Русские заветные сказки

Лиса и заяц

Пришла весна, разыгралась у зайца кровь. Хоть он силой и плох, да бегать резов и ухватка у него молодецкая. Пошёл он по лесу и вздумал зайтить к лисе.

Подходит к лисицыной избушке, а лиса на ту пору сидела на печке, а детки её под окошком. Увидала она зайца и приказывает лисиняткам:

— Ну, детки! Коли подойдёт косой да станет спрашивать, скажите, что меня дома нету. Ишь его чёрт несёт! Я давно на него, подлеца, сердита; авось теперь как-нибудь его поймаю.

А сама притаилась. Заяц подошёл и постучался.

— Кто там? — спрашивают лисинятки.

— Я, — говорит заяц. — Здраствуйте, милыя лисинятки! Дома ли ваша матка?

— Её дома нету!

— Жалко! Было еть — да дома нет! — сказал косой и побежал в рощу.

Лиса услыхала и говорит:

— Ах он сукин сын, косой черт! Охаверник едакой! Погоди же, я ему задам зорю!

Слезла с печи и стала за дверью караулить, не придёт ли опять заяц.

Глядь — а заяц опять пришёл по старому следу и спрашивает лисинят:

— Здраствуйте, лисинятки! Дома ли ваша матка?

— Её дома нету!

— Жаль, — сказал заяц, — я бы ей напырял по-своему!

Вдруг лиса как выскочит:

— Здраствуй, голубчик!

Зайцу уж не до ёбли, со всех ног пустился бежать, ажно дух в ноздрях захватывает, а из жопы орехи сыплются. А лиса за ним.

— Нет, косой черт, не уйдёшь!

Вот-вот нагонет! Заяц прыгнул и проскочил меж двух берёз, которыя плотно срослись вместе. И лиса тем же следом хотела проскочить, да и завязла: ни туда, ни сюда! Билась-билась, а вылезть не сможет.

Косой оглянулся, видит — дело хорошее, забежал с заду и ну лису еть, а сам приговаривает:

— Вот как по-нашему! Вот как по-нашему!

Отработал её и побежал на дорогу; а тут недалечко была угольная яма — мужик уголья жёг. Заяц поскорей к яме, вывалялся весь в пыли да в саже и сделался настоящий чернец.

Вышел на дорогу, повесил уши и сидит. Тем временем лиса кое-как выбралась на волю и побежала искать зайца; увидала его и приняла за монаха.

— Здравствуй, — говорит, — святый отче! Не видал ли ты где косого зайца?

— Которого? Что тебя давече ёб?

Лиса вспыхнула со стыда и побежала домой:

— Ах он подлец! Уж успел по всем монастырям расславить!

Как лиса ни хитра, а заяц-то её попробовал!

Примечания

Воробей и кобыла

У мужика на дворе сидела куча воробьёв. Один воробей начал перед своими товарищами похваляться:

— Полюбила, — говорит, — меня сивая кобыла, часто на меня посматривает. Хотите ли, отделаю её при всём нашем честном собрании?

— Посмотрим, — говорят товарищи.

Вот воробей подлетел к кобыле и говорит:

— Здравствуй, милая кобылушка!

— Здравствуй, певец! Какую нужду имеешь?

— А какую нужду — хочу попросить у тебя...

Кобыла говорит:

— Это дело хорошее; по нашему деревенскому обычаю, когда парень начинает любить девушку, он в ту пору покупает ей гостинцы: орехи и пряники. А ты меня чем дарить будешь?

— Скажи только, чего хочешь?

— А вот: натаскай-ка мне по одному зерну четверик овса, тогда и любовь у нас начнётся.

Воробей изо всех сил стал хлопотать, долго трудился и натаскал-таки наконец целый четверик овса. Прилетел и говорит:

— Ну, милая кобылушка! Овёс готов!

А у самого сердце не терпит — и рад, и до смерти боится.

— Хорошо, — отвечала кобыла, — откладывать дела нечего, веть истома пуще смерти, да и мне век честною не проходить. По крайней мере, от молодца потерпеть не стыдно! Приноси овёс, да созывай своих товарищей — быль молодцу не укора! А сам садись на мой хвост подле самой жопы да дожидайся, пока я хвост подыму.

