Версия 2 — ДО

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЛѢТОПИСЬ.

РУССКАЯ.

Скудное обозрѣніе скудной ноябрской литературы. Литература. «Что дѣлать» съ «Взбаломученнымъ моремъ?» спрашиваютъ насъ гг. Чернышевскій и Писемскій. — Люди сороковыхъ годовъ и отношеніе къ нимъ г. Писемскаго. — Люди шестидесятыхъ годовъ и отношеніе къ нимъ г. Чернышевскаго. — Что сдѣлали люди сороковыхъ годовъ, и что дѣлаютъ люди шестидесятыхъ годовъ? — Возможно ли одно юмористическое отношеніе къ періоду 1840—1860 годовъ?

Переводъ съ нѣмецкаго книги Фохта «Человѣкъ и его мѣсто въ природѣ»; переводъ съ нѣмецкаго «Всеобщей исторіи литературы», Шерра (выпускъ III); переводъ съ нѣмецкаго «Исторіи греческой поэзіи» (для гимназій), Э. Мунка; переводъ съ французскаго книги Массе: «Исторія кусочка хлѣба» или описаніе жизни человѣка и животныхъ; переводъ съ нѣмецкаго книги Миштермайера: «Руководство къ судебной защитѣ по уголовнымъ дѣламъ; переводъ съ французскаго дрянной книги Мишле: „Женщина“; переводъ съ нѣмецкаго (!) грамматики польскаго языка, Гильтебрандта; переводъ съ нѣмецкаго книги Гартвига: „Природа и человѣкъ на крайнемъ“ сѣверѣ» — переводы, переводы и ни одной русской, сколько нибудь замѣчательной книги, ни одного самостоятельнаго произведенія русскаго ума — вотъ замѣчательный итогъ литературной и ученой дѣятельности за ноябрь мѣсяцъ! За ноябрь — мѣсяцъ, всегда самый обильный новыми изданіями, литературными новостями, мѣсяцъ самый дѣятельный, съ которымъ могутъ обыкновенно равняться развѣ декабрь, да январь. Въ эти мѣсяцы обыкновенно Петербургъ и Москва чванятся своими сезонами; опера, балетъ, французскій и русскій театръ не даютъ отдыха пріѣзжему провинціалу и стараются не ударить себя въ грязь передъ пріѣзжими. Въ былое время, и литература къ этому сезону подготовляла все, что у нея есть лучшаго, и хвасталась. Но то были другія времена! То были времена наивности, когда литература и наука думали, что онѣ составляютъ силу. Теперь не то; теперь мы стали умны. Теперь мы стали по преимуществу политики. Съ одной стороны насъ увѣряли, что мы все знаемъ, что мы уразумѣли всю сущность вещей, и намъ осталось только дѣйствовать; съ другой стороны, боялись, чтобы мы многаго не узнали — и вотъ результаты этихъ противоположныхъ по направленію, но въ итогѣ согласныхъ мнѣній. Новыхъ книгъ, книгъ русскихъ, трактующихъ о предметахъ близкихъ русскому уму и сердцу — такихъ книгъ въ ноябрѣ не явилось. Мы близимся къ невѣжеству петровской эпохи, и я думаю, скоро начнутъ появляться у насъ самодѣльные Посошковы, которые собственнымъ умомъ начнутъ доходить до того, что будетъ всѣмъ извѣстно, кромѣ насъ. Самодѣятельность русской мысли прекратилась, потому что появляются только переводы; газеты твердятъ одно и то же на тысячу ладовъ; это — своего рода соловьи, и трели ихъ, какъ ни хороши, все-таки не то, что у курскихъ соловьевъ. Опять мы вступили въ ту грустную эпоху, когда вся дѣятельность наша сполна могла помѣститься въ нѣсколькихъ толстыхъ журналахъ. Кажется, вновь нашей ученой дѣятельности положенъ высшій предѣлъ — статья въ журналѣ; нашей литературной дѣятельности — повѣсть въ журналѣ. Повѣсти и статьи должны быть пересыпаны стихотвореніями, хотя бы въ этихъ стихотвореніяхъ было весьма мало смыслу — это такъ мило, стихи такъ пестрятъ книгу, такъ разнообразятъ обертку. Какъ же безъ стиховъ, когда у насъ есть поставщики этого продукта? И чѣмъ меньше содеряшнія является въ журналахъ, тѣмъ обертки ихъ стаповятся пестрѣе. Редакторы ломаютъ голову надъ заглавіями статей; потомъ они ломаютъ головы надъ отыскиваніемъ стиховъ, сколько нибудь годныхъ для пересыпки статей; потомъ ломаютъ головы надъ оберткой. Головы болятъ, какъ отъ самой усиленной работы, и ихъ объявленія сверхъ того еще одинъ разъ завѣряютъ, что у нихъ дѣйствительно головы трещатъ отъ труда.

Прежде, въ это время, журналы обыкновенно распинались, доказывая, вопервыхъ, что у нихъ есть направленіе, и вовторыхъ, что направленіе «мое» лучше направленія «твоего». Вопросъ о направленіяхъ, одно время, выдвинутъ былъ на первый планъ, потому что думали, если скажешь при подпискѣ, что у меня есть направленіе, то оно и будетъ сидѣть въ двѣнадцати книжкахъ журнала. Къ какому юродству не вели эти «направленія для подписки!» Сказавши разъ впопыхахъ слово, его потомъ или забывали, или вспомнивъ, приставляли къ каждой статьѣ, точно ярлыки въ ботаническихъ питомникахъ, и готовы были свой здравый смыслъ исказить ради сорвавшагося съ языка «направленія».

