Русские журналы 1769-1771 годов (Афанасьев) — ДО

РУССКІЕ ЖУРНАЛЫ 1769—1771 ГОДОВЪ.

Направленіе журналовъ 1769 года. — Ихъ издатели. — Краткія библіографическія свѣдѣнія о Н. И. Новиковѣ. — Журнальные споры. — Журналы 1770 года и сатира на плохихъ стихотворцевъ.

Статья первая.

Блистательное царствованіе императрицы Екатерины II, столько замѣчательное во всѣхъ отношеніяхъ, извѣстно и своимъ благотворнымъ вліяніемъ на развитіе отечественной литературы и журналистики. Успѣхи общественной жизни отразились и на серьёзномъ содержаніи многихъ литературныхъ произведеній, и на благородномъ ихъ направленіи. Защита просвѣщенія, борьба съ невѣжествомъ и предразсудками, открытая и меткая насмѣшка надъ нравственными общественными недугами и глубокое чувство истиннаго патріотизма — вотъ тѣ существенныя стремленія, которымъ служило перо лучшихъ сочинителей того времени.

Ограничиваясь періодическими изданіями 1769—1774 годовъ, замѣтимъ, что главнымъ характеристическимъ выраженіемъ журналовъ избраннаго нами времени была сатира; этимъ они болѣе или менѣе отличаются отъ журналовъ предъидущаго и послѣдующаго времени. Конечно, еще въ «Трудолюбивой Пчелѣ» Сумарокова (1759 г.) замѣчается стихія сатирическая; по здѣсь она далеко не получила той многосторонности, какую встрѣчаемъ въ послѣдующихъ журналахъ, обзоръ которыхъ рѣшаемся представить въ этомъ сочиненіи. Справедливѣе сказать, что Сумароковъ вообще своими сочиненіями, а не одною «Трудолюбивою Пчелою», положилъ основаніе той остроумной и бойкой сатирѣ, которою такъ удачно и мастерски воспользовались послѣ періодическія изданія. Время съ 1769 по 1775-ый годъ въ исторіи нашей литературы — время сатиры попреимуществу, сатиры, строго-обличающей пороки и затрогивающей темныя стороны вседневной жизни. Сатира эта состоитъ въ тѣсной связи съ тѣми преобразованіями, какія задумывала и совершала Великая Екатерина: она бросала на воспріимчивую почву русской народности живительное сѣмя и вмѣстѣ съ тѣмъ сохранила для насъ много богатыхъ и любопытныхъ свидѣтельствъ о внутренней жизни нашего общества, о разнообразныхъ условіяхъ его быта, о духѣ современныхъ той эпохѣ убѣжденій и взглядовъ. Вотъ почему сатирическіе журналы даннаго времени отличаются такою же яркою изобразительностью и такимъ же живымъ интересомъ, какими была проникнута самая общественная жизнь семидесятыхъ годовъ; въ нихъ заключены превосходные матеріалы для комическаго и драматическаго воспроизведенія нравовъ прошлаго столѣтія. Рядомъ съ этими обличительными статьями появлялись и листы, наполненные различными разсужденіями, стихами и разсказами, писанными, какъ выражались тогда, для одного увеселеніи, то-есть для простаго удовлетворенія эстетическихъ потребностей современнаго общества. Періодическія изданія Рубана даже вовсе ограничивались такою скромною цѣлью; только къ статьямъ, писаннымъ для увеселенія, они присоединяли историческіе матеріалы; а въ журналѣ: «Полезное съ Пріятнымъ» печатались, сверхъ сатирическихъ писемъ, теоретическія разсужденія о воспитаніи и житейскомъ обхожденіи.

Такое значеніе періодическихъ изданій 1769—1774 годовъ было главною причиною, почему мы рѣшились обратить на нихъ вниманіе читателей, тѣмъ болѣе, что изданія эти въ настоящее время весьма-рѣдки, а нѣкоторыя и вовсе недоступны; такъ, несмотря на розъпски наши, мы не могли достать ни въ Москвѣ, мы въ Петербургѣ журнала «Мѣшанины» (1773 г.), и потому не могли имъ воспользоваться при составленіи статьи нашей. Къ этому не мѣшаетъ прибавить, что вообще мы очень-мало знакомы съ старинными журналами, хотя безъ этого знакомства исторія литературы рѣшительно-невозможна.

