Версия 2 — ДО

Front matter

ПУБЛИЦИСТЫ НОВАГО ВРЕМЕНИ (*).

I. РОЙЕ-КОЛЛЯРЪ.

La vie politique de М. Royer-Collard, ses discours et ses écrits. Par le baron de Bavante. Paris, 1861 2. vols in 8°.

I

Дѣтство свое Ройе-Колляръ провелъ въ деревнѣ, въ провинціи Шампани. Его родители и окружавшая ихъ среда находились модъ сильнымъ вліяніемъ католицизма и іезуитизма, которые отразились на послѣдующей дѣятельности Колляра и сообщили нѣсколько суровыхъ и антипатическихъ чертъ его, попреимуществу доброму, характеру. О своей матери Ройе-Колляръ всегда вспоминалъ съ признательною благодарностью и любилъ разсказывать о ея- набожности и аскетическомъ образѣ жизни. Суровое воспитаніе, данное ею сыну, навсегда поселило въ немъ отвращеніе къ роскоши, праздности и либерализму, и сообщило всей его внѣшности нѣсколько грубый отпечатокъ.

О первой молодости Ройе-Колляра Барантъ сообщаетъ намъ очень мало свѣдѣній, да и то, что передаетъ онъ, относится только къ умственной дѣятельности героя нашего очерка. Мальчикъ очень рано обнаружилъ наклонность къ серьёзнымъ занятіямъ и любилъ подолгу размышлять о томъ, что ему удавалось прочитывать въ книгахъ. Въ шомонской колегіи, гдѣ получилъ онъ первоначальное воспитаніе оні основательно изучалъ древніе языки, а въ колегіи Сент-Омера съ такимъ успѣхомъ занимался точными науками, что ему предложили тамъ каѳедру математики. Но ученое поприще, какъ можно заключать изъ разсказа Баранта, мало соотвѣтствовало наклонностямъ молодаго Колляра, и, побывъ еще немного времени професоромъ съ Муленѣ, онъ переѣхалъ въ Парижъ, чтобъ заняться тамъ юридической практикой.

Ройе-Колляру было двадцать шесть лѣтъ отъ роду, когда вспыхнула первая революція и открыла ему новое поприще для политической дѣятельности. Часть острова св. Лудовико, къ которой онъ принадлежалъ, избрала его членомъ многочисленнаго муниципальнаго совѣта. Колляръ въ то время вполнѣ раздѣлялъ увлеченіе и надежды, пробужденныя во французскомъ народѣ первымъ революціоннымъ взрывомъ; но его желанія и стремленія, какъ и слѣдовало ожидать, были самыя ограниченныя: онъ требовалъ только равенства всѣхъ передъ закономъ и необходимости народнаго согласія по вопросамъ о податяхъ и налогахъ. Въ «Hôtel de Ville» онъ сидѣлъ на скамьѣ умѣренныхъ, рядомъ съ Камилломъ Демулэномъ, Манюэлемъ и Дантономъ. Пока революція держалась стороны легальности и конституціонизма, Колляръ былъ преданъ ей всею душою, по какъ только, послѣ событіи 10 августа, крайняя партія одержала верхъ и дѣло революціи перешло въ руки черни, онъ отстранился отъ нея и зажилъ частнымъ человѣкомъ въ своемъ кварталѣ св. Лудовика.

Но въ революціонныя эпохи, политическій индиферентизмъ преслѣдуется такъ же строго, какъ и открытое сочувствіе къ старому порядку; послѣ паденія жирондистовъ, Колляръ не былъ уже въ безопасности въ Парижѣ и бѣжалъ переодѣтый въ свою деревню, въ Шампань. Отца его въ то время не было уже въ живыхъ, но мать его пользовалась большимъ уваженіемъ у сосѣдей и могла надѣяться, что никто изъ нихъ не выдастъ ея сына. Колляръ поселился у нея въ домѣ и каждое утро, переодѣтый крестьяниномъ, выходилъ за плугомъ въ поле, чтобъ отклонить отъ себя всякое подозрѣніе въ своемъ дѣйствительномъ званіи. Осѣдланная лошадь день и ночь стояла наготовѣ въ конюшнѣ, чтобъ ускакать на ней при первой опасности. Благодаря этимъ предосторожностямъ и еще болѣе покровительству своего земляка Дантона, Колляръ спокойно переждалъ въ домѣ матери бурю террора и явился въ Парижъ уже тогда, когда директоріи удалось возстановить нѣкоторый порядокъ и безопасность n% потрясенномъ государствѣ. Онъ занялъ мѣсто въ совѣтѣ пятисотъ.

Тогдашнему правительству предстояло выполнить трудную и многосложную задачу. Революція, пронесшись разрушительнымъ ураганомъ по Франціи, покрыла ея развалинами; старый порядокъ былъ опрокинутъ, новаго еще не являлось. Нужно было, съ одной стороны, реставрировать то, въ чемъ сохранялись еще признаки жизни, а съ другой, обезопасить взятыя съ бою права отъ поднимавшейся реакціи. Правительство должно было лавировать между двумя крайними партіями: одна, враждебная нетолько террору, но и конституціоннымъ идеямъ, заявленнымъ въ 1789 году, слѣпо порицала все революціонное движеніе и, демократическая на словахъ, втайнѣ вздыхала по старинѣ и желала возвратиться къ деспотизму и олигархіи временъ бурбоновъ. Противъ этой партіи стояла другая, съ діаметрально-противоположными интересами и стремленіями. Сюда принадлежали, съ одной стороны, крайніе республиканцы, со страхомъ смотрѣвшіе на всякую попытку примирить старое съ новымъ и вѣрившіе, что только постоянный терроръ въ силахъ обуздать встававшую на ноги реакцію; а съ другой, многочисленный класъ негодяевъ, людей нравственно-испорченныхъ, которые, по разнымъ Причинамъ, не успѣли воспользоваться для своихъ личныхъ цѣлей эпохою террора и потому желали повторенія ея. Примирить эти двѣ главныя партіи, или, что одно и то же, помирить старый порядокъ съ революціей, было задачей тогдашняго правительства.

