В волостных писарях (Астырев) — ДО

ВЪ ВОЛОСТНЫХЪ ПИСАРЯХЪ. ОЧЕРКИ КРЕСТЬЯНСКАГО САМОУПРАВЛЕНІЯ.

Н. Астырева.

ИЗДАНІЕ ВТОРОЕ, ДОПОЛНЕННОЕ, РЕДАКЦІИ ЖУРНАЛА

«РУССКАЯ МЫСЛЬ».

МОСКВА.

Типо-литогр. Высоч. утвер. Т-ва И. Н. Кушнеревъ и .

Пименовская улица, собств. домъ.

1896.

Книга Н. М. Астырева была издана въ первый разъ въ 1886 году и давно уже разошлась. Онъ подготовилъ къ печати второе изданіе, отмѣчая на поляхъ перваго измѣненія и дополненія. Всѣ эти измѣненія и дополненія перенесены мною въ новое изданіе. Согласно желанію покойнаго автора, въ книгу включена глаза изъ другого его сочиненія.

Нѣкоторыя свѣдѣнія о жизни и дѣятельности покойнаго Николая Михайловича напечатаны въ Энциклопедическомъ Словарѣ Брокгауза-Эфрона (третій полутомъ) и въ Критико-біографическомъ Словарѣ г. Венгерова.

Родился Николай Михайловичъ въ городѣ Тихвинѣ, въ 1857 году. Онъ былъ незаконнымъ генеральскимъ сыномъ. Отецъ далъ ему хорошее домашнее воспитаніе, но съ девяти лѣтъ отдалъ пансіонеромъ въ первую петербургскую гимназію (мать Николая Михайловича скончалась, давши ему жизнь). Потомъ Астыревъ перешелъ въ шестую московскую гимназію, опасно проболѣлъ годъ, перешелъ затѣмъ въ московское реальное училище. По окончаніи курса, онъ поступилъ въ институтъ инженеровъ путей сообщенія. Черезъ полтора года онъ оставилъ это учебное заведеніе и отправился въ Воронежскую губернію, волостнымъ писаремъ. Свою дѣятельность и свои наблюденія за три года въ этой должности Николай Михайловичъ и изображаетъ въ книгѣ, которая выходитъ теперь вторымъ изданіемъ. Она произвела сильное впечатлѣніе правдивостью и наблюдательностью автора, его горячею любовью къ народу, темныхъ сторонъ въ жизни котораго Астыревъ никогда не скрываетъ. Народу онъ былъ безъ лести преданъ.

Возвратясь поневолѣ изъ Воронежской губерніи, Николай Михайловичъ, по предложенію покойнаго Василія Ивановича Орлова, поступилъ въ статистическое бюро московскаго земства. Статистическіе труды Астырева дали ему почетную извѣстность. Въ 1887 году онъ былъ приглашенъ генералъ-губернаторомъ Восточной Сибири завѣдывать иркутскимъ статистическимъ бюро. Его работы въ этой мѣстности обратили на себя своими выдающимися достоинствами вниманіе спеціалистовъ.

Черезъ два года Николай Михайловичъ вернулся въ Москву. Кромѣ статистическихъ трудовъ, онъ написалъ много статей въ Русской Мысли и Русскихъ Вѣдомостяхъ, ѣздилъ для статистическихъ изслѣдованій въ Самарскую губернію, а въ концѣ 1891 года, въ голодную пору, посѣтилъ тѣ мѣста, гдѣ былъ волостнымъ писаремъ. Впечатлѣнія изъ этой поѣздки Астыревъ вынесъ тяжелыя…

Николай Михайловичъ выступалъ и какъ беллетристъ, и разсказы его были замѣчены читателями и критикой.

30 марта 1892 года Николай Михайловичъ былъ арестованъ. Выпущенный черезъ два года, онъ скончался въ Москвѣ 3 іюня того же 1894 года и похороненъ на Ваганьковскомъ кладбищѣ, рядомъ съ Левитовымъ. По смерти Астырева нашлось нѣсколько его рукописей (до сихъ поръ не изданныхъ).

Къ этому изданію приложенъ портретъ Николая Михайловича, снятый не задолго до его безвременной кончины (онъ умеръ тридцати семи лѣтъ отъ роду). Весь чистый доходъ съ книги назначается тремъ дѣтямъ покойнаго писателя.