Стала кобыла кушать овёс, а воробей сидит на хвосте, товарищи его смотрят, что такое будет. Кобыла ела, ела да и забздела, подняла хвост, а воробей вдруг и вспорхнул в зад. Кобыла прижала его хвостом. Тут ему плохо пришлось, хоть помирай! Вот она ела, ела да как запердела. Воробей оттуда и выскочил, и стал он похваляться перед товарищами:

— Вот как! Небось от нашего брата и кобыла не стерпела, ажно запердела.

Медведь и баба

Пахала баба в поле; увидал ее медведь и думает себе:

— Что я ни разу не боролся с бабами! Сильнее она мужика или нет? Мужиков довольно-таки поломал, а с бабами не доводилось повозиться.

Вот подошёл он к бабе и говорит:

— Давай-ка поборемся!

— А если ты, Михайло Иваныч, разорвёшь у меня что?

— Ну, если разорву, так улей меду принесу.

— Давай бороться!

Медведь ухватил бабу в лапы, да как ударит ее оземь — она ноги кверху задрала, да схватилась за пизду и говорит ему:

— Что ты наделал? Как теперь мне домой-то показаться, что я мужу-то скажу!

Медведь смотрит, дыра большущая, разорвал! И не знает, что ему делать. Вдруг откуда ни возьмись бежит мимо заяц.

— Постой, косой! — Закричал на него медведь. — Поди сюда!

Заяц подбежал. Медведь схватил бабу за края пизды, натянул их и приказал косому придерживать своими лапками. А сам побежал в лес, надрал лык целый пук — едва тащит. Хочет зашивать бабе дыру. Принёс лыки и бросил оземь, баба испугалась, да как пёрднет, так заяц аршина на два подскочил вверх.

— Ну, Михайло Иваныч, по целому лопнуло!

— Пожалуй, она вся теперь излопается! — Сказал медведь и бросился что есть духу бежать: так и ушёл!

Волк

Был мужик, у него была свинья, и привела она двенадцать поросят; запер он её в хлев, а хлев-то был сплетен из хворосту. Вот на другой день пошёл мужик посмотреть поросят, сосчитал — одного нету.

— Кто ворует поросят?

Вот и пошёл старик ночевать в хлев, сел и дожидается, что будет. Прибежал из лесу волк да прямо к хлеву, повернулся к двери жопою, натиснул и просунул в дыру свой хвост, и ну хвостом-то шаркать по хлеву. Почуяли поросята шорох и пошли от свиньи к дверям нюхать около хвоста. Тут волк вытащил хвост, поворотился передом, просунул свою морду, схватил поросенка и драла в лес. Дождался мужик другого вечера, пошел опять в хлев и уселся возле самых дверей. Стало темно, прибежал волк и только засунул свой хвост и начал шаркать им по сторонам, мужик как схватит обеими руками за волчий хвост, упёрся в дверь ногами и во весь голос закричал:

— Тю-тю-тю.

Волк рвался, рвался и зачал срать, и потуда жилился, пока хвост оторвал. Бежит, а сам кровью дрищет; шагов двадцать отбежал, упал и издох. Мужик снял с него кожу и продал на торгу.

Мужик, медведь, лиса и слепень

Жил-был мужик, у него была пегая лошадь. Мужик запряг её в телегу и поехал в лес за дровами. Только приехал в лес, а на­встречу ему идет большой медведь. Поздоровался с мужиком и спрашивает:

— Скажи, мужичок, кто твою лошадку пежил? Ишь какая рябенькая да славная!

— Эх, брат Мишка! — говорит мужик. — Я сам её выпестрил.

— Да разве ты умеешь пежить?

— Кто? Я-то? Да ещё какой мастак! Коли хочешь, я, пожалуй, сделаю тебя пестрее моей ло­шади.

Медведь обрадовался:

— Сделай милость, пожалуйста! Я тебе за работу целый улей притащу.

— Ну что ж! Хорошо. Только надо тебя, старого черта, связать верёвками; а то тебе не улежать, как стану пе­жить.

Медведь согласился.

— Погоди, — думает мужик, — я тебя спеленаю!

Взял вожжи и верёвки и так скрутил, опутал медведя, что тот зачал ре­веть на весь лес, а мужик ему:

— Постой, брат Мишка! Не шевелись, пора пежить.