Религіозные вопросы, какъ естественно, первые представились вниманію директоріи. Немедленнаго рѣшенія ихъ требовала самая настоятельная необходимость: _ эдикты, изданные конвентомъ противъ священниковъ, противъ церковной собственности, противъ внѣшнихъ отправленій католицизма, находились еще въ полной силѣ, между тѣмъ какъ общество давно уже чувствовало потребность освободиться отъ нихъ. Большинство французскаго народа давно уже освободилось отъ обаянія атеизма и религіи разума, компрометированной сацердотальными выходками Робеспьера, и начинало ощущать потребность въ возстановленіи католицизма. Но, съ другой стороны, существовала еще довольно многочисленная партія, видѣвшая въ католической реставраціи рѣшительный поворотъ къ старому, и утверждавшая, что католицизмъ немыслимъ безъ деспотизма свѣтской власти и духовной тираніи. Правительству предстояло выбирать между желаніями той и другой партіи, и оно благоразумно склонилось на сторону большинства, Оно рѣшилось возстановить католицизмъ на степени господствующей религіи, не стѣсняя притомъ безусловной свободы совѣсти и вѣроисповѣданія.

Честь этой мѣры, положившей первое Начало къ водворенію легальнаго порядка во Франціи, сполна принадлежитъ Ройе-Колляру. Онъ принималъ самое дѣятельное участіе въ преніяхъ о возстановленіи католицизма, и рѣчь, которую онъ произнесъ по этому поводу, рѣшила религіозный Вопросъ въ томъ смыслѣ, какой мы только что указали. Эта рѣчь можетъ быть названа одною изъ лучшихъ, когда либо произнесенныхъ Колляромъ, какъ потому, что нигдѣ такъ блистательно не развилъ онъ всей силы своей діалектики, такъ въ особенности потому, что мнѣніе, защищаемое имъ въ этой рѣчи, было мнѣніе большинства, между тѣмъ какъ въ другихъ законодательныхъ проектахъ, съ которыми выступалъ онъ въ палатѣ, онъ проводилъ свои чисто личные взгляды, иногда очень узкіе и въ высшей степени ретроградные. Но и въ этомъ замѣчательномъ произведеніи его ораторской Дѣятельности есть одно больное мѣсто, въ которомъ отразились ультрамонтанскія убѣжденія Ройе-Колляра: ратуя за возстановленіе католицизма, Колларъ ставитъ его непремѣннымъ условіемъ освобожденіе священниковъ отъ присяги законамъ республики, слѣдовательно, проводитъ принципъ независимости іерархіи отъ государства — принципъ, враждебный преданіямъ галликанский церкви.