В. Гольцевъ.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

I. Ѣду на служеніе народу

II. Предводитель дворянства Столбиковъ

III. Первое знакомство съ администраціей Демьяновской волости.

IV. Продолжаю осматриваться на новомъ мѣстѣ

V. Не осмотрѣвшись, однако, впутываюсь въ кляузу и покидаю Демьяновское

VI. Кочетовская волость и ея старшина, Яковъ Ивановичъ

VII. Сельскіе старосты, въ качествѣ членовъ вол. правленія

VIII. Попытка передѣла земли на «новыя души»

IX. Одинъ изъ новѣйшихъ типовъ деревенскихъ дѣльцовъ

X. Исправникъ, содѣйствующій коренному передѣлу земли

XI. Умственныя силы деревни. Парфены-міроѣды

XII. Что такое волостной писарь?

XIII. Сельскіе писаря (изъ «Дер. тип. и кар.»)

XIV. Выборы волостныхъ судей…

XV. Типичное засѣданіе волостного суда

XVI. О волостномъ судѣ вообще

XVII. Дѣла, разбираемыя волостнымъ судомъ

XVIII. Нѣкоторые мѣстные обычаи и ихъ значеніе для волостного суда

XIX. Конокрады и борьба съ ними

XX. Представленіе крестьянъ о земствѣ

XXI. Въ виду выбора въ земскіе гласные

XXII. Выборы гласныхъ по нашему участку

XXIII. Я неоднократно провинился въ глазахъ начальства и потому отцвѣлъ, не расцвѣвъ

XXIV. Какую память оставилъ я среди кочетовцевъ

XXV. Какую пользу я принесъ населенію за три года служенія народу?

I. Ѣду на службу народу.

Въ маѣ мѣсяцѣ 1881 года я оставлялъ Петербургъ, направляясь въ одинъ изъ уѣздовъ Воронежской губерніи искать мѣста волостного писаря. Нѣкоторыя обстоятельства сложились относительно меня такимъ образомъ, что жизнь въ городѣ, въ «культурной» средѣ, стала мнѣ просто ненавистна: перспектива продолженія и окончанія курса въ высшемъ (спеціальномъ) учебномъ заведеніи, куда я попалъ безъ всякаго «призванія» къ будущей дѣятельности своей, — эта перспектива нисколько мнѣ не улыбалась; необезпеченный матеріально, я не могъ вполнѣ покинуть житейскаго омута, чтобы съ большей или меньшей для себя пользой и пріятностью пережидать непогоду, но долженъ былъ непрестанно работать изъ-за куска хлѣба. Конторскія занятія, — единственныя для меня доступныя, — были мнѣ въ конецъ противны, благодаря своей сухости и безжизненности, хотѣлось живого дѣла, хотѣлось общенія съ живыми людьми, хотѣлось доказать самому себѣ свою пригодность на служеніе истиннымъ общественнымъ нуждамъ, а не на одну только службу интересамъ различныхъ «компаній» и «товариществъ»; наконецъ, думалось, что такое служеніе можетъ имѣть мѣсто единственно въ деревнѣ. Къ сожалѣнію, выборъ обусловленныхъ этимъ обстоятельствомъ поприщъ дѣятельности былъ не великъ: учительство и писарство; но въ то время, чтобы стать сельскимъ учителемъ, необходимо было лицу, хотя бы и съ высшимъ образованіемъ, сдать сперва спеціальный экзаменъ на учителя, и этого одного было уже для меня достаточно, чтобы отказаться отъ несовсѣмъ завидной перспективы, всю жизнь возиться съ ребятишками, обучая ихъ такой грамотѣ, въ цѣлесообразность которой я и самъ плохо вѣрилъ. Взвѣсивъ всѣ эти обстоятельства, я рѣшился искать мѣсто волостного писаря, какъ представлявшее, по моему мнѣнію, большій просторъ для дѣятельности. Долгое время исканія мои оставались безуспѣшны, я обращался и къ вліятельнымъ землевладѣльцамъ, и къ чиновникамъ, и къ лицамъ, въ деревнѣ власть имѣющимъ, — но всѣ они или прямо отказывали въ своемъ содѣйствіи, находя желаніе мое въ данное время по меньшей мѣрѣ — страннымъ, или же ограничивались одними обѣщаніями. Наконецъ, одинъ изъ товарищей моихъ, тогда еще студентъ, землевладѣлецъ Воронежской губерніи, предложилъ мнѣ свою помощь, не ручаясь, однако, за успѣхъ. Я такъ обрадовался появившейся надеждѣ на какой бы то ни было исходъ изъ моего томительнаго положенія, что обѣими руками ухватился за его предложеніе, — и вотъ я на пути къ обѣтованному краю, гдѣ я долженъ былъ поселиться у этого товарища впредь до рѣшенія моей участи.

Въ — скомъ уѣздѣ, какъ и въ прочихъ уѣздахъ нашего отечества, самую видную роль играетъ уѣздный предводитель дворянства, который, какъ таковой, состоитъ членомъ или предсѣдателемъ множества учрежденій, въ числѣ коихъ чуть ли не первое мѣсто занимаетъ уѣздное по крестьянскимъ дѣламъ присутствіе. Всѣ должностныя лица крестьянскаго самоуправленія, какъ выборныя, такъ и наемныя — старшины, старосты, писаря — всѣ они состоятъ подъ непосредственнымъ началомъ предводителя, какъ предсѣдателя присутствія, и въ его власти — ихъ карать и миловать, а, слѣдовательно, увольнять отъ должностей и назначать на оныя. О всѣхъ этихъ порядкахъ и о лицахъ, соблюдающихъ эти порядки, я буду впослѣдствіи говорить обстоятельно; теперь же я упомянулъ о власти предводителя лишь для того, чтобы не вполнѣ знакомымъ съ крестьянскимъ «самоуправленіемъ» читателямъ стало понятно, почему мой товарищъ, — назовемъ его хоть Ковалевымъ, — всю надежду на благопріятный исходъ нашего предпріятія возлагалъ на предводителя, котораго — также къ примѣру — назовемъ Столбиковымъ. Нужно сказать, что Столбиковъ, когда не состоялъ еще въ предводителяхъ, былъ или, по крайней мѣрѣ, слылъ за человѣка «радикальнаго» образа мыслей, такъ что мѣстные консерваторы даже всполошились по случаю его избранія, имъ, однако, не долго пришлось безпокоиться, такъ какъ оказалось, что, по избраніи, у Столбикова осталось краснаго — только сафьяновые отвороты его лакированныхъ сапогъ. Но чтобы не отстать отъ вѣка, онъ и въ предводителяхъ не отказывался при случаѣ чуть-чуть полиберальничать, щегольнуть, напримѣръ, своими «симпатіями» къ «безотвѣтному труженику-народу», къ «трезвой» части молодого поколѣнія, къ народнической литературѣ и т. п., благо все это не вредило его карьерѣ, и всѣ эти симпатіи ограничивались на дѣлѣ… изданными имъ картинками къ одному некрасовскому стихотворенію изъ народнаго быта. Но обо всемъ этомъ какъ-нибудь послѣ; теперь же я буду вести рѣчь по порядку.