— Развяжи, мужичок! — просится медведь. — Я уже не хочу быть пегим; пожалуйста, отпусти!

— Нет, старый черт! Сам напросил­ся, так тому и быть.

Нарубил мужик дров, наклал целый ворох и развёл огонь жарко-жарко, да взял топор и положил его прямо на огонь.

Как накалился топор докрасна, мужик вытащил его и давай пежить медведя; только заверещало. Медведь заревел что есть мочи, понату­жился, перервал все верёвки и вожжи и ударился бежать по лесу без оглядки — только лес трещит. Рыскал, рыскал медведь по лесу, из силы выбился, хочет лечь — нельзя; все брюхо и бока выжжены; как заревёт, заревёт:

— Ну, только попадись мне мужик в лапы, уж будет меня по­мнить!

На другой день мужикова жена пошла в поле рожь жать и взяла с со­бою краюшку хлеба да кувшин молока. Пришла на свою полосу, поста­вила к сторонке кувшин с молоком и стала жать. А мужик думает:

— Дай проведаю жену.

Запряг лошадь, подъезжает к своей полосе и видит, что во ржи бродит лиса. Подобралась плутовка к кувшину с молоком, кое-как всунула в него свою голову, да назад-то уж никак её и не выта­щит; ходит по жниве да головою мотает и говорит:

— Ну, кувшин, пошу­тил, да и будет!.. Ну, полно же баловать: отпусти меня!.. Кувшинушко! Голубчик! Полно тебе дурачиться, поиграл, да и довольно!..

А сама всё головою мотает. Вот покудова лиса уговаривалась с кувшином, мужик достал полено, подошёл да как урежёт её по ногам. Лиса бросилась вдруг в сторону, да головой прямо об камень, и кувшин в мелкие череп­ки разбила. Видит, что за ней гонится мужик с поленом, лиса как при­бавит рыси, — даром что на трёх ногах, а не догонишь и с собаками, — и скрылась в лесу.

Воротился мужик и стал накладывать на телегу снопы. Откуда не взялся слепень, сел ему на шею и больно его укусил. Мужик хватился за шею и поймал слепня.

— Ну, — говорит, — что с тобой мне делать? Да хо­рошо, постой, будешь и ты меня помнить.

Взял мужик соломину и воткнул ее слепню в зад.

— Лети теперь как знаешь!

Бедный слепень по­летел и соломину за собой потащил.

— Ну, — думает себе, — попался я в руки! Еще отроду этакой ноши я не таскивал, как теперь!

Вот летел он, летел, прилетел в лес и совсем уж из сил выбился. За­хотел сесть на дерево отдохнуть, думал повыше подняться, а соломина тянет его книзу. Бился-бился, насилу кое-как присел, запыхался и так тяжело начал дышать, что даже дерево зашаталось. А под этим деревом лежал тот самый медведь, которого мужик пестрил. Медведь испугался: отчего так шибко зашаталось дерево? Глянул вверх, а на дереве сидит слепень. Он и закричал ему:

— Эй, брат! Родня! Слезай, пожалуйста, до­лой, а то, пожалуй, ведь ты и дерево повалишь.

Слепень послушался и слетел вниз. Медведь посмотрел на него и спрашивает:

— Кто, брат, тебе такую соломину в зад забил?

А слепень посмотрел на медведя и сам спрашивает:

— А тебя, брат, кто изуродовал? Вишь, у тебя где шерсть, а в другом месте и кости видать.

— Ну, брат слепень, это меня мужик обработал.

— Ну, брат медведь, и мне от му­жика досталось.

Смотрят они: лиса на трех ногах скачет.

— Кто тебе ногу-то сло­мал? — спрашивает медведь.

— Ах, куманёк! И сама хорошенько не ви­дала, а некому кроме мужика; он за мной с поленом гнался.

— Брат­цы, пойдёмте все трое губить мужика!

Тотчас все трое собрались и по­шли на поле, где мужик убирал снопы. Вот стали они подходить; мужик увидал, испугался и не знает, что ему делать. Да потом надумался, схватил в охапку свою жену и повалил её на полосу, она кричит, а мужик говорит:

— Молчи!

Да всё своё. Задрал ей сарафан и рубаху и поднял ноги кверху, как можно выше. Медведь увидал, что мужик дерёт какую-то бабу, и говорит:

— Не, лиса, вы со слепнем как хотите, а я ни за что не пойду к мужику!