Вскорѣ затѣмъ мы встрѣчаемъ Ройе-Колляра среди новаго рода дѣятельности. Французскіе эмигранты, во главѣ которыхъ стояли будущій Лудовикъ XVIII и графъ Артуа, изгнанные революціонною бурею изъ Франціи, не теряли надежды возвратить современемъ свои права и свою собственность. Они съ радостью слѣдили, какъ мало но малу утихало революціонное движеніе, какъ все болѣе и болѣе усиливалась во французскомъ народѣ потребность выйти изъ переходнаго состоянія и успокоиться отъ продолжительныхъ и тревожныхъ волненій, и выжидали время, когда обстоятельства позволятъ имъ наконецъ возвратиться въ отечество. Къ несчастью для нихъ, въ ихъ личномъ характерѣ заключалось много препятствій къ успѣшному достиженію ихъ цѣлей. Воспитанные въ старыхъ понятіяхъ и предразсудкахъ, покинувшіе родину при самомъ началѣ революціи, они неспособны были оцѣнить переворотъ 1789 года и смотрѣли на Францію съ самой ложной точки зрѣнія. Въ ихъ понятіяхъ, революція представлялась минутной катастрофой, вызванной случайнымъ сцѣпленіемъ обстоятельствъ, и они твердо вѣрили, что эти обстоятельства скоро перемѣнятся. Агенты Лудовика XVIII и графа Артуа доставляли имъ самыя превратныя свѣдѣнія о положеніи дѣлъ во Франціи: они представляли ее страною, стонавшею подъ игомъ тирановъ, насильственно захватившихъ власть въ свои руки, а народъ французскій — проклинавшимъ этихъ тирановъ и съ затаенною надеждою выжидавшимъ то время, когда ему можно будетъ броситься въ объятія своихъ старыхъ, любимыхъ бурбоновъ. Между тѣмъ во Франціи были люди, искренно желавшіе добра отечеству, видѣвшіе въ возстановленіи бурбоновъ лучшее средство къ водворенію порядка въ государствѣ и скорбѣвшіе о томъ, что эти бурбоны слѣдуютъ самой неблагоразумной и антинаціональной политикѣ. Эти-то люди, среди которыхъ Ройе-Колляръ пользовался наибольшимъ вліяніемъ, задумали помочь и Франціи, и бурбонамъ, способствуя послѣднимъ какъ можно ближе познакомиться съ первою. Съ этою цѣлью они составили такъ-называемый «тайный совѣтъ Лудовика XVIII», главною задачею котораго было доставлять претенденту точныя свѣдѣнія о положеніи дѣлъ во Франціи и тѣмъ руководить его политикою. Они силились разрушить въ умѣ короля вредныя иллюзіи о расположеніи къ нему французскаго народа, о безсиліи республиканскаго правительства и царствовавшей будто бы во Франціи анархіи, старались отвлечь его отъ связей съ иностранными дворами, дѣлавшихъ его измѣнникомъ въ глазахъ народа, и вообще навести на вѣрный путь политику бурбоновъ. Имена членовъ этого совѣта оставались неизвѣстными и претенденту, и директоріи, и даже едва ли зналъ ихъ въ точности первый консулъ: всѣ дѣйствія ихъ были облечены таинственностью, и имъ старались придать совершенно частный, неофиціальный характеръ. Дѣлами совѣта, какъ кажется, управлялъ Ройе-Колляръ; по крайней мѣрѣ, всѣ письма, адресованныя совѣтомъ къ Лудовику XVIII, принадлежатъ Ройе-Колляру, или писаны подъ его редакціей. Этими письмами онъ старался вывести Лудовика XVIII изъ апатическаго бездѣйствія, въ которое погружала его увѣренность въ своей чрезвычайной популярности въ народѣ, и внушить ему вѣрное понятіе о положеніи дѣлъ во Франціи. «Гдѣ, государь, тѣ арміи, которыя опустошаютъ пашу страну? — писалъ онъ къ королю въ 1803 году. Гдѣ партіи, призывающія имя вашего величества? гдѣ интриги, замышляемыя подъ покровомъ этого священнаго имени? Развѣ кровь течетъ еще? развѣ дѣло идетъ о томъ, чтобъ остановить ее? Нѣтъ. Франція отдыхаетъ среди-глубокаго мира, съ тѣхъ поръ, какъ за бразды правленія взялся человѣкъ, столь же необыкновенный, какъ и судьба его. Одни наслаждаются тишиною, безъ воспоминаній о прошломъ, безъ заботъ о будущемъ; другіе, сохраняющіе еще вѣрность вашему величеству, въ судахъ, въ лагеряхъ, въ совѣтахъ повинуются, однакоже, этому человѣку, подчиняясь его временной власти, необходимость которой они признаютъ?» Во всѣхъ письмахъ Ройе-Колляра прорывается пламенное патріотическое чувство и благородный энтузіазмъ гражданина. Онъ желаетъ, чтобъ престолъ Франціи возвратился къ бурбонамъ, но только въ такомъ случаѣ, если бурбоны будутъ того достойны. Съ благороднымъ и смѣлымъ негодованіемъ обличаетъ онъ передъ Лудовикомъ XVIII его нечестную политику и разбиваетъ, одну за другою, его самонадѣянныя иллюзіи. Но претендентъ и его приближенные были не изъ тѣхъ, которые умѣютъ слушаться благоразумныхъ совѣтовъ. Воспитанные въ интригахъ двора, систематически развращавшаго народную нравственность, они привыкли смотрѣть на людей съ циническимъ презрѣніемъ. Сами чуждые всякаго патріотическаго чувства, они не предполагали его и въ другихъ; сами мелкіе торгаши въ душѣ, они подозрѣвали во всемъ корыстный разсчетъ, видѣли вездѣ интригу, продажность. Ройе-Колляръ и его товарищи скоро убѣдились, что бурбоны ихъ не понимаютъ, что купленную золотомъ преданность шуановъ они предпочитаютъ ихъ безкорыстному патріотизму, и, что всѣ усилія ихъ разорвать связи эмигрантовъ съ Англіей останутся тщетными. Члены тайнаго совѣта увѣрились наконецъ, что они трудятся попусту, и Ройе-Колляръ извѣстилъ Лудовика XVIII, что его совѣтъ болѣе не существуетъ. Имена членовъ его, какъ были, такъ и остались никому неизвѣстными.

II

Съ распущеніемъ «тайнаго совѣта», надолго прекратилась политическая дѣятельность Ройе-Колляра. Новый порядокъ вещей, наступившій тогда во Франціи, оставлялъ мало простора частной иниціативѣ. Диктатура Наполеона исключала всякую независимую личную дѣятельность и удаляла отъ политическаго поприща людей, дорожившихъ своей нравственной самостоятельностью. Ройе-Колляръ, принадлежавшій къ числу ихъ, снова зажилъ частнымъ человѣкомъ, посвящая все свое время чтенію, размышленію и бесѣдамъ съ людьми, близкими къ нему по образу мыслей и политическимъ симпатіямъ. Въ кругу немногихъ избранныхъ друзей, изъ числа которыхъ Барантъ передаетъ намъ имена Беккея, Катрмера-де-Кенси, Беньйо, Пансея, Виндербурга, Монтескью, онъ проводилъ свое время среди взаимнаго обмѣна мыслей, надеждъ, убѣжденій, желаній. Дни его проходили въ непрерывной умственной работѣ, которая не давала задремать его мысли и увеличивала капиталъ знаній, вынесенныхъ имъ изъ первоначальнаго образованія. Умственныя средства его въ то время такъ усилилась, что когда Пасторе, профессоръ философіи въ парижскомъ университетѣ, сдѣланъ былъ сенаторомъ, Ройе-Колляръ, никогда спеціально незанимавшійся философіей, могъ занять его каѳедру. Сначала, впрочемъ, онъ долго отказывался отъ этого назначенія, и только настоятельная просьбы фонтана, тогдашняго министра народнаго просвѣщенія, вызвали его согласіе. Фонтанъ при этомъ требовалъ, чтобъ новый профессоръ, по заведенному обычаю, вставилъ въ свою вступительную лекцію нѣсколько словъ въ похвалу императору; но Ройе-Колляръ отказалъ ему въ томъ наотрѣзъ и прочелъ первую лекцію безъ всякаго обращенія къ Наполеону. Лекція эта имѣла такой успѣхъ, что императоръ пожелалъ прочесть ее въ печати, и былъ на этотъ разъ такъ деликатенъ, что не замѣтилъ въ ней непріятнаго для него упущенія.