Ковалеву удалось увидѣть предводителя на именинномъ обѣдѣ, данномъ однимъ изъ ихъ общихъ сосѣдей-землевладѣльцевъ. Разными дипломатическими ухищреніями пріятель мой достигъ того, что заинтересовалъ моей личностью и моимъ намѣреніемъ поступить въ писаря — «для изученія народнаго быта» — какъ все собравшееся общество, такъ и самого Столбикова, подъ давленіемъ общественнаго мнѣнія и изъ желанія показать себя покровителемъ всякихъ благихъ начинаній, Столбиковъ обѣщалъ Ковалеву дать мнѣ мѣсто писаря, но не иначе, какъ по личномъ со мною знакомствѣ, для чего и просилъ Ковалева передать мнѣ, чтобы я явился къ нему въ непродолжительномъ времени. Возвратясь домой, пріятель мой сообщилъ мнѣ, что ему удалось сдѣлать по моему дѣлу.

— Ты постарайся попасть ему въ тонъ, — это главное. — Если не попадешь, пропало твое дѣло!.. Онъ сумѣетъ подъ какимъ-нибудь благовиднымъ предлогомъ отказаться отъ своего обѣщанія. Полиберальничай, но крайне умѣренно, восхищайся народными порядками, общиной, но осторожно. А главное, напирай на литературу и на свои, хотя бы и небольшія, «литературныя» знакомства.

Такъ обучалъ меня Ковалевъ, засыпая:, я же долго ворочался съ боку на бокъ, обдумывая, что и какъ я стану говорить завтра моему будущему начальнику.

II. Предводитель дворянства Столбиковъ.

Отъ имѣнія Ковалева до Борокъ было верстъ 15, я выѣхалъ часовъ въ 10 утра на бѣговыхъ дрожкахъ, по незнакомой мнѣ совсѣмъ дорогѣ; меня, однако, увѣрили, что заблудиться я не могу, такъ какъ дорога одна, и всякій встрѣчный укажетъ мнѣ Борки.

— А какъ подъѣдешь версты за двѣ къ нимъ, то и самъ не ошибешься. Столбиковъ, братъ, выстроилъ себѣ такую дивную штуку, въ такомъ невиданномъ стилѣ, что изъ всѣхъ россійскихъ построекъ это, вѣроятно, единственная въ своемъ родѣ. Впрочемъ, самъ увидишь, — говорилъ Ковалевъ.

Я ѣхалъ держась все на сѣверъ и, наконецъ, увидѣлъ большое село съ двумя, какъ мнѣ издали показалось, церквами. Одна, повидимому, каменная, бѣлѣлась посреди села; другая, темная и мрачная, напоминала скорѣе нѣмецкую кирку и стояла въ нѣкоторомъ отдаленіи отъ села, саженяхъ въ двухъ стахъ. Мнѣ показалось страннымъ, что церковь стоитъ въ такомъ отдаленіи отъ села (въ Воронежской губ. почти нѣтъ столь обычныхъ на сѣверѣ погостовъ), и я принялся разглядывать постройки, группирующіяся около нея. То не могли быть, однако, дома причта: они были черезчуръ велики, а въ особенности меня смущалъ громадный квадратъ скотнаго двора, расположеннаго налѣво отъ церкви, и тѣнистый, старинный паркъ — направо отъ нея, сама же она стояла на юру, и около нея виднѣлись лишь какіе-то кустики. Но тутъ я замѣтилъ десятка два рабочихъ, ѣхавшихъ съ сохами по направленію къ постройкамъ около церкви; подъѣхавъ, они остановились и стали отпрягать коней… Я догадался, что это помѣщичья усадьба, а не церковь, — и кого же. могла быть эта усадьба, если не Столбикова? Меня вѣдь предупреждалъ уже Ковалевъ, что архитектура главнаго зданія нѣсколько странна, но я никакъ не ожидалъ, что она будетъ въ такомъ родѣ. Деревянный двухъэтажный домъ, одинъ конецъ котораго замыкается полукруглою башней въ три этажа съ большимъ шпилемъ на верху, окна въ родѣ готическихъ, съ откосами по бокамъ и снизу; вдоль гребня высокой и крутой кровли фестончатая рѣшетка:, манерно выпяченный балконъ во второмъ этажѣ и стеклянный разноцвѣтный подъѣздъ внизу; отъ башни шло нѣчто въ родѣ оранжереи, покрытой некрупными стеклами въ рамахъ; кругомъ дома дорожки, усыпанныя бѣлымъ пескомъ, клумбы съ цвѣтами и чахлыя, плохо принявшіяся, молодыя деревца. Шпиль, крыша и странной формы окна дѣлали зданіе очень похожимъ на церковь, и, какъ передавали мнѣ, богомолки, мимо ходящія каждой весной въ Кіевъ, набожно останавливались и крестились на обѣ церкви въ с. Боркахъ. Въ паркѣ, о которомъ я уже упоминалъ, имѣется отличный двухъэтажный каменный домъ, весь окруженный живописными куртинами деревъ; въ немъ жили дѣдъ и отецъ Столбикова, но когда, за смертію ихъ, имѣніе перешло въ его руки, то онъ не захотѣлъ жить «въ трущобѣ», и изъ хозяйственныхъ, какъ онъ объяснилъ, цѣлей поселился на гору, чтобы имѣть возможность безпрепятственно окидывать взоромъ свои три тысячи десятинъ земли, изъ которыхъ, впрочемъ, половина сдана была въ аренду. Башня служила остроумному хозяину обсерваторіей, и онъ съ подзорною трубой въ рукахъ высматривалъ, пашетъ ли какой-нибудь Кузька или куритъ трубку, лежа на брюхѣ въ тѣни телѣги, и если Кузька оказывалъ наклонность къ лежанію на брюхѣ въ неурочное время, то, по возвращеніи съ поля, къ ужасу своему узнавалъ, что уже оштрафованъ конторой имѣнія на полтинникъ. Все это я узналъ уже впослѣдствіи, но никогда не узналъ, во сколько лѣтъ Столбиковъ расчелъ вернуть штрафными полтинниками съ разныхъ Кузекъ тѣ тридцать тысячъ рублей, которые онъ убилъ на устройство своего фантастическаго жилья, — совершенно излишняго при наличности дѣдовскаго, расположеннаго въ прекрасномъ мѣстѣ?…