Но вотъ, теперь, слава-богу, журналы, кажется, перестали говорить о направленіяхъ, убѣдившись, что ежели у кого оно дѣйствительно есть, то и будетъ проникать наружу безъ помощи ярлыка; а если его нѣтъ, другими словами, если сотрудники не составили себѣ яснаго понятія о томъ, что они пишутъ и печатаютъ, то никакіе ярлыки не помогутъ.

За то, съ другой стороны, посмотрите, какая меланхолическая томность самыхъ объявленій! Даже они имѣютъ видъ, будто написаны тамъ… гдѣ-то, далеко отъ Россіи, и потомъ переведены на русскій: такъ мало говорятъ о томъ, что слѣдуетъ.

Итакъ, намъ не предстоитъ даже удовольствія наслаждаться объявленіями: что жь мы будемъ дѣлать? Неужто приниматься всѣмъ за романы, и каждому писать свое «Что дѣлать?»

Я беру еще разъ книгопродавческія объявленія, такія длинныя, такимъ мелкимъ шрифтомъ напечатанныя, и не хочу вѣрить, чтобы въ ноябрѣ мы точно всѣ были въ четвертомъ классѣ гимназіи, на урокѣ нѣмецкаго учителя Іоганна Буттербродта и занимались переводами съ нѣмецкаго на русскій. Читаю въ одномъ объявленіи реэстръ новыхъ книгъ: Житіе Ефрема Сирина. Синодальная типографія; Житіе преподобнаго отца нашего Ісаакія Печерскаго. Синод. типографія… Макарія Египетскаго. Синод. типогр… Синод. типогр… Син. типогр… Все книги богословскія, до меня некасающіяся, и имѣющія свою особенную область и кругъ дѣйствія. Я о нихъ не говорю.

Но вотъ далѣе, за богословіею и философіей, которыя у насъ, слава-богу, печатаются подъ одной рубрикой, слѣдуетъ языкознаніе. «Ноэль и Шапсаль, новая грамматика, по плану методическому!…» Знаю я эту новость 1863 г. Я по ней учился, когда еще пѣшкомъ подъ столъ ходилъ. Далѣе:

«Тетрадь чистописанія…» и эту новость знаю. Очень больно били за мой почеркъ, и только благодаря новѣйшему прогресу, я могу безнаказанно выводить тѣ каракули, которымъ я выучился по этой «Тетради чистописанія», и которыя весьма годились бы для шифрованной переписки министерства иностранныхъ дѣлъ.

«Русская грамматика, А. Антонова.» Трехлѣтній гимназическій курсъ. Знаю я и эти трехлѣтніе курсы. Послѣ нихъ, начнешь писать такъ, точно учился у г. Половцова, пригодно: «для городов і прігородов, для посадо, погостов і сел, для ніжніх чінов всероссііскаго воінства, для казачіх хат, для крест’янскіх ізб і для стражніческіх домов.»

«JElementarbuch der deutschen Sprache für die russische Jugend. « — Эти курсы зачѣмъ пишутся, я рѣшительно не понимаю. Всѣ они похожи одинъ на другой; „russische Jugend“ изъ нихъ обыкновенно не выучивается нѣмецкому языку. А между тѣмъ изданія эти выходятъ безпрестанно; и пусть бы перепечатывали старыя — все-таки, хотя бы преданіе пріятное было: „вотъ, молъ, учился по этой книгѣ, и ничему не выучился“; а то нѣтъ, сочиняютъ все какія-то новыя, можетъ быть, даже и хорошія. Можетъ быть, кто-нибудь и выучится нѣмецкому языку. Просто досадно. Вотъ и въ ноябрѣ сочинилъ такую книгу г. Фишеръ.

Перехожу къ исторіи, географіи и статистикѣ: у насъ между этими науками мало разницы.

Первое знакомство съ земнымъ шаромъ. Переводъ съ французскаго.

Землевѣдѣніе для начинающихъ, г. И. Разумова.

Списокъ чинамъ, состоящимъ на службѣ въ курской губерніи.

Проектъ учрежденія конторы для прислуги въ Кіевѣ.

Это — наша статистика, географія и исторія. Конечно, это не открытіе истоковъ Нила, не изслѣдованіе объ Австраліи, не изученіе сибирскаго края, а сочиненія болѣе популярныя; но за то согласитесь сами, что о нихъ сказать рецензенту, хоть бы, напримѣръ, о спискѣ чиновъ курской губерніи? Рѣшительно, сколько ни ломай голову, а все придется сказать: „какіе это отличные люди во всѣхъ отношеніяхъ!“ Но скажи это я — примутъ непремѣнно за лицепріятіе, за пристрастіе къ извѣстному направленію, примутъ за увлеченіе идеей!

Перехожу къ послѣднему и самому замѣчательному отдѣлу книгъ, вышедшихъ въ ноябрѣ, къ отдѣлу словесности. Читаю:

О жизни и кончинѣ Ав. П. Глинки. Тип. Акад. Наукъ.

Про себя говорю ей „царство небесное!“ и продолжаю:

Повобѣлгарска сбирка. Новобѣлгарска гусла. Москва. Книгопечатня Бахметева.

Это я вамъ, читатель, рекомендую, если у васъ будутъ гости, занять ихъ этой книгой.

Сказка о славномъ и сильномъ витязѣ Ерусланѣ Лазаревичѣ… Извѣстно, что.

Альбомъ русскихъ лучшихъ пѣсенъ и романсовъ, исполненныхъ хорами пѣсенниковъ Молчанова, Соколова и Молодцова.

Новѣйшій карманный пѣсенникъ, съ любимыми публикою… и проч..

Жаръ-птица. Живая и мертвая вода. Соч. В. Шмитановскаго.

