вьюнъ, дробилъ ногами, безпрестанно обгоняя своего товарища, который шелъ тѣмъ твердимъ, увѣреннымъ шагомъ, какимъ обыкновенно ходятъ важные уѣздные сановники.

— Да перестанешь ли ты меня толкать, Андрей Ильичъ? говорилъ толстый господинъ: — дороги что ли ты не видишь передъ собой? чортъ что ли въ тебѣ сидитъ и толкаетъ въ шею?.. Экая ты юла, Андрей Ильичъ!

— Виноватъ, виноватъ, Иванъ Тимоѳеичъ, проговорилъ скороговоркой чиновникъ, и снова толкнулъ своего товарища.

— Опять!.. Да что у тебя, братецъ, въ-самомъ-дѣлѣ, куричья слѣпота, что ли?.. продолжалъ остановившись и возвысивъ голосъ Иванъ Тимоѳеевичъ. — Говори-ка ты мнѣ лучше дѣло, все, какъ оно было. Такъ ты самъ это видѣлъ, своими главами, а?

Говоря такъ, Иванъ Тимоѳеевичъ скрестилъ на груди руки и пристально посмотрѣлъ на чиновника.

— Экой вы Ѳома невѣрющій, Иванъ Тимоѳеичъ!.. Ну, какъ же не видѣлъ? Такъ вотъ видѣлъ все, какъ на васъ теперь смотрю. Что же, въ-самомъ-дѣлѣ, вы думаете не станется отъ нея этого?

— Ну, ну, ну, разсказывай.

— Вотъ видите, какъ было дѣло. Не будетъ тому и четверти часа, иду я отъ Петра Захарыча, — иду, знаете; задумавшись; глядь — у Ивана Ивановича подъ окномъ кто-то стоитъ. Вижу, что не изъ нашихъ, и пальто-то на немъ, знаете, такое-этакое, и фуражка-то совсѣмъ не такая, какъ у нашихъ. Кто бы такой былъ? думаю. Дай, посмотрю. Подошелъ къ самому окошку — не слышитъ: такая бѣда! Уткнулъ, видите, голову въ окошко, а подъ окошкомъ-то, вижу, сидитъ Марья Ивановна, вся красненькая, какъ калина. Слышу: разговариваютъ… Ай, плохо, думаю; а поглядѣть хочется. Вернулся, прошелъ еще разъ — не слышитъ, не оборачивается. Что тутъ станешь дѣлать? Досада, право, такая…

— Ну, а говорили-то они о чемъ? перервалъ толстый господинъ.

— Во всемъ неудача, Иванъ Тимоѳеичъ, повѣрите ли? И говорили-то, злодѣи, по-французски. Вотъ я, видите, опять вернулся, — опять прохожу мимо. Дай толкну его, думаю: авось оглянется; ну что жь? извинитъ — не велика бѣда! Отъ-чего жъ и не толкнуть невзначай пріѣзжаго? какъ-будто пріѣзжій и не человѣкъ. Вонъ я прошлаго года и губернатора невзначай толкнулъ, да вѣдь не сняли же съ меня головы. Было тогда, признаться, страшно, и мурашки забѣгали по всему тѣлу, да, къ-счастію, вразумилъ Богъ. «Извините», говорю, «ваше превосходительство, совершенно нечаянно»… Ничего, говоритъ, ничего, и, знаете, еще улыбнулся этакъ… Толкнулъ, повѣрите ли, толкнулъ, Иванъ Тимоѳеичъ; ну да и надѣлалъ тревоги. Марья Ивановна, знаете, прыгъ къ фортепьянамъ, а онъ-то, какъ-будто, знаете, совсѣмъ о другомъ шла рѣчь: поиграйте, говорятъ, Марья Ивановна, на фортепьянахъ, поиграйте, говоритъ, сдѣлайте одолженіе; вы, говорятъ, такъ хорошо играете; да потомъ ко мнѣ: ничего, говоритъ, милостивый государь, не стоитъ благодарности… Ну ужь, какая тутъ благодарность, думаю; благодарности-то тутъ и не слѣдуетъ быть никакой… Такъ вотъ оно какъ, Иванъ Тимоѳеичъ; дѣло-то выходитъ не шуточное.

— Ну, а кто же онъ-то, господинъ-то, любезникъ-то?

— А Богъ его знаетъ! должно быть пріѣзжій. Одѣтъ, знаете, такъ по-петербургскому, и бакенбарды, знаете, этакіе… Ужь я забѣгалъ и къ Шкурину и къ Перекупкину справляться, не остановился ли у нихъ кто изъ проѣзжихъ: нѣтъ, никого.

— Ну, вотъ видишь ты что, Андрей Ильичъ; завтра ты мнѣ все это разузнай хорошенько, понимаешь ли? т. е., гдѣ онъ остановился, и кто онъ, и зачѣмъ пріѣхалъ, и пробудетъ долго ли… Авось мы Петрушу-то какъ-нибудь и выпутаемъ. Ай-да Марья Ивановна! Ну, брать! удружилъ ты мнѣ, Андрей Ильичъ. Спасибо тебѣ; вѣкъ не забуду.