Я подъѣхалъ къ хлопотавшимъ около сохъ рабочимъ, попросилъ одного изъ нихъ привязать куда-нибудь лошадь, а самъ направился къ барскому дому и, послѣ нѣкотораго колебанія, рѣшилъ пойти черезъ разноцвѣтный подъѣздъ. Только что я взялся за стеклянную, изящную ручку, какъ гдѣ-то надъ моей головой поднялся рѣзкій звонъ, я посмотрѣлъ наверхъ, переставъ нажимать на ручку — и звонъ прекратился. «Несомнѣнные признаки цивилизаціи», подумалъ я, и при новой трели электрическаго звонка вошелъ въ переднюю; но тутъ ожидалъ меня немалый сюрпризъ: вмѣсто лакея или горничной, я увидѣлъ датскаго дога огромной величины. Это чудовище степенно подошло ко мнѣ и своими страшными глазами уставилось на меня… Такъ простояли мы нѣсколько минутъ, и никто не являлся ко мнѣ на выручку; наконецъ, я сталъ взывать: «послушайте, нѣтъ ли тамъ кого-нибудь?» На зовъ выпорхнула откуда-то дѣвочка лѣтъ девяти, вся въ кисеѣ и, увидавъ меня, спросила: «вамъ папу?»

— Да, — отвѣтилъ я; — но потрудитесь, милая барышня, отозвать сначала эту собачку, иначе я не въ состояніи буду идти къ вашему папѣ.

— Милордъ, ici, — позвала она моего пріятеля, и тотъ величественно удалился въ боковую дверь.

— Вы идите на верхъ по лѣстницѣ, папа тамъ, — говорила дѣвочка. — А горничной у насъ нѣтъ, вчера ушла, а новая еще не пріѣзжала.

Вся лѣстница, по которой я поднялся, была завѣшена различными гравюрами и олеографіями, крайне разнообразными и по содержанію, и по качеству: рядомъ съ старинной, хорошею вещью, висѣла чуть не лубочная картинка; верхняя площадка была также увѣшена картинами, но писанными масляными красками; такимъ образомъ лѣстница была превращена въ домашнюю картинную галлерею.

Первая комната, куда я вошелъ, была прелестно убрана: противъ дверей стоялъ бильярдъ подъ чехломъ; налѣво отъ него, у окна, фисгармонія съ кучей нотъ, покрытыхъ пылью; въ другомъ концѣ комнаты нѣсколько дивановъ, столовъ и креселъ, разбросанныхъ группами тамъ и сямъ, и, наконецъ, въ углу — громадный каминъ. По стѣнамъ висѣли картины, гравюры, оленьи рога, ружья, удочки; на столахъ разбросаны были альбомы и иллюстрированные журналы. Въ комнатѣ никого не было, но большая массивная дверь указывала, что рядомъ есть и еще помѣщеніе. Я сталъ кашлять, послышался голосъ, спрашивавшій: «кто тамъ?» — и когда я отвѣтилъ: «А—въ отъ Ковалева», — ко мнѣ вышелъ мужчина лѣтъ тридцати пяти, невысокаго роста, съ золотыми очками на носу. Онъ былъ одѣтъ въ легкую тиковую поддевку, голубую шелковую рубаху, широкіе полосатые шаровары изъ какой-то восточной матеріи и въ высокіе лакированные сапоги съ сафьяновыми красными отворотами. Окинувъ меня взглядомъ, онъ подалъ мнѣ руку и жестомъ пригласилъ въ сосѣднюю комнату, эта оказалась такой же величины, какъ и первая, но гораздо свѣтлѣе- помѣщавшіеся же въ ней предметы дѣлали изъ нея какую-то кунсткамеру. По стѣнамъ шли шкафы съ книгами; на шкафахъ бюсты различныхъ знаменитостей; у окна — столъ съ химическими и физическими аппаратами: колбы, склянки съ веществами были перемѣшаны съ лейденскими банками, химическіе вѣсы стояли рядомъ съ электрическою машиной, и все это, казалось, успѣло уже заплѣсневѣть отъ мертвеннаго продолжительнаго покоя. Рядомъ другой столъ: на немъ географическія карты, чертежи, краски — и опять все въ полномъ хаосѣ. Еще столъ: на немъ дюжины полторы тарелокъ съ различными сѣменами — я не успѣлъ разглядѣть какими. Наконецъ, письменный столъ, весь заваленный газетами, журналами и разными изящными письменными принадлежностями; около него, на полу, куча книгъ; въ углу комнаты — чучела медвѣдя и двухъ волковъ; подъ потолкомъ парило чучело орла. На одномъ изъ дивановъ лежалъ какой-то большой альбомъ въ великолѣпномъ переплетѣ, а на немъ, пуская слюни, отдыхала старая легавая собака; еще въ одномъ углу, дальнемъ отъ входа, стояла какая-то штука съ колесами подъ чехломъ… Безпорядокъ въ комнатѣ царилъ ужасный: ни системы, ни вкуса. Видно было, что хозяинъ хватался за все рукой диллетанта и затѣмъ быстро бросалъ; а разъ бросивши, не скоро ужъ возвращался къ брошенному. Я съ любопытствомъ осматривался кругомъ, пока хозяинъ освобождалъ подъ меня стулъ изъ-подъ груды книгъ.