Ройе-Колляръ, какъ мы сказали, никогда не занимался спеціально философіей, и потому не имѣлъ систематическихъ познаній въ этой наукѣ; но его умъ былъ существенно философскій: во всемъ искалъ онъ внутренняго значенія и общихъ философскихъ законовъ. Кромѣ того, онъ много и со вниманіемъ читалъ Бэкона, Декарта, Лейбница и Кондильяка, царившаго въ то время во Франціи, и такимъ образомъ былъ достаточно приготовленъ къ занятію каѳедры, очень невысоко поставленной тогда въ парижскомъ университетѣ. Въ то время нѣмецкая и шотландская философія были почти неизвѣстны во фракціи и подъ именемъ философіи понимали тамъ матеріалистическія теоріи писателей XVIII вѣка, въ томъ видѣ, въ какомъ формулировалъ ихъ Кондильякъ. Однажды, проходя по улицѣ, Ройе-Колляръ случайно замѣтилъ на столикѣ книгу Рида: «Изслѣдованія о человѣческомъ разумѣ» (An inquiry into the human mind, on the principles of common sense, by T. Reid.), въ переводѣ на французскій языкъ. Имя Рида было совершенно неизвѣстно Колляру, но заглавіе книги заинтересовало его. Онъ купилъ ее, взялъ съ собою въ деревню, прочелъ нѣсколько разъ со вниманіемъ, купилъ другія сочиненія Рида, и передъ нимъ открылся цѣлый міръ. Слѣдуя по пути, указанному Ридомъ (который признаетъ источникомъ знанія самонаблюденіе), Колляръ сталъ подвергать анализу свой собственный разумъ, слѣдить за развитіемъ мысли, за процесомъ понятія, котораго онъ вовсе не смѣшивалъ съ ощущеніемъ, однимъ словомъ, предался изученію человѣческаго духа, его способностей и дѣятельности. Вооруженный новыми средствами, которыя доставили ему эти наблюденія, онъ выступилъ профессоромъ исторіи философіи.

Въ то время большимъ успѣхомъ пользовались лекціи Ларомшьера. Ларомигьеръ принадлежалъ къ школѣ Кондильяка, но съ большою осторожностью принималъ выводи своего учителя и не вполнѣ безусловно держался матеріалистическаго воззрѣнія. Не называя философіи Кондильяка ложною, онъ обличалъ ее въ важномъ упущеніи, дѣлавшимъ ее неполною. Онъ отрицалъ возможность перехода ощущенія въ понятіе при пасивномъ состояніи духа, то-есть когда представленіе о какомъ нибудь предметѣ является только посредствомъ ощущенія. «Душа, говоритъ Ларомигьеръ, не можетъ быть простымъ зеркаломъ; очевидно, что она одарена жизнью, что она есть сила, способная дѣйствовать». Такимъ образомъ, Ларомигьеръ, вовсе не желая подрывать авторитетъ Кондильяка, а думая только дополнить и округлить его систему, бросилъ первый камень въ матеріалистовъ; Ройе-Колляръ взялся продолжать аттаку.

Въ теченіе всего курса, продолжавшагося два съ половиною года, онъ не переходилъ за предѣлы круга, очерченнаго имъ самимъ для своихъ лекцій: разъясненія понятія, возбуждаемаго внѣшними предметами. Въ этомъ частномъ вопросѣ онъ умѣлъ совмѣстить анализъ всего того, что происходитъ въ человѣческой душѣ: анализъ мысли, духовныхъ способностей и дѣятельности, различныхъ логическихъ и психологическихъ процесовъ, и т. д. Чтобъ понять, какимъ образомъ ощущеніе становится понятіемъ, говорилъ Колляръ, надо сперва познать наше собственное существо и то, что въ насъ происходитъ; надо различать представленіе внѣшнихъ предметовъ отъ внутренняго представленія необходимыхъ истинъ, независящихъ отъ ощущенія, и сомнѣваться въ которыхъ невозможно. Таково понятіе о пространствѣ, независящее отъ существованія какого нибудь тѣла; понятіе о времени, независящее отъ единицъ, его измѣряющихъ; понятіе о причинности всякаго наблюдаемаго нами факта, и т. д. Говоря другими словами, Ройе-Колляръ, слѣдуя по стопамъ Рида, попытался внести въ философію бэконовскій методъ точнаго наблюденія фактовъ, методъ наведенія, отъ частныхъ данныхъ восходящій къ общимъ естественнымъ законамъ.

Въ первое время, передъ Ройе-Колляромъ собиралась очень малочисленная аудиторія. Большинство слушателей оставалось вѣрными. Ларомигьеру, блестящая импровизація котораго производила на молодые умы неотразимое впечатлѣніе. Ройе-Колляръ далеко уступалъ ему въ силѣ слова и чарующемъ краснорѣчіи; онъ не могъ импровизировать; онъ являлся на каѳедрѣ послѣ долгой приготовительной работы, съ набросанной на бумагѣ лекціей. Слово тянулось у него за словомъ чрезвычайно туго. Иногда чтенія его переходили въ бесѣду; онъ выслушивалъ возраженія аудиторіи и давалъ на нихъ отвѣты. Серьёзная, полная содержанія, рѣчь его овладѣвала, наконецъ мало но малу умами слушателей, и профессоръ могъ съ удовольстйемъ замѣчать, какъ послѣ каждой лекціи все болѣе и болѣе наполнялась его, вначалѣ немногочисленная, аудиторія. Успѣхъ его чтеній сдѣлался наконецъ несомнѣннымъ и доставилъ ему почетное мѣсто « въ рядахъ той философской школы, современнымъ представителемъ которой служитъ Викторъ Кузенъ.