— Отчего?

— Да оттого, посмотритко, вишь он опять кого-то пежит!

Вот лиса смотрела, смотрела и говорит:

— И точно, твоя правда, в самом деле он кому-то ноги ломает!

А слепень глядел, глядел и себе тоже говорит:

— Совсем не то, — он кому-то соломину в жопу пихает!

Всякий, знать, свою беду понимает; ну, однако, слепень лучше всех отгадал. Медведь с лисой ударились в лес, а мужик остался цел и невредим.

Примечания

Кот и лиса

Мужик прогнал из дома блудливого кота в лес. А в этом лесу жила-была лиса, да такая блядь! Всё валялась с волками да медведями. Повстречала она кота, разговорились о том, о сём. Лиса и говорит:

— Ты, Котофей Иванович, холост, а я незамужняя жена! Возьми меня за себя.

Кот согласился. Пошёл у них пир и веселье, после пира надо коту по обряду иметь с лисицею грех. Кот взлез на лису, не столько ебёт, сколько когтями дерет, а сам ещё кричит:

— Мало, мало, мало!

— Вот ещё какой! — сказала лисица, — ему всё мало!

Вошь и блоха

Повстречала вошь блоху:

— Ты куда?

— Иду ночевать в бабью пизду.

— Ну, а я залезу к бабе в жопу.

И разошлись. На другой день встретились опять.

— Ну что, каково спалось? — спрашивает вошь.

— Уж не говори! Такого страха набралась: пришёл ко мне какой-то лысый и стал за мной гоняться, уж я прыгала, прыгала, и туда-то и сюда-то, а он всё за мной, да потом как плюнет в меня и ушёл!

— Что ж, кумушка, и ко мне двое стучались, да я притаилась, они постучали себе, постучали, да с тем и прочь пошли.

Примечания

Собака и дятел

…Стала баба ловить дятла и поймала-таки, и посадила под решето. Приехал домой мужик, хозяйка его встречает.

— Ну, жена, — говорит он, — со мной на дороге несчастье случилось.

— Ну, муж, — говорит она, — и со мною несчастье!

Рассказали друг дружке всё как было.

— Где же теперича дятел? Улетел? — спросил мужик.

— Я его поймала и под решето посадила.

— Хорошо же, я с ним разделаюсь, съем его живого!

Открыл решето и только хотел взять дятла в зубы — он порхнул ему прямо в рот живой и проскочил головою прямо в жопу. Высунул из мужиковой жопы голову, закричал:

— Жив, жив!

Видит мужик, что беда, и говорит хозяйке:

— Возьми-ка полено, а я стану раком, как только дятел высунет голову, ты его хорошенько и огрей поленом-то!

Стал раком, жена взяла полено, и только дятел высунул голову — махнула поленом, в дятла не попала, а мужику жопу отшибла. Что делать мужику, никак не выживет из себя дятла, все просунет голову из жопы, да и кричит:

— Жив, жив!

— Возьми-ка, — говорит он жене, — острую косу, а я опять стану раком, и как только высунет дятел голову-ты и отмахни её косою.

Взяла жена острую косу, а мужик стал раком. Только высунула птица голову, хозяйка ударила косою, головы дятлу не отрезала, а жопу мужику отхватила. Дятел улетел, а мужик весь кровью изошёл и помер.

Примечания

Пизда и жопа

В одно время поспорили меж собой пизда и жопа, и такой подняли шум, что святых выноси! Пизда говорит жопе:

— Ты бы, мерзавка, лучше молчала! Ты знаешь, что ко мне каждую ночь ходит хороший гость, а в ту пору ты только бздишь да коптишь.

— Ах ты, подлая пиздюга! — говорит ей жопа. — Когда тебя ебут, по мне слюни текут — я ведь молчу!

Всё это давно было, ещё в то время, когда ножей не знали, хуем говядину рубили.

Мой жопу

Жили муж да жена. Вот, бывало, как подаст жена мужу обедать, он и начнет её колотить, а сам ещё и приговаривает:

— Мой жопу, мой жопу!

Вот она и начнёт мыть жопу, трёт её и песком, и рогожею, так что кровь пойдёт, — а только что подаст мужу обедать, он начнет её колотить и опять приговаривает:

— Мой жопу, мой жопу!