— Прошу садиться. Мнѣ Ковалевъ говорилъ о васъ. Вы хотите поступить въ волостные писаря?

— Да, желалъ бы.

— Что васъ побуждаетъ на этотъ эксцентричный шагъ?

Я постарался, какъ можно убѣдительнѣе, доказать, что теперь, въ виду назрѣвшихъ крестьянскихъ вопросовъ, требующихъ разрѣшенія, и правительству, и обществу необходимы точныя свѣдѣнія о крестьянскомъ бытѣ, а имѣть таковыя возможно лишь при наитѣснѣйшемъ общеніи съ крестьянскою средой; затѣмъ, я сказалъ про себя, что я лично чувствую потребность въ осмысленной работѣ на пользу своего ближняго, и т. д., и т. п. Все это, молъ, заставило меня оставить городъ и перейти въ деревню, но такъ какъ я человѣкъ безъ средствъ, то мнѣ необходимо какое-нибудь занятіе въ деревнѣ — преимущественно по письменной, мнѣ извѣстной, части. А такое мѣсто имѣется лишь одно: мѣсто волостного писаря.

— Это очень хорошо, — и ваше стремленіе служить на пользу младшаго брата и… и проч. Но знаете ли вы, что вамъ предстоитъ?

— Т.-е., въ какомъ смыслѣ?…

— Въ смыслѣ жизненной обстановки. Вы будете получать рублей 30 жалованья, — не больше; вы должны будете вести знакомство со всякою дрянью — со старшинами, писарями и кабатчиками; я, да и всѣ прочіе… начальники при встрѣчѣ съ вами руки вамъ не будемъ подавать, и вы должны стоять въ моемъ присутствіи… Правда, въ нашихъ засѣданіяхъ я велѣлъ ставить старшинамъ и писарямъ стулья — прежде они стояли — но когда васъ будутъ спрашивать, вы должны будете вставать… Словомъ, вы совершенно выйдете изъ… изъ интеллигентной сферы…

Я отвѣтилъ на это, что надѣюсь безъ особаго труда приноровиться къ новой обстановкѣ.

— Да, это, конечно, — говорилъ онъ въ раздумьѣ и потомъ внезапно оживился. — Но не пожелаете ли вы лучше занять мѣсто приказчика или конторщика въ чьей-нибудь экономіи? Я бы могъ похлопотать…

— Нѣтъ, благодарю васъ: сельское хозяйство мнѣ незнакомо, и занятія въ конторѣ не представляютъ ничего привлекательнаго.

— Но вамъ незнакомо и писарство!.. Вы не знаете, какъ много въ волости самыхъ разнообразныхъ дѣлъ; это очень сложная и отвѣтственная работа.

— Надѣюсь справиться. А чтобы познакомиться съ дѣломъ, я покорнѣйше просилъ бы васъ назначить меня предварительно помощникомъ писаря въ какую-либо волость.

— Да, это будетъ необходимо, — отвѣтилъ онъ, закуривая сигару. — Скажите жъ мнѣ, пожалуйста, — спросилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія, — что вы, однако, думаете: учить народъ или учиться у народа?

Мнѣ ужъ начало становиться неловко отъ его допроса, и потому я коротко отвѣтилъ:

— Изъ моихъ отвѣтовъ вы могли понять, — что ни того, ни другого; я желаю лишь наблюдать и изучать, но не учиться, и не учить.

Онъ смаковалъ сигару, поводя глазами по стѣнѣ; потомъ взялъ клочокъ бумаги и написалъ въ Демьяновское волостное правленіе записку — принять меня въ помощники писаря.

— Вотъ съ этой запиской поѣзжайте въ с. Демьяновское; это недалеко отсюда; васъ тамъ примутъ… Да постойте, я вамъ дамъ экземпляръ «Общаго Положенія» съ примѣчаніями; вамъ его надо изучить.

Онъ сталъ рыться въ хаосѣ книгъ, лежавшихъ на столахъ, стульяхъ, въ шкафахъ и просто на полу, — но все безуспѣшно.

— Не трудитесь, пожалуйста, Павелъ Ивановичъ… Я гдѣ-нибудь достану, — замѣтилъ я.

— Нѣтъ, нѣтъ, постойте!.. Вѣдь вотъ тутъ она лежала, куда жъ она могла дѣться? Ну, видно до другого раза; я прикажу поискать. Прощайте!..

— Ну, что? — спросилъ меня Ковалевъ, когда я вернулся домой, — благополучно?

— Не знаю, право, — это покажетъ будущее. Во всякомъ случаѣ — завтра ѣду въ Демьяновское.

И я передалъ ему свой разговоръ со Столбиковымъ.