Волшебный замокъ, или знаменитый рыцарь Родригъ и волшебникъ Роасъ. Москва.

Вотъ вамъ сокровища русской литературы, вышедшія въ ноябрѣ. Не хотите ли, читатель, составить о нихъ статейку въ журналъ? Я берусь пристроить ее и похлопотать у редакторовъ „о приличномъ вознагражденіи за трудъ“.

Сдѣлавъ это краткое, но полное обозрѣніе текущей литературы за ноябрь мѣсяцъ, я могу съ чистою совѣстію и покойнымъ сердцемъ возвратиться къ трудамъ менѣе обстоятельнымъ, о которыхъ я кой-что уже говорилъ. Но такъ-какъ читатель теперь видитъ ясно, что иногда повѣсть или статья, появившаяся въ журналѣ, гораздо важнѣе цѣлаго отдѣла книгъ, отдѣльно вышедшихъ въ Москвѣ и Петербургѣ, то впередъ онъ и будетъ прощать „Отеч. Запискамъ“ нѣкоторую ихъ несостоятельность при обзорѣ русскихъ книгъ. Полный обзоръ могъ бы вредно отозваться, по счастливому современному нашему выраженію — на мозгахъ читателя и рецензента.

I.

Перехожу къ роману г. Писемскаго „Взбаломученное море“, который окончился и о которомъ наша ежедневная пресса успѣла уже наговорить такъ много дурнаго, что мнѣ даже было бы совѣстно повторять ту же избитую тэму. И въ самомъ дѣлѣ, послѣднія три части романа приняли такой политическій и соціальный складъ въ умѣ нашего первокласснаго писателя, что мы считаемъ уже долгомъ остановиться только на этомъ явленіи и оставить въ сторонѣ весь шаловливый эпикуреизмъ Бакланова, Іоны-циника, откупщика Галкина, его повѣреннаго, m-me Линевой и проч. и проч. Во всѣхъ этихъ сценахъ Писемскій неподражаемъ; сцены и интриги веселы до I уморительности, такъ-какъ по глубокому убѣжденію г. Писемскаго, мужчина и женщина на Руси не могутъ сѣсть рядомъ, чтобы черезъ пять минутъ послѣ этого женщина не ударила уже мужчину по своевольной рукѣ. Этотъ принципъ здоровой русской натуры, проведенный г. Писемскимъ черезъ шесть частей романа, самъ по себѣ составляетъ уже фактъ замѣчательный, а для новѣйшихъ нашихъ нигилистовъ даже и поучительный. Если у г. Чернышевскаго, въ романѣ, Вѣра Павловна и Лопуховъ могли воздержаться отъ принципа г. Писемскаго четыре года, занятые преимущественно соціальнымъ развитіемъ нашего общества, то у г. Писемскаго, напротивъ, какимъ бы серьёзнымъ политическимъ дѣломъ ни были заняты люди, если только между ними есть женщина, они непремѣнно дурно держатъ руки подъ столомъ и позволяютъ себѣ очень любознательныя экскурсіи.

Съ виду такой странный фактъ давалъ бы полный поводъ обвинить то поколѣніе, которое изобразилъ г. Писемскій, въ матеріальной невоздержности, а молодое поколѣніе могло бы гордиться строгимъ аскетизмомъ; выводъ былъ бы не въ пользу г. Писемскаго. Но если перевернуть вопросъ и представить, что г. Писемскій изображалъ слабость нашей человѣческой природы, а г. Чернышевскій ея силу, то пользы, я полагаю, принесетъ гораздо больше г. Писемскій, чѣмъ г. Чернышевскій. Первый такъ боится слабости мужчины, что на каждомъ шагу предостерегаетъ отъ него неопытныхъ голубищь; г. Чернышевскій, напротивъ, закрываетъ грѣхъ и слабость нашей природы, такъ что ихъ не видно, они на второмъ планѣ, и читатель любуется только взаимнымъ стремленіемъ молодыхъ людей къ улучшенію быта всѣхъ страждущихъ и обремененныхъ, къ распространенію знанія и довольства, какъ общей панацеи отъ всѣхъ золъ, тяготящихъ міръ.

Такимъ образомъ, какъ читатель видитъ, я ухитрился доказать, что г. Писемскій, несмотря на всевозможную фривольность его героевъ, есть писатель въ высокой степени нравственный. Я считаю это даже заслугой, послѣ тѣхъ нападокъ на грязь и цинизмъ всѣхъ циниковъ, дѣйствующихъ въ первыхъ трехъ частяхъ „Взбаломученнаго моря“. Я надѣюсь даже отъ нашей академіи наукъ получить за это если не премію, то золотую медаль „за рецензію“. Г. Писемскій — русскій человѣкъ и человѣкъ бывалый; все, что онъ пишет7», онъ или видѣлъ, или слышалъ; въ книжку онъ никогда не заглядываетъ для, того, чтобы попользоваться оттуда идеей и потомъ эту книжную идею изобразить подъ видомъ разнаго сорта русскихъ людей, одѣтыхъ во фраки, мундиры и зипуны. Онъ не вводитъ въ обманъ и рисуетъ русскаго человѣка такимъ, что всякій утопистъ долженъ попятиться, и прежде всего подумать, пригодна ли для такого человѣка, придуманная какимъ нибудь нѣмцемъ теорія. Я увлекаюсь фантазіей и предполагаю, что кто-нибудь, внявъ гласу г. Чернышевскаго, задумалъ бы, для экономическихъ сбереженій, устроить такое домашнее заведеніе, гдѣ бы жильцы, имѣя отдѣльныя комнаты для себя, въ то же время имѣли бы общій столъ, общую кухню, библіотеку, гостиную и проч. и проч., однимъ словомъ: общія комнаты для рекреацій, и отдѣльныя для труда и сна, кабинеты и спальни. Въ это заведеніе я мысленно поселяю Іону-циника, Бакланова и Басардина, сообщество котораго до того опасно для дамъ, что даже старая губернаторша выскочила отъ него изъ кареты. Что такое могло бы выйти, на этой русской почвѣ, изъ подобнаго заведенія! На каждаго изъ подобныхъ господъ нужно было бы на ночь надѣвать намордники и накрѣпко запирать ихъ въ спальняхъ! Созданіе этой экономической жизни для русскаго бѣднаго столичнаго жителя, такое полезное, должно разлетѣться въ прахъ, какъ только заведутся въ немъ люди, подобные Баклановымъ и Басардинымъ, двумъ дурнымъ представителямъ двухъ поколѣній — по мнѣнію г. Писемскаго. Не забудьте, что это представители слабости русской натуры, разсматриваемой, конечно, съ нравственной стороны.