Вступленіе союзниковъ въ Парижъ положило конецъ педагогической дѣятельности Ройе-Колляра: реставрація снова выдвинула его на политическое поприще, закрытое до того времени самовластіемъ Наполеона. Колляръ принялъ дѣятельное участіе въ трудахъ новаго правительства, составившагося изъ Таллейрана, Монтескью, Беньйо, Луи, и др. Онъ занялъ мѣсто въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ, которымъ завѣдывалъ его другъ, аббатъ Монтескью, и секретарь его Гизо. Монтескью, по своимъ политическимъ симпатіямъ, принадежалъ къ старой аристократической партіи, поставлявшей задачею новаго правительства возстановить, какъ можно полнѣе, прежній порядокъ и вознаградить, насколько позволятъ средства, людей, пострадавшихъ въ эпоху революціи и имперіи. Хотя онъ не принадлежала къ числу эмигрантовъ и былъ очевидцемъ событій послѣднихъ тринадцати лѣтъ, но, обращаясь постоянно въ кругу аристократовъ, онъ оставался какъ бы чужеземцемъ въ новой Франціи, въ полномъ невѣдѣніи ея обычаевъ, законовъ, страстей, интересовъ. Онъ соглашался, что необходимо признать законность нѣкоторыхъ скромныхъ реформъ, вызванныхъ настоятельными требованіями времени, но онъ былъ чуждъ всякаго либерализма и въ убѣжденіяхъ, и въ желаніяхъ. Когда ему поручили написать проектъ конституціонной хартіи, онъ поставилъ исходными пунктами ея слѣдующія два положенія:

Правительство составляютъ король и его министры;

Палаты имѣютъ служебное назначеніе, какъ подпора, а не въ противовѣсіе королевской власти.

Ретроградные взгляды Монтескью и его помощниковъ, между которыми Ройе-Колляръ и Гизо занимали первое мѣсто, не замедлили обнаружиться. Первый поводъ къ тому подалъ вопросъ о свободѣ печати. Въ хартіи говорилось: „французы имѣютъ право печатать свои мнѣнія, сообразуясь съ законами, которые должны подавлять злоупотребленія этою свободою.“ Преднамѣренно неопредѣленный смыслъ этой статьи подалъ поводъ къ двоякому толкованію ея: одни говорили, что подъ словомъ подавлять подразумѣваются полицейскія мѣры противъ авторовъ, злоупотребившихъ свободою печати; другіе утверждали, что это слово указываетъ на учрежденіе предварительной цензуры. Ройе-Колляръ держалъ сторону послѣднихъ, и въ этомъ смыслѣ написалъ, по порученію Монтескью, законъ о прессѣ. Не смотря на ожесточеніе оппозиціи, справедливо видѣвшей въ этомъ законѣ первое нарушеніе конституціонныхъ правъ, уставъ о цензурѣ былъ принятъ, хотя съ значительными измѣненіями, большинствомъ ста-тридцати голосовъ противъ восьмнадцати. Ройе-Колляръ торжествовалъ.

Чтобы безошибочно оцѣнить государственную дѣятельность Ройе-Колляра, мы должны дать здѣсь нѣкоторое объясненіе взглядамъ и стремленіямъ той партіи, къ которой принадлежалъ онъ по своимъ политическимъ симпатіямъ. Событія первой революціи образовали во французскомъ обществѣ два направленія. Люди пылкаго политическаго темперамента, воспитанные въ идеяхъ 1793 года, или даже бывшіе участниками кровавыхъ событій той эпохи, смотрѣли на революцію почти какъ на вожделенное statu quo, къ которому должны стремиться народы, а республику и демократію называли единственными государственными формами, гарантирующими политическую и гражданскую свободу націй. Послѣдователи другаго направленія, люди болѣе умѣренные, напротивъ, съ ужасомъ и отвращеніемъ вспоминали о революціи; они не вѣрили въ прочность существованія демократической республики, и единственно надежную гарантію свободы общества видѣли въ парламентарныхъ формахъ народнаго представительства. Разбирая убѣжденія обѣихъ партій теоретически, мы, безъ сомнѣнія, должны склониться на сторону послѣдователей втораго направленія: революціонные перевороты имѣютъ значеніе въ исторіи только какъ насильственные выходы изъ того порядка вещей, въ которомъ нельзя добиться легальнымъ путемъ необходимыхъ преобразованій; поэтому всякая революція есть историческій кризисъ, и еслибъ кто-нибудь захотѣлъ возвести ее въ statu quo, то-есть пожелалъ бы непрерывной революціи, то такое желаніе всякій назвалъ бы въ высшей степени преступнымъ. Неменѣе справедливо также и то, что демократическая организація государства, къ которой неудержимо стремится западное общество, далеко не осуществляетъ того политическаго идеала, который смутно носится въ умахъ лучшихъ мыслителей республиканской партіи, и, что мы должны признать наиболѣе совершенными тѣ государственныя формы, въ которыхъ исторически выросшія и освященныя народной санкціей охранительныя учрежденія полагаютъ преграду излишней ревности и опрометчивости политическихъ реформаторовъ. Но нельзя не замѣтить, съ другой стороны, также и того, что теоретическіе выводи очень часто могутъ и даже должны измѣняться, вслѣдствіе различнаго сцѣпленія времеиныхъ и мѣстныхъ условій. Въ политическомъ мірѣ очень трудно достигнуть идеальнаго равновѣсія всѣхъ силъ и стихіи общественнаго организма: очень часто одна партія, одна система беретъ перевѣсъ надъ прочими, и тогда мирныя конституціонныя учрежденія колеблются подъ напоромъ правительственнаго! деспотизма или народнаго своеволія. Въ такомъ случаѣ необходима та или другая крайность, чтобъ возстановить нарушенное равновѣсіе. Когда въ Англіи, этой классической Странѣ конституціонизма, властолюбивые короли или торійскіе министры увлекали страну по пути реакціи, виги, не задумываясь, предлагали самыя радикальныя мѣры, отъ которыхъ, при другихъ условіяхъ, они съ ужасомъ отшатнулись бы, какъ отъ фантома революціи. Мы не должны забывать притомъ, что къ этимъ самымъ конституціоннымъ формамъ, которымъ мы такъ удивляемся, англійская нація пришла цѣлымъ рядомъ послѣдовательныхъ революцій. Стало быть, и политической жизни народа встрѣчаются эпохи, въ которыя партія, воплощающая въ себѣ въ обыкновенное время истинные интереса страны, должна измѣнить своему знамени, чтобъ не увлечь націю въ погибели. Въ такомъ точно критическомъ положеніи находила» Франція въ эпоху первой реставраціи: министерство, тогда образовавшееся, состояло изъ самыхъ крайнихъ консерваторовъ, заклятый, враговъ преданій 1789 года, а бурбоны, въ главѣ многочисленной эмиграціи, ввозили съ собою въ Парижъ духъ Версаля и Палеройяля. Такимъ образомъ, условія времени требовали, для спасенія хартіи, самыхъ напряженныхъ усилій либеральной партіи. Вопросъ доставлялся не въ томъ, какого рода свободныя учрежденія надо даровать Франціи, а въ томъ, чтобы сохранить хотя тѣнь свободы, угрожаемой повсемѣстной реакціей. Парламентаристамъ предстояло страшиться не республиканской, а автократической партіи, потому что не съ тои, а съ этой стороны грозила опасность конституціи. Понятно, что при такихъ условіяхъ законъ о цензурѣ былъ самымъ тяжелымъ ударомъ для либеральной партіи, а отвѣтственность за этотъ законъ безраздѣльно падаетъ на Ройе-Колляра и его помощника, Гизо.