III. Первое знакомство съ администраціей Демьяновской волости.

Демьяновскій волостной писарь, худой, высокій человѣкъ лѣтъ 50, кривой на одинъ глазъ, гладко выбритый и остриженный, взялъ у меня записку Столбикова и долго держалъ ее передъ своимъ единственнымъ окомъ, перечитывая нѣсколько разъ: онъ видимо соображалъ что-то. Я, между тѣмъ, осматривалъ канцелярію волостного правленія и находившихся въ ней лицъ, которыя, со своей стороны, тоже пристально разглядывали меня. Комната была о четырехъ окнахъ, высокая, но мрачная отъ большого количества, стоявшихъ въ ней черныхъ шкаповъ. У оконъ расположены были три стола: одинъ большой, два поменьше; въ углу, у печки, большой сундукъ, обитый желѣзомъ. У большого стола въ креслѣ сидѣлъ мужикъ лѣтъ сорока, въ синей поддевкѣ, въ сапогахъ съ бураками и съ густо намазанными масломъ рыжими волосами; онъ лѣниво позѣвывалъ, крестя ротъ, и въ антрактахъ между двумя зѣвками барабанилъ толстыми, неуклюжими пальцами по столу. Я догадался, что это не кто иной, какъ демьяновскій старшина. У одного изъ меньшихъ столовъ сидѣлъ старичокъ, росту небольшого, но, что называется, поперекъ себя шире, — такъ онъ былъ толстъ; волосъ на немъ было очень мало: это лба до затылка красовалась большая плѣшь, а бороду и усы онъ брилъ, такъ что голова его, при толстыхъ отвислыхъ щекахъ, производила впечатлѣніе гладко выточеннаго шара. Старый, черный, порванный и до глянцовитости засаленный сюртукъ и синяго цвѣта обтрепанныя брюки составляли его костюмъ. Старичокъ съ любопытствомъ и умильно поглядывалъ на меня, болтая коротенькими ножками, и поминутно нюхалъ табакъ изъ оловянной табакерки, приговаривая: «вотъ такъ ловко», — и затѣмъ, не торопясь, утиралъ себѣ губы рванымъ, кофейнаго цвѣта платкомъ. Позади меня въ дверяхъ стоялъ, по виду, отставной солдатъ съ шиломъ въ одной и съ рванымъ сапогомъ въ другой рукѣ, и съ неменьшимъ, чѣмъ прочіе, любопытствомъ оглядывалъ меня: видимо, всѣхъ смущали мое хорошее лѣтнее пальто и касторовая шляпа.

— Павелъ Ивановичъ приказываютъ принять ихъ къ намъ въ помощники, — обратился кривой писарь къ рыжему мужику. Тотъ усиленно забарабанилъ пальцами, потомъ наскоро зѣвнулъ и, наконецъ, промолвилъ:

— Ну, что-жь, въ добрый часъ!..

— Вы прежде служили гдѣ-нибудь? — обратился ко мнѣ съ вопросомъ кривой.

— По писарской части — нигдѣ. Поэтому и поступаю къ вамъ въ помощники, чтобъ подучиться.

— Потомъ въ волостные писаря думаете поступить?

— Навѣрное не знаю, тамъ дѣло покажетъ…

Писарь нагнулся къ старшинѣ и пошепталъ ему что-то на ухо. Тотъ кивнулъ головой.

— У насъ жалованье второму помощнику положено небольшое, только десять рублей въ мѣсяцъ. Согласны будете?

— Мнѣ все равно, — отвѣтилъ я, по возможности равнодушно.

— Вы изъ чьихъ будете? Откедова? Изъ губерніи?.. — спросилъ старшина.

— Это какъ «изъ губерніи»? Я не понимаю.

— Ну, изъ города, изъ Воронежа, что ли?

— Нѣтъ, я не здѣшній.

Всѣ замолчали; видно было, что мои краткіе отвѣты отбили у нихъ охоту производить дальнѣйшій допросъ.

— Когда же мнѣ начать службу? — спросилъ я.

— Когда хотите, хоть сейчасъ, — отвѣтилъ кривой, садясь за столъ и перебирая бумаги.

— Сейчасъ мнѣ нельзя; я пріѣду завтра съ вещами, которыя у меня оставлены въ имѣніи Ковалева. А скажите, пожалуйста, у кого бы мнѣ здѣсь можно остановиться?

— Казенныхъ квартиръ у насъ никакихъ не имѣется, кромѣ арестантской; но вы, вѣроятно, такой квартиры не пожелаете, ха-ха!..

Кривой постарался хохотомъ смягчить дерзость своего отвѣта, но я заранѣе рѣшился на такія выходки не обращать вниманія, и потому спокойно отвѣтилъ:

— Нѣтъ, арестантской мнѣ не нужно; а нѣтъ ли тутъ какого-нибудь постоялаго двора, гдѣ бы я могъ оставить вещи, покуда не найду квартиры?

— Да хотъ у меня на постояломъ, — лѣниво сказалъ старшина.

— Благодарю; до скораго свиданія, — сказалъ я и вышелъ на крыльцо, къ которому была привязана моя лошадь. Я уже собирался садиться на дрожки, какъ услыхалъ позади себя старческій сладенькій голосокъ.

— Не знаю, какъ васъ назвать, молодой господинъ…

Я обернулся. Это былъ кубическій старичокъ изъ канцеляріи.

— Меня зовутъ Н. М. Что прикажете?