Вот она и говорит своей тетке:

— Что это, тётушка, когда я подаю мужу обедать, он всегда меня бьет и приговаривает: «Мой жопу, мой жопу!» Кажись, я и так мою, даже до крови растираю!

— Эх ты, дура, дура! Ты мой-та жопу, да не свою, а у чашки.

Как стала мыть жопу у чашки, так и перестал её бить муж.

Примечания

Худо не худо

Жернова по воде плавают, на них собака сидит, голову согнувши, хвост в жопу воткнувши, повизгивает, лапу полизывает.

— Ты ехал мимо архиерейского дома?

— Ехал; там кони поседланы, седоки посожены, в трубы играют, черт знает кого, ебена мать, величают! Говорят: архиерея на соловой кобыле венчают…

— А ростовского медведя видел?

— Видел.

— Каков?

— Серый!

— Какой, ебёна мать, медведь? Пошёл к хую; не бредь! Это волк.

— Хуй те в лоб! У нас волк по лесу побёгивает, ушами подёргивает.

— Это заяц,.

— Кляп ты знаешь! Это трус.

— Говна тебе кус!..

Примечания

Дурень

Жил мужик да баба, у них был сын-дурак. Задумал он, как бы жениться да поспать с женою, и то и дело пристаёт к отцу:

— Жени меня, батюшка!

Отец и говорит ему:

— Погоди, сынок! Ещё рано тебя женить: хуй твой не достаёт еще до жопы; когда достанет до жопы — в ту пору тебя и женю.

Вот сын схватился руками за хуй, натянул его как можно крепче, посмотрел — и точно правда, не достаёт немного до жопы.

— Да, — говорит, — и то рано мне жениться, хуй ещё маленькой, до жопы не хватает! Надо повременить годик-другой.

Время идёт себе да идёт, а дураку только и работы, что вытягивает хуй. И вот-таки добился он толку, стал хуй его доставать не только до жопы — и через хватает, и говорит отцу:

— Ну, батюшка! Теперича пора меня женить: хуй мой через жопу хватает! Не стыдно будет и с женою спать; сам её удовольствую, не пущу в чужие люди!

Отец подумал себе: «Какого ожидать от дурака толку!» И сказал ему:

— Ну, сынок! Когда хуй у тебя такой большой вырос, что через жопу хватает, то и женить тебя не для чего; живи холостой. Сиди дома, да своим хуем еби себя в жопу!

Тем дело и кончилось.

Щучья голова

Жили-были мужик да баба и была у них дочь, девка молодая. Пошла она бороновать огород; бороновала, бороновала, только и позвали её в избу блины есть. Она пошла, а лошадь совсем с бороною оставила в огороде:

— Пущай постоит, пока ворочусь.

Только у ихнего соседа был сын — парень глупой. Давно хотелось ему поддеть эту девку, а как, не придумает. Увидал он лошадь с бороною, перелез через изгороду, выпряг коня и завел его в свой огород. Борону хоть и оставил на старом месте, да оглобли-то просунул сквозь изгороду к себе и запряг опять лошадь-то. Девка пришла и далась диву:

— Что бы это такое — борона на одной стороне забора, а лошадь на другой?

И давай бить кнутом свою клячу да приговаривать!

— Какой чёрт тебя занёс! Умела втесаться, умей и вылезать: ну, ну, выноси!

А парень стоит, смотрит да посмеивается.

— Хочешь, — говорит, — помогу, только ты дай мне…

Девка-то была воровата:

— Пожалуй, — говорит, а у неё на примете была старая щучья голова, на огороде валялась, разинувши пасть. Она подняла ту голову, засунула в рукав и говорит:

— Я к тебе не полезу, да и ты сюда-то не лазь, чтоб не увидал кто, а давай-ка лучше сквозь этот тынок. Скорей просовывай кляп, а я уж тебе наставлю.

Парень вздрочил кляп и просунул его сквозь тын, а девка взяла щучью голову, раззявила её и посадила на плешь. Он как дернет — и ссадил хуй до крови. Ухватился за кляп руками и побежал домой, сел в угол и помалкивает.

— Ах, мать её так, — думает про себя, — да как больно пизда-то у неё кусается! Только бы хуй зажил, а то я сроду ни у какой девки просить не стану!