Чиновникъ и толстый господинъ пошли далѣе, и мнѣ ужь не слышно было ихъ разговора. Толстый господинъ шелъ тѣмъ же ровнымъ шагомъ, изрѣдка останавливаясь, для того, чтобъ послушать своего товарища съ болѣе-напряженнымъ вниманіемъ, а этотъ по-прежнему суетился я дробилъ ногами, дополняя жестами рукъ и лица то, чего онъ, казалось, никакъ не могъ выразить отчетливо и понятно.

Предоставляю читателю вообразить все мое негодованіе. Дѣло шло обо мнѣ, въ этомъ я не могъ сомнѣваться. Не успѣлъ появиться я въ городѣ, никѣмъ-незнаемый, ничему-непричастный, ни въ чѣмъ невиновный, и вотъ уже уѣздная сплетня вплетаетъ меня въ какую-то подозрительную, можетъ-быть, даже просто въ скверную исторію, заставляетъ меня играть роль въ комедіи, въ драмѣ, можетъ-быть, вѣрнѣе — въ фарсѣ, въ пародіи; употребляетъ меня для развязки этой, вѣроятно, давно уже разъигравшейся комедіи, для конца которой не доставало только случайности, и этой случайностью суждено было стать моему любопытству, любопытству очень-извинительному для путешественника. Потомъ, пораздумавъ обо всемъ хорошенько, я не зналъ, смѣяться ли, или досадовать на такой случай, и изъ двухъ золъ выбралъ меньшее. Я принялся смѣяться и смѣялся, признаюсь, отъ души. Въ городѣ меня не зналъ никто, я также не зналъ никого: пусть ихъ болтаютъ-себѣ, что хотятъ. Но, съ другой стороны, меня тревожила мысль, въ которой я не находилъ ничего забавнаго. Гнусная ложь, выдуманная ничтожною тварью; ложь, которая должна была обезславить, быть-можетъ, достойную женщину, невинную дѣвушку, занесенную судьбою противъ ея воли въ нечистый омутъ уѣздной жизни… тутъ было отъ-чего прійдти въ негодованіе! На другой день, по утру, трактирный прислужникъ стоялъ у дверей моей комнаты съ сложенными на крестъ руками, съ свойственнымъ однимъ трактирнымъ прислужникамъ краснорѣчіемъ разсказывалъ мнѣ обо всѣхъ таинствахъ уѣзднаго города, не упуская при этомъ случаѣ поразвѣдать кое-что и обо мнѣ самомъ. Отъ него узналъ и, что въ дикомъ домикѣ обитаетъ городничій, Иванъ Ивановичъ, вдовецъ и отецъ единственной дочери, Марьи Ивановны; что городничимъ всѣ были довольны; а что Марьей Ивановной, его дочкой, не всѣ были довольны, что женихамъ ея нѣтъ счета, и что вотъ и теперь сватаются за нее ихъ трое: смотритель училища, помощникъ окружнаго и военный офицеръ, почтмейстерскій племянникъ, и что, какъ кажется, побѣда останется за военнымъ. Отъ городничаго половой перешелъ къ другимъ не менѣе-значительнымъ лицамъ въ уѣздѣ — къ исправнику, судьѣ, предводителю, винному откупщику, почетному попечителю училища, и по поводу ихъ коснулся репутаціи городскихъ дамъ, причемъ глаза его съуживались, а ротъ кривился сладкой и многозначительной гримасой. Къ концу его разсказа я былъ уже хорошо ознакомленъ со всѣми дѣйствующими лицами моей правдивой исторіи.

Обращаясь къ героинѣ этой исторіи, названной мною, какъ вы уже знаете, походною барышней, я начинаю ab ovo, съ ея родословной.

II.

Не was a mortal of the careless kind, With no great lore for learning, or the learn'd. Байронъ, «Донъ-Хуанъ».

Высокой страсти не имѣя Для звуковъ жизни не щадить, Не могъ онъ ямба отъ хорея, Какъ мы ни бились, отличитъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Онъ рыться не имѣлъ охоты Въ хронологической пыли Бытописанія земли… Пушкинъ, «Евгеній Опѣгни».