Но я думаю, какъ безъ помощи Бакланова, поколѣніе сороковыхъ годовъ, къ которому онъ принадлежалъ, дѣлало свое дѣло и продолжаетъ его дѣлать; такъ и другое поколѣніе, къ которому принадлежитъ Басардинъ и два брата Галкины, сдѣлаетъ, въ свою очередь, что-нибудь полезное безъ помощи этихъ двухъ героевъ наглости и тупоумія. Главное дѣло, чтобы въ поколѣніи, выступавшемъ на сцену, была ясная идея, чего оно хочетъ. Ясно опредѣленныя границы мысли, твердо очерченные предѣлы дѣятельности никогда и ничему не могутъ быть опасны. Если они, какъ идея, ясно выражены, они должны или быть признаны истиной, и тогда неопровержимы; или будутъ поражены какъ ложь, и тогда недолговѣчность ихъ сама собой обозначится.

Какія же идеи были у поколѣнія сороковыхъ годовъ, нынѣ дѣйствующаго и прославившагося уже своимъ участіемъ въ величайшихъ реформахъ русскаго общества, и какія идеи у новаго поколѣнія, такъ неудачно ознаменовавшаго начало своей дѣятельности? — Можемъ ли мы спрашивать объ этомъ у г. Писемскаго, но прочтеніи его романа? Кажется можемъ, думаю я, потому что заключеніе шестой части говоритъ слѣдующее:

«Разсказъ нашъ, на сколько въ немъ было задачи, конченъ. За откровенность нашу, мы напередъ знаемъ, тысячи обвиненій падутъ на нашу голову. Но изъ всѣхъ ихъ мы принимаемъ только одно: пустъ насъ уличатъ, что мы наклеветали на дѣйствительность!… Не мы виноваты, что въ быту нашемъ много грубости и чувственности, что такъ называемая образованная толпа привыкла говорить фразы, привыкла или ничего не дѣлать, или дѣлать вздоръ, что, не цѣня и не прислушиваясь къ нашей главной народной силѣ: здравому смыслу, она кидается на первый фосфорическій свѣтъ, гдѣ бы и откуда ни мелькнулъ онъ, и дѣтски вѣритъ, что въ немъ вся сила и спасеніе!

«Въ началѣ нашего труда, при раздававшемся около насъ, со всѣхъ сторонъ, говорѣ, шумѣ, трескѣ, ясное предчувствіе говорило намъ, что это не буря, а только рябь и пузыри, отчасти надутые извнѣ, а отчасти появившіеся отъ поднявшейся снизу разной дряни.

«Напрасно враги наши, печатные и непечатные, силятся низвести наше повѣствованіе на степень безцѣльнаго сборника разныхъ пошлостей. Мы очень хорошо знаемъ, что они сердятся на насъ за то, что мы раскрываемъ ихъ болячки и бьемъ ихъ по чувствительному мѣсту, между тѣмъ какъ ихъ собственная совѣсть говоритъ за насъ и тысячекратно повторяетъ имъ, что мы правы.

„Трудъ нашъ мы предпринимали вовсе не для образованія ума и сердца (?) шестнадцатилѣтнихъ читательницъ, и не для услады задорнаго самолюбія разныхъ слабоголовыхъ юношей; имъ даже лучше не читать насъ; мы имѣли совершенно иную, чтобы не сказать высшую цѣль, и желаемъ гораздо большаго: пусть будущій историкъ со вниманіемъ и довѣріемъ прочтетъ наше сказаніе; мы представляемъ ему вѣрную, хотя и неполную картину нравовъ нашего времени, и если въ ней не отразилась вся Россія, то за то тщательно собрана вся ея ложь“.

Послѣ этого отвѣта преждевременнымъ критикамъ, т. е. „врагамъ печатнымъ и непечатнымъ“, мы уже не имѣемъ права смотрѣть на романъ г. Писемскаго, какъ на рядъ фельетоновъ изъ общественной жизни. Сюда призывается вниманіе будущаго историка; здѣсь говорится, что авторъ имѣлъ высшую цѣль; что въ романѣ заключена вся ложь нашей эпохи, если не вся исторія ея. Здѣсь, во имя „здраваго смысла“ и „яснаго предчувствія“ — двухъ орудій г. Писемскаго, требуются къ отвѣту поколѣнія 40—60-хъ годовъ; здѣсь, наконецъ, дѣлается вызовъ каждому желающему поднять перчатку, такого рода: „изобличите насъ, если мы наклеветали на дѣйствительность“.