Вот пришла пора: вздумали женить этого парня, сосватали его на соседской девке и женили. Живут они день и другой и третий, живут и неделю, другую и третью. Парень боится и дотронуться до жены. Вот надо ехать к тёще, поехали. Дорогой молодая-то и говорит мужу:

— Послушай-ка, милый Данилушка! Что же ты женился, а дела со мной не имеешь? Коли не сможешь, на что было чужой век заедать даром?

А Данило ей:

— Нет, теперь ты меня не обманешь! У тебя пизда кусается. Мой кляп с тех пор долго болел, насилу зажил.

— Врёшь, — говорит она, — это я в то время пошутила над тобою, а теперь не бойся. На-ка попробуй хоша дорогою, самому полюбится.

Тут его взяла охота, заворотил ей подол и сказал:

— Постой, Варюха, дайка-ся я тебе ноги привяжу, коли станет кусаться, так я смогу выскочить да уйти.

Отвязал он вожжи и скрутил ей голые ляжки. Струмент у него был порядочный, как надавил он Варюху-та, как она закричит благим матом, а лошадь была молодая, испугалась и начала мыкать (сани то сюда, то туда), вывалила парня, а Варюху так с голыми ляжками и примчала на тёщин двор. Тёща смотрит в окно, видит: лошадь-то зятева, и подумала, верно, это он говядины к празднику привез, пошла встречать, а то её дочка.

— Ах, матушка, — кричит, — развяжи-ка поскорей, покедова никто не видал.

Старуха развязала её, расспросила, что и как.

— А муж-то где?

— Да его лошадь вывалила!

Вот вошли в избу, смотрят в окно — идёт Данилка, подошёл к мальчишкам, что в бабки играли, остановился и загляделся. Тёща послала за ним старшую дочь. Та приходит:

— Здравствуй, Данила Иванович!

— Здорово.

— Иди в избу, только тебя и недостаёт!

— А Варвара у вас?

— У нас.

— А кровь у неё унялась?

Та плюнула и ушла от него. Тёща послала за ним сноху, эта ему угодила.

— Пойдём, пойдём, Данилушка, уж кровь давно унялась.

Привела его в избу, а тёща встречает и говорит:

— Добро пожаловать, любезный затюшка!

— А Варвара у вас?

— У нас.

— А кровь у нее унялась?

— Давно унялась.

Вот он вытащил свой кляп, показывает тёще и говорит.

— Вот, матушка, это шило всё в ней было!

— Ну, ну, садись, пора обедать.

Сели и стали пить и есть. Как подали яичницу, дураку и захотелось всю её одному съесть, вот он и придумал, да и ловко же вытащил кляп, ударил по плеши ложкою и сказал:

— Вот это шило всё в Варюхе было! — да и начал мешать своею ложкою яичницу.

Тут делать нечего, полезли все из-за стола вон, а он приел яичницу один, и стал благодарствовать тёще за хлеб за соль.

Женитьба дурня

Жив-був соби казак, у его була жинка и еще був сын Грицько. Грицько ходыв в степу за вивцями. От дид з бабою змовляются:

— Стара! Треба нам Грицька оженить.

— Як женить, так женить! — послали воны за Грицьком.

Приходе наймит да и каже:

— Здоров був, паноче! Батько звилив тобе иты до господив.

Прийшов до дому, устричают його батько и мате:

— Здоров був, сынку! Як соби маешь?

— Слава Богу, тато и мамо! Помаленьку. А чого-це вы мене до дому звалы?

А батько каже:

— Та вже-ж я — старый и мати твоя — стара, так треба тебе оженить.

— Не хочу! Пиду собе у степ.

— Почекай лышинь трохи (погоди ещё немного), мы порадамось (посоветуемся) з добрыми людьми, як воны скажуть.

— Ну, добре!

От добри люди присовитовалы, щоб даты йому борошня (зерно, хлеб) мишкив шесть и послаты на базар, та-й звилить йому, щоб вин не продавав ни евреям, ни купцям, ни старым бабам, а продавав дивчатам и молодыцям и просыв бы з их за борошно ебелки. Прийшов старый до дому та й каже:

— Сынку! Бери пару волив, запрягай у виз и йидь на базар, та вези шесть мишкив борошня; тилко не продавай евреям, купцям и старым бабам, а продавай дивчатам та молодыцям.