— Видите ли, таперича мы съ вами въ одной берлогѣ, хе-хе… сидѣть будемъ: я здѣсь тоже помощникомъ вотъ уже пятнадцатый годъ, а передъ тѣмъ, въ 1845 году, поступилъ сюда волостнымъ писаремъ и служилъ девять лѣтъ…

— Извините, пожалуйста, мы какъ-нибудь на досугѣ поговоримъ, — перебилъ я его. — Успѣемъ еще, а теперь мнѣ ѣхать надо; видите, — лошадь не стоитъ.

— Правду, правду изволили сказать, — успѣемъ, хе-хе!.. А хотѣлъ я вамъ предложить, если угодно будетъ, остановиться покуда у меня, — что вамъ на постояломъ дворѣ тамъ дѣлать? Мужичье, скверность одна… А домокъ мой вотъ напротивъ.

Онъ указалъ на маленькій, выбѣленный, въ три оконца домикъ, стоявшій какъ разъ противъ волости. Я пожалъ старичку руку, поблагодаривъ за любезное приглашеніе, и тронулъ лошадь.

На другой день, уложивъ въ чемоданъ свои немногочисленные пожитки, я окончательно распростился съ «культурною» обстановкой и пустился въ невѣдомые края.

Когда я вошелъ въ сѣнцы маленькаго домика моего будущаго товарища по службѣ, меня встрѣтила высокая, лѣтъ подъ пятьдесятъ, женщина. Она удивленно смотрѣла на меня, на бывшій у меня въ рукѣ чемоданъ и на пару лошадей, стоявшихъ у крыльца. Не дождавшись съ ея стороны вопроса, я самъ объяснилъ, что я новый «помощникъ», что хозяинъ этого дома предложилъ мнѣ остановиться у него, и кончилъ вопросомъ: дома ли теперь хозяинъ? Но не успѣла высокая женщина отвѣтить на мой вопросъ, какъ въ сѣнцы, пыхтя, отдуваясь и размахивая кофейнаго цвѣта платкомъ, вкатился самъ хозяинъ.

— Хе-хе, — изволили уже пріѣхать, почтеннѣйшій H. М.?… Отлично, отлично-съ. Петровнушка, это вотъ молодой господинъ, хорошій господинъ:, они къ намъ поступаютъ, я ихъ и прислалъ къ себѣ, покуда что… Ну, квартирку покуда себѣ пріищутъ…

— Да гдѣ они у насъ остановятся? Тѣсно у насъ, негдѣ, — отвѣчала сердито женщина.

— Ну, много ли имъ мѣста надо?.. Они и весь тутъ: какъ нибудь ужъ переночуемъ одну ночку, потѣснимся.

Старичекъ все это говорилъ мягкимъ, виноватымъ тономъ: видно было, что онъ въ своемъ домѣ плохой хозяинъ и теперь почти что раскаивается въ своемъ необдуманномъ проступкѣ — позвать меня къ себѣ безъ разрѣшенія своой — я не зналъ еще, что — родственницы, или жены.

Кое-какъ, однако, устроились, т. е. поставили въ уголъ чемоданъ, на кровать положили подушку и плэдъ, а на гвоздикъ повѣсили пальто. Сѣли, я закурилъ папироску, старичокъ ожесточенно нюхалъ табакъ и поглядывалъ въ окно, не зная, какъ начать разговоръ. Я вывелъ его изъ затрудненія, спросивъ нельзя ли самоварчикъ поставить? съ дороги, молъ, полезно чайку напиться.

— Какъ же, какъ же-съ… Въ минуточку будетъ готовъ. А я, старый, изъ ума выживать сталъ, — самъ-то не догадаюсь никакъ… Да это сейчасъ: у меня самоваръ, я вамъ доложу, въ пять минутъ закипаетъ… Вотъ такъ, вотъ, вотъ, — приговаривалъ онъ, наливая воду и кладя уголья.

— Палъ Палычъ, ужъ вы бы не совались, дайте я!.. — говорила женщина, стоя въ дверяхъ.

— Ну ужъ, мата, — нѣтъ, куда тебѣ: ни въ жисть онъ у тебя такъ скоро не закипитъ, какъ у меня.

Женщина вышла, съ сердцемъ стукнувъ дверью. Мнѣ представлялся очень удобный случай изъ разговора съ словоохотливымъ старичкомъ разузнать подноготную Демьяновской волости, а это было необходимо, чтобы знать, съ кѣмъ будешь имѣть дѣло.

— Вы, Павелъ Павлычъ, передъ чаемъ водочки не выпьете ли со мной для знакомства? — спросилъ я, увѣренный, что за водочкой разговоръ пойдетъ оживленнѣе, чѣмъ за пустымъ чаемъ.

— Ахъ, батюшка вы мой, да спасибо вамъ!.. Это отчего же, можно. Только вотъ… да погодите, я это мигомъ сооружу.

Я далъ ему тридцать копеекъ. Онъ съ нѣкоторымъ замѣшательствомъ вертѣлъ монеты въ рукахъ и видимо рѣшался на важный шагъ. Наконецъ, озабоченное чело его прояснилось, и онъ, пріотворивъ дверь, звонко крикнулъ.

— Петровнушка, а Петровнушка, выдь-ка сюда! Вотъ молодому господину хочется передъ чаемъ водочки откушать, такъ ты кликни Егоровыхъ Ванюшку — пусть сбѣгаетъ въ кабакъ, да живо: вотъ и деньги. А самъ я не пойду туда, — что тамъ хорошаго!..

Сунувъ деньги въ руку Петровнушкѣ, онъ сталъ хлопотливо заниматься около чайной посуды, какъ бы не замѣчая грозныхъ взоровъ, на него бросаемыхъ.