Имя г. Писемскаго, мѣсто, занимаемое имъ въ ряду нашихъ писателей, вопросы, имъ затронутые, поколѣнія, требуемыя къ суду — все заставляетъ насъ остановиться на тѣхъ задачахъ, которыя задумалъ разрѣшить г. Писемскій, своимъ особеннымъ способомъ — указаніемъ на зло.

Въ чемъ же это зло, намѣченное г. Писемскимъ и представленное имъ въ романѣ, въ образахъ яркихъ и всѣмъ доступныхъ? Оно перечислено въ томъ же послѣсловіи, которое мы привели выше.

1) въ нашемъ быту много грубости и чувственности. — Истина неоспоримая.

2) „Такъ называемая образованная толпа“ привыкла говорить фразы. — Истина неоспоримая нетолько у насъ въ Россіи, но и вездѣ, гдѣ есть „такъ называемая образованная толпа“.

3) Эта толпа привыкла или ничего не дѣлать, или дѣлать вздоръ. — Истина опять неоспоримая по отношенію къ „такъ называемой“ толпѣ.

4) „Наша толпа, не прислушиваясь къ нашей главной народной силѣ: здравому смыслу, кидается на первый фосфорическій свѣтъ, гдѣ бы и откуда ни мелькнулъ онъ, и дѣтски вѣритъ, что въ немъ вся сила и спасеніе.“ Опять неоспоримая истина для всѣхъ народовъ. Напримѣръ, французы, когда у нихъ заврется какой-нибудь писатель, говорятъ, что онъ опустилъ изъ виду здравый смыслъ, „эту главную черту французскаго народа.“ Когда какой-нибудь политикъ задумаетъ либеральныя измѣненія въ конституціи 1852-го года, Наполеонъ Ш непремѣнно скажетъ, что здравый смыслъ французской націи противится этимъ идеямъ. Я привелъ французовъ, какъ самый легкомысленный народъ, и онъ тоже гордится своимъ здравымъ смысломъ. Только вотъ что: при Наполеонѣ французскій народъ полагаетъ здравый смыслъ въ сенаторахъ имперіи; при Луи-Филиппѣ находилъ его въ министерствѣ Гизо; при реставраціи — въ палатѣ перовъ, и т. д. Но здравый смыслъ никогда не переставалъ жить между французами. Что же сказать объ англичанахъ — этомъ всесвѣтномъ здравомъ смыслѣ! о нѣмцахъ, этомъ воплощенномъ благоразуміи! Вездѣ есть, и даже больше чѣмъ у насъ, здравый смыслъ; вездѣ онъ различенъ, и потому весьма интересно было бы знать, что такое русскій здравый смыслъ, который долженъ судить и разбирать „фальшивый фосфорическій свѣтъ“. Еще недавно у насъ, эманципація крестьянъ была фосфорическимъ свѣтомъ; она была этимъ свѣтомъ, напримѣръ, въ „Охотничьихъ Очеркахъ“ Тургенева, а теперь уже превратилась въ здравый смыслъ, который имѣетъ твердую почву подъ собою, и такую твердую, что при нынѣшнихъ обстоятельствахъ, этимъ фосфорическимъ свѣтомъ спасаютъ отъ поляковъ нетолько Литву, Бѣлоруссію, Малороссію, но и самую Польшу, отъ односторонней польской же партіи!

Что же касается до втораго критеріума истины или лжи, рекомендуемаго г. Писемскимъ, до яснаго предчувствія того, что окажется дрянью и что не окажется дрянью, то считая этотъ способъ распознаванія событій чисто личнымъ у нашего автора, мы можемъ только отнестись къ нему съ уваженіемъ, но въ разборъ предчувствій, какъ дѣла чисто-личнаго, входить не станемъ.

Итакъ, повторяемъ слова г. Писемскаго: „пусть будущій историкъ со вниманіемъ и довѣріемъ прочтетъ это сказаніе; здѣсь представлена ему вѣрная, хотя и неполная картина нравовъ нашего времени, и если въ ней не отразилась вся Россія (!), то за то тщательно собрана вся ея ложь.“

Какая „вся эта ложь“ — мы видѣли изъ четырехъ пунктовъ, выше нами приведенныхъ. Эту ложь мы не находимъ особенно рельефною. Напримѣръ, о томъ, что наше такъ называемое образованное большинство привыкло говорить фразы я изъ фразъ дѣлать вопросъ жизни и смерти — этотъ вопросъ спеціально разработанъ въ одной изъ лучшихъ повѣстей г. Тургенева — „Рудинѣ“; о томъ, что это большинство ничего не дѣлаетъ, или толчетъ воду — объ этомъ даже есть безсмертное произведеніе — „Мертвыя Души“. О томъ, что въ нашемъ обществѣ много грубости и чувственности — на эту тэму написалъ самъ же г. Писемскій всѣ свои прежніе романы и повѣсти, гдѣ эти свойства русской натуры являются во всей своей наготѣ и непривлекательности.