От вин узяв пару волив, заприг, наклав на виз борошня и повиз у мисто. Пидъихав к базару, устречае його еврей:

— Здоров був, паноче! Що таке у вас е продажне?

— Ничего нема, бисив еврей!

Подходит купец:

— Що таке, паноче, продаете?

— Ничего нема!

Оце подходе к йому молодыця и пытае:

— Що таке продажне?

Вин каже:

— Борошно.

— А скилько е?

— Шисть мешкив.

— А що просите за його?

— Та дай ебелки!

Вина подывилась на парубка и каже:

— Чи не можно меньше узять?

— Ни, не возьму; як дасы ебелку, так оддам.

— Везы ж за мною.

Вин зараз: «Гей! Гей!» — и прийихав до ней на двир и пытае:

— Куды же мене зносыть?

Вина показала йому, а сама пишла, прыготовыла меду и паляниць, та и говорить:

— Иди сюда, паноче!

Вин прийшов у хату.

— Здоров був, паноче! Сидись та йижь ебелку.

Вин сив и зачав опиздячивать, найився и каже:

— Спасыби за ебелку!

Вна отвичае:

— Богу святому дякуй.

Прийихав до дому, батько и мате пытают:

— А що, сынку, продав борошня?

— Продав.

— А за шо продав?

— За ебелку.

— А що, сынку, гарна ебелка?

— Та така солодка, що и сказать не можно.

— Ну, сынку, женысь, и у твоей жинци буде!

— Колы так, то й женить мене!

— Ну, старая,— говорит батько, — слава Богу! Наш Грицько жениться захотив. Послалы воны сваху к богатому мужику. Прийшла сваха:

— Помогай Бог!

— Здорова була, бабуся! А що ты нам скажешь хорошее? — Та у вас е товар, а у мене е купец.

От и сосватала за Грицька дивчину Гапку. Тутычки выбралы дружку и бояр, созвалы пойизд, пойихалы до церквы и повенчалы, та й началы гулять, веселицця. От вже ж треба молодых в весты спать до коморы. Дружко и каже:

— Ну, гляды-ж, Грицько! Чи знаешь, де ебелка?

А вин:

— Як не знать! — А де?

— Та на столе.

— Та ни, ты шукай — де волосья — там и ебелка.

— Добре.

Положилы йих спаты, а самы пийшлы гуляты. Довго лежав Грицько з Гапкою, и захотилось йому ебелки. Начав вин шукать по кошелям и полкам — нигде нема; а в тий же каморе стояла соха, а вверху на сохи було пидоткнуто кущем волосьив. Вин увидел те полосы и полез на соху, просунув руку и щупае: чи нема там ебелки! Та вже слизты с сохи боицця. Прийшов дружко пидниматы молодых, стучить:

— Добры день, молодый Грицько!

А вин сыдыть на сохе и каже:

— Здоров був!

— А що, Грицько, найшов волосья?

— Найшов.

— И влиз?

— Влиз, то оце лихо — не злизу.

— Валысь набик.

Грицько зваливсь набик, ударивсь об землю и разбив собе голову до крови. Дружко пытае:

— А що, зваливсь?

— Зваливсь.

— А що, до крови?

— Та вже ж, до крови! Отчиняйте ж двери.

Одчинилы. Грицько зараз выскочыв и побиг у степ, к своим вивцям. Бижить биля попова двора, удруг наскочылы на його собаки; вин начав обороняцця, пятывся и влиз у самую церковь, а се было у нидилю (воскресенье). Вин подивився та й каже:

— Ишь, бисови собаки, скилько нагналы сюда людей!

И дывно йому, що людей багацько, а уси мовчат, тилько помаленьку шепчуть да кланяюцця; мабуть воны кого просят, щоб их до дому довив? А дали побачив вин попа в золотий свыти, що ходить меж людей та все кланяецця; от иде вин и до Грицька. Грицько думае:

— Що се таке? Несе вин якусь торбынку и на людей огонь кидае (речь идёт о кадиле).

Поп блыжче, а Грицько йому каже:

— Помало, батько, очи не выпечи!