1769-ый годъ былъ особенно-счастливъ на журналы, которыхъ выходило тогда восемь. Съ начала года Козицкій вздумалъ издавать еженедѣльникъ, подъ названіемъ «Всякой Всячины», а Чулковъ — еженедѣльникъ «II то и сё»; вслѣдъ затѣмъ появились: съ 21-го Февраля «Ни то ни сё» Рубана, продолжавшееся только но 12-е іюля; съ 1-го марта по 5-е апрѣля выходила «Поденьшина» Тузова; съ 1-го апрѣля стала выходить «Смѣсь», съ мая — «Трутень» Новикова, а съ іюля — «Адская Почта» Эмина. Кромѣ-того, полгода выдаваемо было «Полезное съ Пріятнымъ». Всѣ эти изданія, согласно тогдашнему обыкновенію, окончились вмѣстѣ съ концомъ года; нѣкоторыя еще раньше. Въ новый 1770 годъ перешли только «Всякая Всячина» и «Трутень», которые нѣсколько времени продолжали выдавать статьи, оставшіяся отъ прошлогодняго запаса; первая, подъ названіемъ: «Барышокъ Всякія Всячины», а второй подъ старымъ именемъ. Названные нами журналы выходили въ Петербургѣ; въ Москвѣ не было тогда періодическихъ изданій. "Извѣстно, говоритъ насмѣшливый «Трутень», что почтенная «наша старушка-Москва и со своими жителями во нравахъ весьма» непонятна: ей всегда правилися новыя моды, и она всегда перенимала "ихъ у Петербургскихъ жителей.... Въ нынѣшнемъ 1769 году лишь "показалася въ свѣтъ «Всякая Всячина» со своимъ племенемъ, то «жители нашего города заключили, что и это — новая мода, и какъ Москва писателями сихъ мелкихъ сочиненій весьма изобильна, то надѣялись, что тамъ сіи листки выходить будутъ не десятками, а сотнями… но всѣ обманулись: въ Москвѣ и но сіе время ни одного такого изъ типографіи не вышло листочка, да и печатанные въ Петербургѣ журналы читаютъ немногіе» и проч..

Объ издателяхъ періодическихъ листовъ 1769-го года извѣстно намъ весьма-мало. Это были люди, по своему времени, болѣе или менѣе образованные и талантливые.'Издатель «Всячины», Григорій Васильевичъ Козицкій, воспитывался въ Кіевской Академіи, путешествовалъ по Европѣ, а по возвращеніи изъ-за границы (въ 1758 г.) опредѣленъ лекторомъ словесности при Санктпетербургской Академіи Наукъ; впослѣдствіи былъ статс-секретаремъ при императрицѣ Екатеринѣ II. Въ обществѣ его знали за человѣка умнаго, знатока тогдашняго тона и свѣта. Новиковъ отзывается о немъ съ большою похвалою: "Сеи искусный и ученый мужъ пріобрѣлъ бы не послѣднее мѣсто между славными Россійскими писателями ежели бы имѣлъ достаточное время для упражненія въ словесныхъ наукахъ. Совершенное его искусство «во славянскомъ, греческомъ, латинскомъ, французскомъ и нѣмецкомъ языкахъ, и великое его просвѣщеніе со здравымъ разсудкомъ въ томъ удостовѣряютъ. Слогъ его чистъ, важенъ, плодовитъ и пріятенъ». Сумароковъ, скупой на похвалы писателямъ, отзывался о Козицкомъ какъ о талантливомъ сочинителѣ, и въ спорахъ о чистотѣ языка часто ссылался на его авторитетъ. Козицкій участвовалъ въ «Трудолюбивой Пчелѣ», на листахъ которой напечатано его разсужденіе «О пользѣ миѳологіи»; онъ много переводилъ и, между-прочимъ, перевелъ на латинскій языкъ «Наказъ Коммиссіи».