Слѣдовательно, ложь эту нѣтъ никакой возможности уловить общими фразами: она всегда была у насъ и долго еще будетъ. По ложь эта, мы полагаемъ, будетъ имѣть въ разныя времена свои оттѣнки, своихъ представителей и своихъ героевъ. Тутъ уже должна явиться такъ сказать спеціальная ложь, присущая каждому поколѣнію. Ее поймаешь только на живыхъ чертахъ лица, а не на трупѣ ея, не на мысли. Слѣдовательно, мы должны ловить ее на Баклановѣ, на лицахъ, окружающихъ Бакланова, на его сверстникахъ, и на послѣдовавшемъ за нимъ поколѣніи. Это не одна и та же ложь, такъ сказать не наслѣдственная, переходящая изъ рода въ родъ, какъ добрый англійскій майоратъ, а нѣчто обусловливаемое въ каждомъ поколѣніи особыми примѣтами, типическими знаками, которыхъ не разгадаешь безъ того, пока не узнаешь достоинствъ эпохи. Ложь, вѣдь, обратная сторона правды; слѣдовательно, чтобы знать, какая ложь господствовала въ какомъ нибудь поколѣніи, напередъ нужно знать, какой правдѣ оно служило. Скажите мнѣ, чѣмъ были заняты передовые люди, и я вамъ скажу, въ чемъ упражнялись ихъ слѣпые подражатели; укажите, что защищали лучшіе умы, и я вамъ скажу, какъ могли изуродовать ихъ идеи легіоны полуобразованныхъ послѣдователей! Не сдѣлаете этого — и вами изображенная ложь получитъ какое-то безразличное значеніе. Она не будетъ дѣйствительна ни для общества, въ поученіе которому пишется, ни для историка, въ назиданіе которому собирался повидимому весь этотъ богатый запасъ лжи. Я вамъ приведу одинъ изъ новѣйшихъ примѣровъ. Г. Тургеневъ, желая выразить, до какой уродливости можетъ доходить эманципація дѣвушки, вывелъ въ своемъ романѣ: „Отцы и Дѣти“ нѣкую Кувшину, занятую въ Гейдельбергѣ эмбріологіей. Онъ думалъ, что этимъ поразитъ на голову несвойственныя женщинамъ занятія. И, однакожъ, онъ рѣшительно не достигъ цѣли, сколько можемъ судить но существующимъ и процвѣтающимъ у насъ Кукшннымъ. Спрашивается: отчего, казалось бы, ударъ, направленный такъ вѣрно, не удался? Предполагаемая ложь осталась живущей въ обществѣ, и намъ случилось читать одинъ рукописный разсказъ, гдѣ именно, наперекоръ г. Тургеневу, молодая дѣвушка, бесѣдуя въ самомъ интимномъ tête-à-tête, разсказываетъ своему милому цѣлый курсъ эмбріологіи. Повѣсть написана именно для доказательства, что ни чувство дѣвической скромности, ни та стыдливость, которая выработана двухтысячелѣтнею христіанскою цивилизаціей, нисколько не шокируется подобнымъ разговоромъ, подобнымъ занятіемъ.

Все это доказываетъ только, что г. Тургеневъ слишкомъ всколзь коснулся того явленія, которое требовало болѣе всесторонней разработки, которое проявляется не въ однѣхъ безобразныхъ Кукшиныхъ. Вопросъ былъ съуженъ, главная идея упущена изъ виду, и хотя личность Кукшиной живая, неподлежащая сомнѣнію, но съ тѣмъ вмѣстѣ, и слишкомъ односторонняя, чтобы вмѣстить въ себѣ весь вопросъ объ эманципаціи женщины. Поэтому она и не убила дѣйствительности, которая продолжаетъ»'жить и развиваться. А между тѣмъ, ничто такъ не убиваетъ лжи какъ искусство. Все, что вы допустите толкуя à priori, все это получаетъ другой оттѣнокъ и даже дѣйствуетъ на васъ иначе, когда художникъ силою своей власти столкнетъ васъ съ живымъ лицомъ, говорящимъ и дѣйствующимъ по книгѣ. Противъ силы художественной картины нѣтъ отпора, тогда какъ толкуя à priori, защитникъ самой ложной идеи, если только онъ хорошій діалектикъ, можетъ поспорить и поспорить съ вами.

Такимъ образомъ художникъ, изображая какую нибудь общественную ложь, долженъ ясно выставить ея источникъ, опредѣленно и во всей подробности характеризовать истину, которой эта ложь представляетъ извращеніе; иначе, она не будетъ имѣть значенія.

На этомъ основаніи я спрашиваю себя, какую ложь песетъ Баклановъ, какую связь имѣетъ этотъ господинъ съ другими представителями поколѣнія сороковыхъ годовъ, чѣмъ онъ имъ родствененъ, какимъ образомъ онъ порожденъ тѣмъ же идеями, которыя, можетъ быть, въ состояніи были произвести людей сколько-нибудь получше? Для вящей связи съ фактами, неподлежащими сомнѣнію, выведенъ авторомъ на сцену московскій университетъ, студенческая жизнь, нѣкоторые факты изъ балетной закулисной исторіи; потомъ жизнь деревенская, тогдашняя служба, заѣдающее чиновничество… однимъ словомъ, все какъ слѣдуетъ быть. И, однакожь, что же выходитъ на повѣрку?

Будто поколѣніе сороковыхъ годовъ дало намъ только Баклановыхъ, какъ умственный свой цвѣтъ, чиновничество въ видѣ губернатора, откупщика Галкина и госпожу Линеву?

Остановимся на этомъ.