А поп усе махае та махае. Як Грицько свисне ёого по голове, аж вин упав; тут люди, мабуть, чоловиков пятьдесят буде, учинылысь за дурня; вин усих йих вытащив с церквы и сам пишов у степ:

— Ну, бисовы люды, кажить мини спасыби, а то бы вы тутычки и заночувалы!

А Гапка скучае соби без чоловика и плаче. От научилы йии, щоб вона пишла до Грицька у степ; як буде вин стояты з ватагою биля воды, то щоб вона спытала у йоrо:

— А що, чоловиче, чи не можно тут скупатыся?

А вин скаже: — Чому ж неможно? Можно.

— Та може тут глыбоко? Полезай сам перши у воду.

От так дило и здилаицця! Пишла Гапка у степ, приходит, а вин стоит коло става (пруда):

— Здоров був, паноче!

— Здорова була!

— А що, чоловиче, чи можно тут скупатыся?

— Чому ж неможно?

— Та може глыбоко, покажи мене.

Вин зараз скинув сорочку и штаны, влиз у воду и каже:

— Бачишь, по колини.

Вона и соби влизла у воду, побачила у ёого хуй и пытае:

— Що се таке?

А вин каже:

— Се табака.

— На що ж вона? Що ты робыщь з нею?

— Сцю.

— А чим ты йии годуешь (кормишь)?

— Та ничим.

— Ото-то вона и худа!

А Грицько побачив у Гапки пизду, да й пытае:

— А у тебе що се тако?

— Поцька.

— А на що вона тоби?

— Табаку годовать. Хай твоя табака пойисть поцьки.

— Э, щоб вона мене укусыла! Хай йий бис!

— Ни, ни укусыть.

Грнцько узяв свою гирлыгу (овчарская палка) и зачав пробувать: чи ни укусить? А потим согласився погодовать свою табаку. Надрочила вона йому и направила хуй в пизду, та и придерживае. Любо стало Грицьку, бросив вин степ и прибежав до дому, и кричить:

— Тату, мамо? Де моя жинка?

— На що вона тоби?

— Ебать хочу.

— Зараз прийде.

А жинка тому и рада, а сама каже:

— Пидожды до обида, мати галушки варыла.

А вин:

— Ничего не хочу, ходим годовать табаку.

И зачав йии ебать, а вона зачала пирдить; трудно йии стало, скочила и охота. Вона и говорыть:

— Я, чоловиче, вже не вздужаю.

— Що ж робыты?

— Та мини добры люди казалы, щоб нашего сусида вил полизав мини сраку, то може я и поправлюся. Пиды попроси вола!

Пийшов вин до сусида:

— Нехай ваш вил моей жиньци сраку полиже?

— Нехай!

Воротився да жинке, та и каже:

— Иды! Вже пригнав вола.

От Гапка задрала хвист, уставила сраку у викно, Грицько йии придерживае; а сусидский Ивашка (бо вона з ным наперед зговорылась) як почав Гапку через сраку чесать, аж йии лыхорадка забира.

— Ну що? — каже Грицько.

— Та мало полегчило!

А потом и сам Грицько заболив и каже:

— Жинка, пиды, попросы сусидова вола, щоб мини сраку полизав.

Вина пийшла и выпросыла вола:

— Ну уставай, иды до викна!

От вин спустыв штаны и выпятив у викно сраку, а вил як вдарить його по тий сраци, аж через голову вин перевернулся!

Боязливая невеста

Разговорились промеж собой две девки:

— Как ты, а я, девушка, замуж не пойду!

— А что за неволя идти-то! Ведь мы не господские.

— А видала ль ты, девушка, тот струмент, каким нас пробуют?

— Видала.

— Ну что же — толст?

— Ах, девушка, право, у другого толщиною будет с руку.

— Да это и жива-то не будешь!

— Пойдём-ка, я потычу тебя соломинкою — и то больно!

Поглупей-то легла, а поумней-то стала ей тыкать соломинкою.

— Ох, больно!

Вот одну девку отец приневолил и отдал замуж. Оттерпела она две ночи и приходит к своей подруге:

— Здравствуй, девушка!

Та сейчас её расспрашивать, что и как.

— Ну, — говорит молодая, — если б я знала-ведала про это дело, не послушалась бы ни отца, ни матери. Уж я думала, что и жива-то не буду, и небо-то мне с овчинку показалось!