Приступая къ изданію «Всячины», Козицкій сдѣлалъ такое обращеніе къ публикѣ: «Любезный читатель, предпріялъ я сообщить вамъ все то, что мнѣ заблагоразсудится безъ всякаго порядка; иногда дамъ вамъ полезныя наставленія, иногда будете смѣяться». При окончаніи года издатель еще яснѣе указалъ на задачу своего журнала: «Я хотѣлъ (говоритъ онъ) показать — первое, что люди иногда могутъ быть приведены къ тому, чтобы смѣяться самимъ себѣ; второе — открыть дорогу тѣмъ, кои умнѣе меня, давать людямъ наставленія, забавляя ихъ, и третіе говорить Русскимъ о Русскихъ, а не представлять имъ умоначертаній, кои они не знаютъ». Образцомъ для «Всячины» послужилъ знаменитый англійскій журналъ, издававшійся въ 1711—2 годахъ Аддисономъ, подъ названіемъ «Зрителя» (The Spectator) и послѣ долгое время пользовавшійся большимъ успѣхомъ. «Въ англинскомъ „Смотрителѣ“, замѣчаетъ одинъ изъ сотрудниковъ Козицкаго, немало соли, а „Всякая Всячина“ на него походитъ;» въ другомъ мѣстѣ находимъ сближеніе «Всячины» съ французскими и англійскими періодическими изданіями: «Зрителемъ», «Новымъ Менторомъ», «Мизантропомъ» и «Пустомелею». Это вліяніе иностранныхъ сатирическихъ изданій на наши журналы мы допускаемъ только въ той мѣрѣ, по скольку оно касается формы и тона статей; а содержаніе наши сатирическіе журналы брали изъ своей собственной жизни. Картины, ими представленныя, и самый языкъ отличаются неподдѣльными чертами народности. Несмотря на желаніе, высказанное Козицкимъ въ спорѣ съ издателемъ «Трутня», чтобъ сатира имѣла поболѣе мягкости, онъ не щадилъ ничего, что заслуживало насмѣшки, и справедливо замѣтилъ, что потомство произнесетъ надъ нимъ такой судъ: "его разсужденія, несмотря на состарѣвшійся языкъ и темныя «выраженія вѣка, мы довольно разумѣемъ, чтобы видѣть, какія были „забавы и нравы у россійскаго народа“. Для наполненія „Всячины“ сатирическими описаніями, издатель, по собственному его свидѣтельству, старался имѣть наблюдательные глаза и уши на всѣхъ гульбищахъ, празднествахъ и собраніяхъ въ обѣихъ столицахъ.

„Мнѣ (говоритъ Козицкій въ объявленіи о своемъ журналѣ) сказали мама и няня, какъ я былъ шести лѣтъ, что я уменъ; у меня есть ласкатели, кои то же нынѣ подтверждаютъ. Сверхъ ума моего, я заподлинно изъ опытовъ увѣренъ, что у меня сердце доброе. И такъ надѣйтеся, господинъ читатель, что, купя мой трудъ, вы не вовсе потеряете свои деньги. Не вздумайте же впрямь, что мнѣ нужда въ вашихъ деньгахъ: я, право, дважды въ день сытъ, и еще остается столько, что и васъ накормить можно и проч.“ Обрисовавъ свое положеніе, издатель такимъ же насмѣшливымъ тономъ представляетъ портреты четырехъ своихъ сотрудниковъ и обѣщаетъ современемъ открыть публикѣ ихъ имена. Онъ приглашаетъ и постороннихъ участвовать въ своемъ журналѣ, но прибавляетъ при этомъ: „мы обѣщаемъ вносити въ наши листы все то, что насъ не введетъ въ тяжбу съ благочиніемъ.“ Впрочемъ, имена сотрудниковъ „Всячины“ скрыты подъ загадочными и затѣйливыми псевдонимами, каковы: Аpuшлай Шуши, Ибрагимъ Курмаметъ, Остроперовъ, Топтоногова, Торабаровъ, Самъ себѣ лѣкарь, Сами отгадайте кто? Имя мое съ аза, а прозвищемъ проказа, и другіе. Статьи, помѣщенныя во „Всячинѣ“ озаглавлены краткими нравственными сентенціями въ родѣ слѣдующихъ: „Дѣлайте по моимъ словамъ, а не но моимъ дѣламъ“; „Неблагодарность вреднѣйшій есть порокъ“; „Упрямство есть порокъ слабаго ума“, „Привычка есть второе естество“, и такъ далѣе. Подъ этими заглавіями находимъ нѣсколько интересныхъ сценъ, ярко-рисующихъ нравы частнаго домашняго быта того времени. Успѣхъ „Всячины“ былъ полный; съ самаго появленія своего она встрѣчена съ такимъ участіемъ, что перваго и втораго листовъ не достало на всѣхъ желающихъ.