Люди сороковыхъ годовъ — на нашихъ глазахъ, слѣдовательно, ужь это никакъ не секретъ — были участниками лучшихъ подвиговъ русской земли: дали свободу двадцати мильйонамъ русскихъ крестьянъ, дали русской землѣ возможно правый судъ, подготовили фундаментъ для ея самоуправленія, избавили русскую землю отъ откупа… Подумалъ ли г. Писемскій о томъ, что люди, засѣдавшіе въ разнаго рода крестьянскихъ коммиссіяхъ, большею частію принадлежали къ людямъ сороковыхъ годовъ? Нужно ли перечислять ихъ по именамъ? Вѣдь и это можно сдѣлать, если ужь на то пошло. Неужто для г. Писемскаго секретъ, что капитальный вопросъ русской литературы 40 — 60-хъ годовъ, былъ вопросъ крестьянскій? Къ тому же поколѣнію, которое представляетъ Баклановъ, принадлежали Бѣлинскій и Грановскій — два лучшіе наши общественные двигателя сороковыхъ годовъ; поколѣніе это дало намъ Тургенева, Островскаго, Некрасова, и двумя послѣдними оно связывается тѣсно съ молодымъ поколѣніемъ, которое задумало искать болѣе близкой связи съ народомъ. Такъ вотъ изъ этого поколѣнія беретъ г. Писемскій своего героя и проводитъ его по шести частямъ своего романа. Въ послѣднихъ двухъ частяхъ выступаетъ на сцену молодое, новое поколѣніе, и что мудренаго, что и къ нему совершенно односторонно отнесся г. Писемскій, если и прежняго не понялъ. Вопросы о женщинѣ, о трудѣ, о сближеніи съ народомъ изложены у него въ той формѣ, на которую указалъ уже г. Тургеневъ, хотя между Базаровымъ и Галкинымъ или Басардинымъ такая же разница, какъ, напримѣръ, между Рудинымъ и Баклановымъ. Ограничиться однимъ внѣшнимъ, смѣшнымъ, потому только, что одна эта сторона, по мнѣнію г. Писемскаго, выплыла наружу въ нашемъ обществѣ, непозволительно романисту, рисующему поколѣнія людей, а не уличныя сцены. Романистъ, понимающій идею, даже и къ смѣшной формѣ какого нибудь явленія отнесется иначе, нежели писатель, который за внѣшностью не видитъ сущности.

Не говоримъ объ отношеніи автора къ поколѣнію новому, и для г. Писемскаго чуждому. На него онъ могъ смотрѣть, положимъ, свысока. А какъ могъ онъ сдѣлать подобный промахъ съ поколѣніемъ, къ которому самъ принадлежитъ? Г. Писемскій самъ долженъ былъ формироваться литературно подъ вліяніемъ статей Бѣлинскаго, котораго боготворила молодёжь сороковыхъ годовъ; какъ воспитанникъ московскаго университета, онъ не могъ, казалось бы, ускользнуть отъ гуманной атмосферы, которую внесъ въ этотъ университетъ Грановскій. Какъ же сдѣлалось, что этого ничего не видно изъ романа г. Писемскаго? Между тѣмъ, личности сороковыхъ годовъ были уже тронуты нашей литературою. Рудины и Бельтовы много взяли въ себя изъ окружавшей атмосферы. Потомъ, литературные кружки сороковыхъ годовъ, въ Петербургѣ и въ Москвѣ преимущественно, были слишкомъ оживлены и съумѣли дополнять недостатокъ идей, проводимыхъ въ литературѣ. Эти кружки формировали ученія: славянофиловъ, которые такъ блистательно явились въ крестьянской реформѣ; доктринёровъ-англомановъ, откуда вышелъ «Русскій Вѣстникъ» 1856—1860-го года. Въ Петербургѣ эти мнѣнія видоизмѣнялись вмѣстѣ съ поворотами мнѣній Бѣлинскаго. Бѣлинскій принадлежалъ нѣсколькимъ партіямъ поочередно, отъ гегельянцевъ блаженной памяти положенія «все что дѣйствительно, то разумно», до партіи прогреса въ лицѣ Жорж-Занда, Леру и нѣмецкой- философіи 1848-го года. Послѣднее его направленіе преимущественно господствовало въ Петербургѣ, тогда какъ Москва, съ помощью университета, преимущественно сохраняла или славянофильскій или доктринёрскій характеръ. Все это зрѣло въ кружкахъ, было предметомъ оживленныхъ бесѣдъ и споровъ, которые тогда составляли единственный признакъ общественнаго движенія.

Вотъ эту-то лицевую сторону поколѣнія мы не находимъ у г. Писемскаго, тогда какъ именно это поколѣніе онъ и задумалъ изобразить въ романѣ. И послѣ всего этого г. Писемскій могъ сдѣлать такой смѣлый вызовъ: «Изобличите насъ, если мы наклеветали на дѣйствительность!» — Вы на нее не клеветали; нѣтъ; по потому, что вы ея не видѣли, и потому дѣйствительности, въ настоящемъ смыслѣ слова, нѣтъ въ вашемъ романѣ.

Какое отношеніе Бакланова ко всему этому міру «дѣйствительности?» Почему именно онъ дитя сороковыхъ годовъ? Потому-ли что засѣдалъ въ трактирѣ Британіи, былъ посвященъ въ балетныя партіи Банковской и Андреяновой? Гдѣ на немъ ложь сороковыхъ именно родовъ? Сдѣлался онъ славянофиломъ въ поддевкѣ, которая такъ уди; вила нѣкогда Петербургъ, куда явился въ этомъ костюмѣ Хомяковъ. Сдѣлался онъ отъявленнымъ поборникомъ идей Гизо о роли средняго сословія въ европейскихъ государствахъ и за это навлекъ на себя немилости? Впалъ онъ въ крайній соціализмъ Фурье и пострадалъ за это? Сдѣлался наконецъ онъ поклонникомъ того наполеоновскаго демократизма, который жилъ въ нашихъ лучшихъ бюрократахъ того времени? Однимъ словомъ, почему Баклановъ принадлежитъ сороковымъ годамъ, а не тридцатымъ, не двадцатымъ и не пятидесятымъ — по своимъ ошибочнымъ идеямъ?

Ничего этого нѣтъ; такой краски, такого лаку на Бакланова не наведено. Но вѣдь для историка только и нужна историческая ложь, а не всякая, какая угодно. Этакъ, пожалуй, мало ли людей лжетъ съ утра до вечера, и до всего этого будетъ дѣло историку!