Было бы весьма несправедливо, впрочемъ, заключать но этому частному факту о направленіи всей политической дѣятельности Ройе-Колляра. Это направленіе ни въ какомъ случаѣ не можетъ быть названо ни ретрограднымъ, ни антинаціональнымъ. Ройе-Колляръ былъ человѣкъ вполнѣ либеральнаго образа мыслей; правда, онъ не вдавался въ крайности, но за эту умѣренность мы едва ли имѣемъ право упрекнуть его. Все несчастіе его заключалось въ томъ, что онъ принадлежалъ къ той партіи, которую началъ въ то время собирать вокругъ себя Гизо, и которая потомъ, подъ именемъ партіи доктринёровъ, пріобрѣла не совсѣмъ лестную извѣстность и въ литературномъ, и въ политическомъ мірѣ. Кромѣ того, Ройе-Колллръ не могъ похвалиться самостоятельностью своихъ политическихъ убѣжденіи: онъ часто поддавался вліянію лицъ, его окружавшихъ, и, не обладая способностью глубоко анализировать современное положеніе дѣлъ, ставилъ иногда свою политическую дѣятельность въ зависимость отъ опытовъ и воспоминаній, вынесенныхъ имъ изъ прошлаго. Его такъ запугала революція, ужасовъ которой онъ былъ очевидцемъ, что онъ видѣлъ ее повсюду и готовъ былъ рѣшиться на самыя крайнія мѣры, чтобъ обезпечить Францію отъ возвращенія террора. Его мало успокоивало то обстоятельство, что министерство, образовавшееся во время реставраціи, состояло изъ заклятыхъ враговъ новаго порядка; онъ видѣлъ всюду броженіе умовъ, ожесточеніе парламентской оппозиціи, и боялся, чтобъ революціонныя идеи, которыхъ онъ такъ страшился, не прорвались въ журналистикѣ и не нарушили бы столь дорогаго для него общественнаго спокойствія. Вотъ почему спѣшилъ онъ связать прессу учрежденіемъ предварительной цензуры, вполнѣ увѣренный, что эта цензура никогда не будетъ въ состояніи стѣснить законную свободу слова.

Однимъ изъ самыхъ значительныхъ вопросовъ, занимавшихъ Ройе-Колляра въ первое время реставраціи, была реформа высшихъ учебныхъ заведеній во Франціи. Наполеонъ, стремившійся сосредоточить въ своихъ рукахъ всѣ отрасли государственнаго управленія и подчинить своему строгому контролю политическую и умственную жизнь народа, основалъ въ 1806 году парижскій университетъ, давъ ему чисто административное назначеніе. Это заведеніе должно было, по плану, начертанному самимъ Наполеономъ, завѣдывать народнымъ воспитаніемъ въ цѣлой Франціи, управлять нисшими учебными заведеніями, назначать имъ директоровъ, учителей, и т. д. Профессора сдѣлались чиновниками, поступили на жалованье къ правительству, а ученое поприще стало служебною карьерою, наравнѣ со всѣми прочими вѣдомствами. Частныя воспитательныя заведенія были уничтожены, то-есть запрещено было содержать ихъ лицамъ, небывшимъ членами императорскаго университета. Всей организаціи народнаго обученія данъ былъ вполнѣ ффиціальный, административный характеръ, и все въ ней безусловно было подчинено строгому контролю правительства. Ройе-Колляръ, по порученію Монтескью, составилъ проектъ новаго устава высшихъ учебныхъ заведеній, въ которомъ, между прочимъ, мы читаемъ слѣдующія замѣчательныя строки: «Давъ отчетъ объ организаціи народнаго просвѣщенія въ нашемъ государствѣ, мы нашли, что она покоится на учрежденіяхъ, предназначенныхъ болѣе служить политическимъ видамъ правительства, ихъ создавшаго, чѣмъ распространять на нашихъ подданныхъ благодѣянія нравственнаго и сообразнаго съ потребностями вѣка воспитанія. Мы зрѣло обсудили эти учрежденія, и намъ показалось, что управленіе единой и абсолютной власти несовмѣстно съ либеральными видами нашего правительства; что зависимость и частыя смѣны преподавателей дѣлали ихъ положеніе сомнительнымъ, вредили уваженію къ нимъ общества, для нихъ необходимому» и т. д. По этому проекту предполагалось открыть во Франціи семнадцать университетовъ, изъ которыхъ каждый управлялся бы совѣтомъ подъ предсѣдательствомъ ректора, и кромѣ того нормальную школу (École normale), предназначенную для приготовленія учителей и профессоровъ. Проектъ этотъ былъ утвержденъ королемъ, но возвращеніе Наполеона съ острова Эльбы и послѣдовавшая затѣмъ вторая реставрація помѣшали его осуществленію.