Издатель журнала „И то и сё“, Михайло Дмитріевичъ Чулковъ, извѣстенъ какъ авторъ комедіи: „Какъ хочешь назови“ и какъ составитель многихъ весьма-полезныхъ книгъ. Онъ слушалъ въ Московскомъ Университетѣ лекціи русской словесности, и первый обратилъ вниманіе на уцѣлѣвшіе въ народѣ памятники старинныхъ суевѣрій. Цѣль, и направленіе своего журнала онъ опредѣлилъ слѣдующими словами: „Я самъ себя больше знаю, нежели кто другой, и обѣщаюсь, ежели не солгу, въ семъ сочиненіи описать большую половину моей жизни. Только опять сказываю и это, что не все то будетъ правда, что я буду говорить о самомъ себѣ; иногда именемъ моимъ буду я кликать другаго, который хотя и не отзовется. По той причинѣ, можетъ, онъ на меня и подосадуетъ, однако въ необходимой путь ступить мнѣ должно какъ нибудь; впрочемъ, зеркало не виновато, коли рожа крива“. Журналу своему Чулковъ старался придать легкій тонъ народности; всѣ нумера его изданія пересыпаны пословицами и поговорками; въ статьяхъ своихъ онъ касается народныхъ повѣрій и гульбищъ и упоминаетъ о лубочныхъ сказкахъ. Заканчивая свое изданіе эпитафіею и Тому и Сему», Чулковъ прибавляетъ, что при изданіи его трудился онъ одинъ, безъ всякой помощи, исключая весьма малаго, которое и по слогу читатель узнаетъ, что оно не мое, а принесено ко мнѣ рокомъ" Въ этомъ маломъ встрѣчаемъ статьи Сумарокова: «Противурѣчіе г. Примѣчаеву», «О всегдашней равности въ продажѣ товаровъ», его же эпиграммы, и стихотворенія Михайлы Попова, воспитанника Кадетскаго Корпуса и актёра.

При журналѣ «И то и сё» продавалась сочиненная Чулковымъ сатирическая поэма: «Плачевное паденіе стихотворцевъ» (въ трехъ пѣсняхъ), потомъ вновь-изданная въ 1775 году съ прибавленіемъ къ ней стиховъ на гулянье подъ качелями и на семикъ, которыя первоначально были напечатаны въ текстѣ журнала «И то и сё». Поэма эта, вмѣстѣ съ прибавочными къ ней стихами, была впослѣдствіи по ошибкѣ перепечатана между сочиненіями Василія Майкова, несмотря на то, что въ стихахъ на качели и въ самой поэмѣ заключается много насмѣшекъ надъ Майковымъ и его литературными трудами. Майковъ извѣстенъ какъ авторъ сатирической поэмы: «Елисей или раздраженный Вакхъ», наполненной нѣсколько пошлыми картинами, но написанной забавно-торжественнымъ тономъ и не безъ остроумія, какъ сочинитель другой сатирической поэмы: «Игрокъ Ломбера» и эклогъ, и какъ перелагатель въ стихи прозаическаго перевода «Овидіевыхъ Превращеній». Надо всѣми этими произведеніями музы Майкова Чулковъ равно посмѣялся. Пародируя поэму «Елисей», въ которой авторъ вмѣтѣ съ своимъ героемъ-ямщикомъ завелъ въ питейный домъ и Бахуса и Силена, Аполлона заставилъ рубить дрова, Цереру работать на гумнѣ, Чулковъ говоритъ:

Потомъ я затащилъ въ харчевню весь Парнасъ;

Минервинъ на гумнѣ послышался мнѣ гласъ,

Церера на грядахъ крапиву во щи полетъ,

Юпитеръ на дворѣ дрова изъ платы колетъ…

Въ ямщичьей шапкѣ Марсъ на одноколкѣ рыщетъ,

Буянитъ онъ, кричитъ и по бурлацки свищетъ;

Торгуетъ выжигой на площади Плутонъ,

Въ волынку на мосту играетъ Аполлонъ,

и такъ далѣе. Намекая на стихотворное переложеніе Овидія, Чулковъ продолжаетъ:

Овидія себѣ наставникомъ избралъ,

Который никогда такъ, думаю, не вралъ;

Писалъ онъ хорошо, остро, замысловато,

А я переводилъ гораздо плоховато,

И такъ нехорошо, что сей великій мужъ

Толико сдѣлался по русски неуклюжъ,

Колико въ собственномъ нарѣчіи прелестенъ.

Латинскій мнѣ языкъ и русской неизвѣстенъ,

Другихъ не знаю я, а прочихъ не училъ;

однако лишь перо омочилъ въ чернила, то вздумалъ о себѣ не вѣсть-что, надулся хомякомъ и вздумалъ уйдти не дорогою, а цѣликомъ:

Учиться не хотѣлъ, какъ выступить мнѣ въ люди,

И бубны принималъ не вѣдая за жлуди (*).

(*) Намёкъ на «Игрока Ломбера». Въ этой поэмѣ Леандръ ошибкою принялъ во время игры бубны за черви.

Въ поясненіе выписанныхъ нами стиховъ приведемъ отзывъ Новикова о Майковѣ: онъ «почитается въ числѣ лучшихъ нашихъ стихотворцевъ и тѣмъ паче достоинъ похвалы, что ничего не заимствовалъ, ибо онъ никакихъ чужестранныхъ языковъ не знаетъ». Другіе намёки, которыми такъ богато «Плачевное паденіе стихотворцевъ», разгадать весьма-трудно.

Издателемъ журнала «Ни то ни сё» былъ Василіи Григорьевичъ Рубанъ, получившій воспитаніе въ Кіевской Академіи и Московскомъ Университетѣ; онъ служилъ въ Коллегіи Иностранныхъ Дѣлъ, считатался въ свое время однимъ изъ лучшихъ переводчиковъ и лирическихъ стихотворцевъ; онъ написалъ множество надписей къ портретамъ разныхъ лицъ, на дни рожденія, тезоименитства, пожалованія наградами и проч.; надписями этими наполнилъ и свой журналъ. Особенно же извѣстенъ Рубанъ въ нашей литературѣ надписью къ монументу Петра-Великаго:

Колосъ Родосскій! днесь смири прегордый видъ....