Но что намъ за дѣло до отдѣльныхъ личностей, скажутъ нѣкоторые. Ложь эпохи разбросана у г. Писемскаго но всему обществу, которое въ средѣ своей имѣло либераловъ въ родѣ Бакланова, администраторовъ, въ родѣ губернатора, выведеннаго насцену; представителей земства — въ родѣ предводителя дворянства, который говоритъ рѣчь, по случаю освобожденія крестьянъ; общество, которое питаюсь насчетъ откупщиковъ Галкиныхъ, въ свою очередь набивавшихъ карманы на счетъ народа. Вотъ что изображено у г. Писемскаго и вотъ что правда.

Такъ, у г. Писемскаго изображена эпоха двадцати послѣднихъ лѣтъ, чуть не до вчерашняго дня. Но вѣдь характеръ эпохи слагается изъ характеровъ отдѣльныхъ лицъ; ея оттѣнокъ несутъ съ собою представители высшихъ интересовъ; ея ложь происходитъ отъ извращенія идей, составляющихъ ея силу. Слѣдовательно, все-таки мы не можемъ обойтись безъ самаго тщательнаго разсмотрѣнія отдѣльныхъ личностей и ихъ существенныхъ признаковъ. Это и будетъ изученіе той эпохи, которая выведена въ романѣ.

II.

Если Баклановъ и его отношенія къ университетскому кружку сороковыхъ годовъ обижали тогдашнее молодое, а теперешнее зрѣлое, поколѣніе, то точно такъ же Галкины и Басардины оскорбятъ нынѣшнее молодое поколѣніе. Съ этой стороны г. Писемскій потерпѣлъ въ нашемъ обществѣ двойную неудачу. А между тѣмъ Галкины и Басардины — лица не выдуманныя авторомъ, лица всѣмъ знакомыя: такъ этотъ неглубокій и рѣзкій типъ успѣлъ даже примелькаться въ нашихъ глазахъ. Эти господа послѣ двухъ-трехъ словъ всѣ на лицо и до того откровенно наглы и пусты, что надъ ними и задумываться нечего. Рисуя Галкиныхъ и Басардиныхъ, авторъ не погрѣшилъ передъ этими лицами излишней каррикатурностью рисунка — погрѣшилъ: онъ тѣмъ, что далъ имъ родовое значеніе цѣлаго поколѣнія. Всѣ поняли такъ, что въ лицѣ этихъ молодыхъ представителей самой молодой лжи, авторъ хотѣлъ унизить все поколѣніе. Но точно такъ же, какъ и Кукшина, такъ и эти господа слишкомъ поверхностно относятся къ тому явленію, которое они думаютъ исчерпать. Виноватъ ли авторъ, что выведенныя имъ лица понимаются, можетъ быть, иначе, нежели онъ самъ ихъ понимаетъ?

Если мы сближали Бакланова съ тѣми людьми сороковыхъ годовъ, которые были истинными представителями эпохи, мы должны точно такъ же сблизить и Галкиныхъ, и Басардиныхъ съ представителями ихъ поколѣнія. Но гдѣ же представители этого поколѣнія, которое до сихъ поръ не успѣло еще ничего сдѣлать, кромѣ неудачныхъ попытокъ, кромѣ броженія, которое не уложилось ни въ какія формы? Дѣятелей нѣтъ, слѣдовательно и сравнивать не съ кѣмъ? Дѣйствительно, еслибы пришлось отводить настоящее мѣсто Галкинымъ и Басардинымъ только послѣ сравненія съ людьми дѣйствующими, мы были бы въ большомъ затрудненіи, потому что пришлось бы говорить о лицахъ, кругъ дѣятельности которыхъ еще мало извѣстенъ.

Мы были бы въ затрудненіи, еслибы вопросъ этотъ не былъ упрощенъ уже печатью. Поколѣніе, незаявившее себя еще никакою положительною дѣятельностью, лицевыя черты котораго мы наблюдали и въ Базаровѣ и изнанку въ Басардинѣ и Галкинѣ, нарисовало себѣ уже идеалъ.

Что такое идеалъ въ литературѣ, мы сейчасъ скажемъ; теперь же только пояснимъ г. Писемскому, что поколѣніе, обижавшееся изображеніемъ Галкиныхъ и Басардина, именно тому и обижалось, что оно создало себѣ идеалъ, и писатель, рисующій эпоху, долженъ знать этотъ идеалъ, хотя бы ему не сочувствовалъ. Идеалъ этотъ долженъ войти въ канву его исторической картины, какъ матеріалъ; игнорировать же его юмористъ не можетъ.

Теперь перейдемъ къ этому идеалу, до котораго мы добирались еще въ прошломъ мѣсяцѣ, въ нашей Лѣтописи. Идеалъ этотъ изображенъ у г. Чернышевскаго въ его романѣ «Что дѣлать» — въ романѣ, который составляетъ въ своемъ родѣ другое «Взбаломученное море».

Идеалъ въ литературѣ! Да это нѣчто установившееся, осязательное, живущее но крѣпкимъ правиламъ, сильнымъ вѣрованіямъ, нѣчто знающее куда идетъ, зачѣмъ идетъ, а главное, убѣжденное, что другой дороги туда нѣтъ, куда онъ идетъ. До того мы отвыкли отъ идеаловъ, что даже самое понятіе объ идеалахъ спуталось, я подъ высшимъ проявленіемъ сознанія эпохи, что долженъ былъ бы означать идеалъ, стали понимать нѣчто несуществующее, призракъ, тѣни, пробѣгающія въ умѣ писателя, наблюдающаго жизнь дѣйствительную.