III

Въ слѣдующія затѣмъ шесть лѣтъ, съ 1815 года до министерства Виллеля, политическая дѣятельность Ройе-Колляра представляетъ мало интереса. Убѣжденія, которыми онъ руководствовался въ это время, и мѣры, которыя онъ поддерживалъ въ парламентѣ, мало возбуждаютъ въ насъ сочувствія. Въ эту печальную эпоху, общій характеръ которой выражается тягостнымъ чувствомъ безсилія и усталости, проникшемъ въ умы политическихъ людей тогдашней Франціи, Ройе-Колляръ не устоялъ противъ потока свирѣпствовавшей тогда реакціи: все ближе и ближе примыкалъ онъ къ кружку людей, выдвинутыхъ реставраціей, все глубже проникался ихъ взглядами и стремленіями. Слѣдя за его политическою дѣятельностью въ эту эпоху, невольно приходишь къ мысли, что отъ природы свѣтлый умъ его отуманился, что его сердце, сочувственно бившееся до той пори въ отвѣтъ на все великое и благородное, зачерствѣло среди суровой атмосферы, которою долженъ былъ дышать онъ, какъ членъ тогдашнаго правительства. Досадно перечитывать его рѣчи, относящіяся къ этому періоду: узкія, невѣжественный консерватизмъ, затхлый духъ реакціи, смѣсь клерикальныхъ и солдатскихъ идеи — вотъ что обнаруживается въ его тогдашней политической дѣятельности. Боязнь революціи сдѣлалась для него пунктомъ умственнаго помѣшательства и источникомъ цѣлаго ряда репрессивныхъ мѣръ. Таковы его рѣчи но вопросамъ объ общественной безопасности, объ организаціи народнаго образованія, объ университетѣ, о конкордатѣ съ папою, о свободѣ прессы, о полицейскомъ контролѣ надъ журналистами, о политическихъ изгнанникахъ, о безпорядкахъ, произведенныхъ студентами, и т. д. Особенно характеристична, въ извѣстномъ смыслѣ, послѣдняя рѣчь Ройе-Колляра — по поводу волненій въ школѣ правовѣдѣнія. Дѣло происходило слѣдующимъ образомъ. Одинъ профессоръ уголовнаго права привлекалъ въ свою аудиторію огромное число слушателей, которымъ нравилась его безпристрастная и независимая критика дѣйствующаго уголовнаго кодекса. Но въ числѣ студентовъ было много такихъ, которыхъ шокировала слишкомъ свободная, по ихъ мнѣнію, рѣчь профессора; они принялись заглушать его слова криками, свистками, и т. п. Другіе, напротивъ, стали съ увлеченіемъ аплодировать;, въ аудиторіи произошелъ безпорядокъ, и деканъ запретилъ продолженіе курса. Оскорбленный профессоръ протестовалъ противъ этой мѣры, а студенты, по выраженію Баранта, обошлись неуважительно съ деканомъ. Но высшее начальство оправдало поведеніе декана и уволило профессора. Студенты, не смотря на то, явились на слѣдующую лекцію, и найдя двери аудиторіи запертыми, разорвали прибитое къ дверямъ объявленіе о прекращеніи курса, силою вошли въ аудиторію, и разсѣвшись по скамьямъ, открыли совѣщаніе о томъ, что имъ слѣдовало предпринять. Большинство голосовъ рѣшило подать прошеніе въ палату депутатовъ. Тогда явился префектъ полиціи, съ отрядомъ солдатъ, которые звѣрскимъ образомъ очистили аудиторію. Школа правовѣдѣнія (то-есть юридическій факультетъ) была закрыта, профессоръ и многіе студенты были схвачены и преданы суду. Другіе студенты, спасшіеся отъ услужливой ревности префекта и его солдатъ, собрались на бульварѣ Мон-Парнасъ и подписали прошеніе въ палату депутатовъ, въ которомъ въ самыхъ умѣренныхъ выраженіяхъ просили правительство не лишать ихъ полезной дѣятельности профессора, «отличавшагося своими дарованіями, нравственными качествами и привязанностью къ конституціонной хартіи».

По поводу этихъ-то происшествій, Ройе-Колляръ произнесъ рѣчь, изъ которой мы приведемъ здѣсь наиболѣе характеристическіе отрывки,

«Каждый изъ васъ знаетъ, что, около шести мѣсяцевъ тому назадъ обнаружились нѣкоторые безпорядки, сначала въ колегіи Лудовііка Великаго, а потомъ въ нантской. Но вы не знаете, гг., что въ то зд время подобные безпорядки возникали, хотя безъ успѣха, въ колегіяхъ, удаленныхъ одна отъ другой и неимѣвшихъ между собою никакого сообщенія. И всѣ эти безпорядки пытались произвести, таи сказать, среди полнаго мира, при самомъ дѣятельномъ надзорѣ и самой строгой дисциплинѣ, и притомъ противъ начальниковъ опытныхъ и уважаемыхъ. Еще менѣе того знаете вы, гг., что въ нѣкоторыхъ изъ этихъ заведеній, какъ это несомѣнно доказано, безпорядки были возбуждены съ-извнѣ, безсмысленными прокламаціями. Эти несчастны] дѣти, которыхъ побуждали къ поступкамъ самаго преступнаго буйства (la plus criminelle violence), были не въ состояніи сказать, чего они требовали, на что они жаловались, чѣмъ были обижены, — Много примѣровъ такихъ буйныхъ сценъ въ колегіяхъ, но нѣтъ примѣра дѣлу, подобному нынѣшнему (то-есть безпорядкамъ въ школѣ правовѣдѣнія) — дѣлу, которое могло совершиться только при самой ненавистной испорченности (la plus odieuse corruption) молодыхъ людей и даже дѣтей. Это преступленіе совершенно новое; его нѣтъ въ исторіи партіи. — Волненія въ колегіяхъ переходили даже за стѣны заведеній: студенты медицинскаго факультета простирали свою опозицію власти дотого, что впродолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ не являлись на лекціи.» (!!!) Обращаясь снова къ безпорядкамъ въ школѣ правовѣдѣнія и указывая на обнаружившійся при этомъ дуй мятежа, Ройе-Колляръ продолжаетъ: «Не одна внутренняя дисциплны училища была въ опасности, по и весь общественный порядокъ. Могло ли начальство колебаться хотя минуту принять рѣшительныя мѣры! Нѣтъ, гг., нѣтъ; слабость была бы измѣною. — Черезъ долгое вреш послѣ того, какъ порядокъ и тишина будутъ возстановлены, мы охотно признаемъ въ наказанныхъ нами проступкахъ честныя и великодушныя чувства; но теперь тому не время.»