— Водки, опять водки!.. Затѣйщики! Знаемъ мы васъ: небось сами выпросили денегъ на водку, — говорила она, выходя изъ комнаты.

— Строгая она у меня, хе-хе… — оправдывался Палъ Палычъ. — Не любитъ, когда, я съ хорошимъ человѣкомъ рюмку, другую выпью:, а по старости, знаете, иногда и случается....

Черезъ нѣсколько минутъ оборванный мальчуганъ подалъ въ окно неполную бутылку водки. Палъ Палычъ поднялъ ее на свѣтъ и скорбно покачалъ головой, приговаривая: «на двадцать копеекъ, не больше, чѣмъ на двадцать… Гривенникъ не додала, ох-ох-хо!»..

Усѣлись мы за чай, выпили по одной, — я безъ особеннаго удовольствія, Палъ Палычъ съ блаженной улыбкой на лицѣ. Я не торопилъ его разговоромъ, будучи увѣренъ, что онъ самъ что-нибудь начнетъ разсказывать.

— Чудно мнѣ, добрый мой баринокъ, что это вы вздумали къ намъ поступать… Сейчасъ вѣдь видать, что вы съ высокими людьми знакомы: у господина Ковалева проживать изволили, отъ самого Павла Иваныча — именитая особа! — рекомендацію доставили. Вѣдь въ столичномъ городѣ проживали?

— Да надоѣло, Палъ Палычъ, въ столицахъ-то жить, захотѣлось и въ деревнѣ побывать, а рукомесла никакого не знаю, кромѣ какъ перомъ по бумагѣ водить, ну, и посовѣтовали мнѣ въ писаря пойти. Можетъ быть, и до волостного изъ помощниковъ дослужусь....

— Какъ не дослужиться, какъ не дослужиться, — вамъ это какъ рукой подать! А только у насъ вамъ трудно будетъ, — не въ такое мѣсто вы попали… У насъ Григорій Ѳедоровичъ, писарь, — охъ, и лютъ же, охъ, и золъ же! Я уже старикъ, мнѣ семьдесятъ третій годъ идетъ, много я на своемъ вѣку послужилъ, самъ въ волостныхъ двадцать шесть лѣтъ пробылъ, ну, а лютовства такого не видалъ. Ненавистникъ онъ, вотъ что!.. Другой человѣкъ ненавидитъ по дѣлу, а этотъ изъ одной ненависти… А что, по рюмочкѣ еще прикажите налить?

— Сдѣлайте одолженіе, — а я и забылъ.

Выпили по другой.

— Теперь онъ большую противъ васъ злобу имѣть будетъ: все ему мниться будетъ, что вы на его мѣсто поступите. Дай-то Богъ!.. Тогда и мнѣ, старику, можетъ, полегче станетъ. И все изъ ненависти!.. Получалъ я въ прошломъ году 17 рублей жалованья, а онъ въ нынѣшнемъ году на сходѣ и сбавилъ: довольно, говоритъ, съ него и пятнадцати! А самому тридцати двухъ рублей мало: выпросилъ себѣ пять цѣлковыхъ прибавки, — это мои то кровные рубли къ нему и перешли! На пятнадцать-то какъ проживешь? Все дорого… Всѣ какъ есть, и пятидворные, и староста, говорятъ: «Палъ Палычу за долгую службу семнадцать», — а онъ имъ: «не ваше это дѣло, — пятнадцать». И что я ему сдѣлалъ? Ничего; единственно, какъ я здѣсь третій десятокъ служу, — всѣ меня знаютъ, и уважаютъ многіе именитые люди, — вонъ, Степановскій приказчикъ всегда три копны старновки на топку присылаетъ… купецъ тутъ Махонинъ — пшенца мѣрочку отсыпаетъ къ масляной на блины, — ну, ему это и ненавистно… Такъ то-съ!… А, что, достоуважаемый H. М., по одной еще можно?

— Сдѣлайте одолженіе, кушайте, а я больше не буду.

— Не будете — и отлично. Потому, къ этому снадобью привыкать — одинъ только грѣхъ, — говорилъ онъ, наливая себѣ рюмку снадобья и не замѣчая, что позади его, въ дверяхъ, стоитъ Петровнушка.

— Такъ, такъ, — старый грѣховодникъ, — дорвался, и радъ! Ужо опять никуда годиться не будешь; чѣмъ бы въ волости сидѣть, онъ тутъ водочку попиваетъ! Вотъ Григорій Ѳедоровичъ опять разгнѣвается, откажетъ отъ мѣста, такъ чѣмъ тогда промышлять будешь?

— Ну, ну, Петровнушка, я только одну, и больше ни ни! Да присядь съ нами чайку выпить, они не побрезгаютъ. Это моя хозяйка, H. М.; лучше матери родной за мной, старикомъ, наблюдаетъ. Я вѣдь двадцать пять лѣтъ уже вдовѣю, дѣтей у меня нѣтъ, — что бы я сталъ дѣлать? Умирать скорѣй, да и только!.. А вотъ съ ней двадцать лѣтъ маемся душа въ душу, — и горя, и радости наприняли довольно. Ну, побранитъ когда, да за дѣло, за дѣло, а не то что этотъ ненавистникъ… А ты теперь Петровнушка, не горюнься, — у насъ защита будетъ, H. М. меня въ обиду не дастъ, и мы кривого этого лиходѣя теперь бояться — шабашъ!.. А когда они писаремъ станутъ, тогда меня, старика, и вовсе не обидятъ: я ужъ сейчасъ вижу доброту ихъ душевную…