Иванъ Ивановичъ, городничій города К***, происходилъ отъ бѣдныхъ, но благородныхъ родителей, у которыхъ, къ счастію ихъ, онъ былъ одинъ. Тридцать душъ въ одной изъ степныхъ губерній составляли все ихъ имущество. Трудно опредѣлить генерацію Каава Ивановича: судя по нѣмецкой фамиліи, надобно полагать, что предки его были выходцами изъ Польши или изъ Пруссіи; но когда они вышли и отъ-чего судьба не была къ нимъ благосклонна и не улыбнулась имъ, подобно многимъ другимъ, — эти обстоятельства покрыты были непроницаемымъ мракомъ. Вѣрнѣе что, что они оставалась бѣдными, но честными ремесленниками и предпочитали лучше довольствоваться немногимъ, лишь-бы оставить своимъ дѣтямъ доброе имя и любовь къ труду, чѣмъ пускаться въ открытое тогда для каждаго иностранца поприще интригъ и происковъ. Дѣдъ Ивана Ивановича, однакожъ, пріобрѣлъ дворянство, которое дало потомъ право сыну его купить небольшой клочокъ земли, гдѣ онъ и поселился, убѣгая мірскихъ треволненій. Въ этомъ-то крошечномъ помѣстьѣ родился Иванъ Ивановичъ. Умная мать, также Нѣмка происхожденіемъ, сама занималась его воспитаніемъ и учила ребенка всему, что знала. Ребенокъ былъ одаренъ прекрасными способностями, но, избалованный доброю и нѣжною матерью, рано свыкся съ своеволіемъ и лѣностью. Семи лѣтъ, Ваня былъ уже отъявленнымъ шалуномъ, на котораго не дѣйствовали отцовскія угрозы и наказанія, отъ-того ли, что мать почти всегда умѣла оправдать въ глазахъ его своего любимца и облегчать наказаніе, если наказаніе было неизбѣжно, или отъ-того, что самъ отецъ не могъ быть слишкомъ-строгимъ къ своему сыну и смотрѣлъ иногда сквозь пальцы на его шалости, — отгадать трудно; вѣрнѣе, что отъ того и отъ другаго вмѣстѣ. Ваня между-тѣмъ росъ, и надобно было серьёзно подумать о его будущности. Въ то время военная служба была единственною дорогою, какую могло избрать для службы бѣдное дворянство. Отцу посчастливилось записать Ваню въ одну изъ петербургскихъ военныхъ школъ, которыя за полвѣка предъ симъ, именно въ то время, когда Ваню повезли въ Петербургъ, были въ довольно-жалкомъ состояніи. Зимою 1800 года, Ваню повезли въ Петербургъ. Больной отецъ не могъ отвезти его самъ, да къ-тому же и средствъ его не достало бы на такое долгое путешествіе, а въ деревнѣ присмотрѣть за хозяйствомъ было некому. Мальчика закутали въ нагольный тулупъ и, наградивъ родительскимъ благословеніемъ да пятирублевою ассигнаціею, ввѣрили артельщику обоза гь рыбою, тянувшагося въ Петербургъ изъ Астрахани. Артельщикъ довезъ Ваню только до Москвы, гдѣ почти-полумертваго сдалъ его на руки другому артельщику, собиравшемуся вслѣдъ за нимъ въ Петербургъ. Солянка ли и тухлая рыба, которыми кормили Ваню дорогою, или мѣшокъ съ пряниками, гостинцемъ матери на дорогу, которые Ваня съѣлъ въ одинъ день, только съ нимъ сдѣлались вдругъ сильные желудочные припадки. Къ довершенію несчастія, артельщику вздумалось лечать больного обыкновенными въ крестьянскомъ быту медицинскими средствами, водкой и квасомъ съ солью, что, безъ-сомнѣнія, еще болѣе усилило болѣзнь. Къ-счастію, въ Москву подоспѣли еще во время, и стараніями какого-то человѣколюбиваго лекаря въ три недѣли Ваня поставленъ былъ на ноги. Въ Петербургъ привезли Ваяю уже весною. По просьбѣ отца, переданной новому артельщику прежнимъ, Ваню надобно было доставить какому-то отставному сенатскому повытчику, старому сослуживцу отца, вмѣстѣ съ письмомъ, въ которомъ тотъ просилъ его Христомъ-Богомъ отвести сына въ школу и представить тамъ начальству. Повытчика артельщикъ насилу отъискалъ гдѣ-то у Выборгской-Заставы, у Самсонія, въ грязной, полуразвалившейся лачугѣ, гдѣ. онъ занималъ небольшой уголъ. Артельщикъ нашелъ чиновника мертвецки-пьянымъ и не могъ отъ него добиться ни одного разумнаго слова. Онъ смотрѣлъ на него безчувственными, оловянными глазами и только помахивалъ рукою, прищелкивая иногда пальцами по галстуху и повторяя: «знаю… знаю…» Артельщикъ отдалъ-было ему и письмо, которое тотъ долго не могъ поймать рукою, захватывая ею одинъ воздухъ. Артельщикъ былъ мужикъ умный и совѣстливый и не рѣшился повѣрить дитя пьяницѣ. Онъ взялъ у него письмо, прочиталъ его и тутъ же упросилъ хозяйку лачуги, солдатку Лукинишну, свезти барченка въ школу на Петербургскую-Сторону, и даже не задумался пожертвовать для этого кровнымъ цѣлковымь.