Какъ мало понималъ Гойе-Колляръ современное положеніе дѣлъ во Франціи и какъ скептически относился онъ къ интересамъ, волновавшимъ тогдашнее французское общество, лучше всего можно видѣть изъ слѣдующаго письма его, писаннаго наканунѣ министерства Виллеля.

«Немного приходится мнѣ сказать вамъ, любезный другъ; однакожъ я не отправлюсь въ деревню, не подавъ вамъ признака жизни. Есть вещи, которыя теперь стали очевиднѣе, чѣмъ были нѣсколько мѣсяцевъ назадъ. Такъ, напримѣръ, въ союзѣ министерства съ правой стороной обнаружился обманъ, и союзъ разорванъ. Эта маленькая революція будетъ имѣть свои послѣдствія, и они скоро дадутъ себя почувствовать, несмотря на всѣ усилія предотвратить ихъ. До сихъ поръ глубокая тайна, или, если хотите, глубокая нерѣшительность, покрываетъ все. Со всѣхъ сторонъ такъ устали, такъ обезсилѣли, что не покусятся ни на что. Я не знаю, что будетъ черезъ мѣсяцъ, черезъ недѣлю, черезъ день, и никто не знаетъ болѣе меня, потому, что нѣтъ науки о хаосѣ — вотъ мое доктринёрское сужденіе. Публика во всемъ этомъ принимаетъ очень мало участія: ее гораздо болѣе занимаетъ Греція. Народъ не знаетъ имени Виллеля, но онъ знаетъ о жестокостяхъ турокъ, которыхъ онъ считаетъ ультра-греками. Опытные люди дѣлаютъ свои предположенія. Они предвидятъ переходъ отъ русскаго вліянія къ англійскому, перемѣну министерства въ этомъ смыслѣ, и, если случатся какія нибудь демонстраціи, то перемѣну во внутренней политикѣ.

«Прощайте, мой другъ; я буду радъ съ вами увидѣться и обниму васъ отъ всего сердца. Вы еще любите свѣтъ; а мнѣ кажется, что для меня, безъ васъ и еще очень немногихъ, онъ былъ бы безъ жизни. Я никогда еще не видѣлъ его такимъ печальнымъ и такимъ глупымъ. Цѣлые вѣка раздѣляютъ наше время отъ того, что было нѣсколько лѣтъ назадъ.»

Не правда ли, странно и неловко встрѣтить такую близорукую болтовню въ письмѣ государственнаго человѣка, стоявшаго на высшихъ ступеняхъ правительственной іерархіи? Узкая доктрина, которой подчинилъ Ройе-Колляръ свои умъ и свою волю, не спасла его даже отъ внѣшнихъ противорѣчій. «Со всѣхъ сторонъ такъ устали, такъ обезсилѣли, что не покусятся ни на что» — говоритъ Ройе-Колляръ. Прекрасно. Что можетъ быть утѣшительнѣе для человѣка, дорожащаго общественнымъ спокойствіемъ, какъ не увѣренность, что всѣ партіи, всѣ безпокойныя головы такъ утомились отъ долголѣтнихъ и ни къ чему неведущихъ хлопотъ, что сложили руки и отказались отъ всякихъ замысловъ? О чемъ въ такомъ случаѣ тревожиться? Вѣдь назначеніе правительства — охранять порядокъ; если же общество такъ устало, что неспособно покуситься ни на какіе безпорядки, то, очевидно, правительству нечего дѣлать, или, по крайней мѣрѣ, не чемъ безпокоиться. Съ другой стороны: если въ обществѣ царствуетъ апатія, усталось, то что съ нимъ будетъ? Очень просто: ничего не будетъ, то-есть будетъ то же, что сегодня, вчера, третьяго дня. Но Ройе-Колларъ думаетъ иначе. «Я не знаю, что будетъ черезъ мѣсяцъ, черезъ недѣлю, черезъ день» — говоритъ онъ — и тѣмъ уничтожаетъ предъидущую фразу. Стало быть, еще не всѣ устали, не всѣ обезсилѣли; стало быть, есть еще безпокойныя головы, способныя покуситься на что нибудь, чего нельзя предвидѣть заранѣе. Но противъ этихъ людей что сдѣлаютъ полицейскіе проекты, съ которыми Ройе-Колляръ входилъ въ палату? Вмѣсто того, чтобъ прибѣгать къ принудительнымъ мѣрамъ, не лучше ли было разузнать хорошенько, чего хотятъ эти безпокойные умы, и нѣтъ ли законнаго основанія въ ихъ желаніяхъ? А узнать это Ройе-Колляру было вовсе нетрудно: стоило только внимательно осмотрѣться кругомъ. Нарушеніе конституціонной хартіи со стороны правительства и стремленіе возстановить эту хартію со стороны народа — вотъ чѣмъ опредѣлялось политическое положеніе тогдашней Франціи. Что же было въ этомъ незаконнаго, неконституціоннаго?