Рубанъ оставилъ нѣсколько полезныхъ книгъ по русской исторіи и географіи. Журналъ свой началъ онъ издавать, увлеченный примѣромъ Козицкаго и Чулкова; однако «Ни то ни сё», какъ и другія періодическія изданія Рубана, чужды того сатирическаго духа, какой замѣчаемъ во «Всячинѣ» и въ журналѣ «И то и сё»: здѣсь печатались стихотворенія и переводныя прозаическія статьи для «увеселенія». Причиной изданія перваго своего журнала Рубанъ прежде всего полагаетъ свойственное людямъ самолюбіе: "Эта страсть (говоритъ онъ) будучи сопровождаема еще охотою показаться грамотными и желаніемъ услужить публикѣ, сдѣлала изданіе сихъ листковъ необходимымъ. И такъ три только обстоятельства остались, о которыхъ намъ нѣсколько позаботиться надобно, а именно: сочиненіе наше покажется читателямъ или полезно, или безполезно, или ни го, ни другое. Что до перваго принадлежитъ, то мы обѣщаемся понести великодушно, если кто наше Ни то ни се захочетъ превратить въ Нѣчто. Чтожъ касается до втораго, то мы не обязуемся отвѣтствовать за тѣхъ читателей, которые изъ сего нашего затору произведутъ непріятную чувствамъ кислоту; а если случится третіе, то, мы уже будемъ не первые отягощать свѣтъ безполезными сочиненіями: между множествомъ ословъ и мы вислоухими быть не покраснѣемъ. Вить мы не вдвое противъ другихъ человѣки… Насъ въ семъ случаѣ будетъ веселить лишь то, что мы чрезъ сіе окажемся честными и справедливыми людьми, сдержавъ свое слово предъ публикою, то есть, «что выйдетъ изъ сего настоящее и безпримѣсное Ни то ни се». Таково остроуміе Рубана. Слогъ его вялый, по мѣстамъ обезображенный тяжелыми и неправильными оборотами. Разсуждая о томъ, что нужно для періодическаго изданія, онъ говоритъ, что «надежнѣе всего мѣшать поученія съ увеселеніями и угрюмость строгихъ правилъ умягчать какими-нибудь пріятностьми или закрывать прелестными цвѣтами, но съ соблюденіемъ надлежащей мѣры единообразія, чтобъ слишкомъ не перепестрить». По вопреки своему намѣренію онъ напечаталъ въ своемъ журналѣ въ плохомъ переводѣ разсужденіе Сенеки о смерти. Одинъ острякъ прислалъ по этому поводу въ редакцію стихи:

Безпорно, что весьма полезно

О смерти въ жизни разсуждать;

Но въ свѣтѣ не для всѣхъ любезно

Толь страшную мораль читать…

Ввязались не въ свое вы дѣло;

Ни то ни сё, а загремѣло

Сенекой, какъ Перунъ у насъ, и проч.

На это издатель отвѣчалъ стихами о разнородности человѣческихъ вкусовъ: что если одни склонны къ забавному, за-то другіе охотники до морали. Вскорѣ послѣ того было въ журналѣ Рубана напечатано письмо Старожилова, который защищаетъ переводъ Сенеки. Между сотрудниками Рубана должно упомянуть Василія Петрова, который помѣстилъ на листахъ его журнала переведенную имъ оду: «Должности общежитія».

«Ни то ни сё» не удовлетворяло вкусу и желаніямъ публики и потому не имѣло успѣха; оно существовало около пяти мѣсяцевъ. Недовольный публикою и замѣчаніями другихъ журналистовъ, Рубанъ, при окончаніи своего изданія, разразился такимъ обращеніемъ къ читателямъ:

«Господа читатели! Съ нынѣшняго года извѣстно стало, что марать бумагу прозою, есть столь же прилипчивая болѣзнь, какъ и плести стихи; а мы по собственному опыту нашли на нее и лекарство. Оно называется многодѣліемъ, котораго если дать добрый пріемъ больному, то сколь бы въ немъ болѣзнь сія ни застарѣлась, только онъ, если не навсегда, то по крайней мѣрѣ на нѣсколько времени изцѣлится… Примѣчено еще то, что въ сей болѣзни поди бываютъ неодинаковы: иные веселы, пріятны и въ полномъ умѣ, а иные совсѣмъ шалѣютъ, взъѣдаются, не будучи ни кѣмъ дразнимы, и много безтолковаго бредятъ. Что касается до насъ, то мы, хотя и не надѣемся, чтобы насъ здоровые читатели включили въ число первыхъ, такъ по крайней мѣрѣ по боимся быть поставлены между послѣдними; а если такъ, то по всѣмъ выкладкамъ причтется нашей болѣзни назваться чистымъ Ни тѣмъ ни сѣмъ. Правду сказать: «мы не угодили ни петиметрамъ, ни степеннымъ людямъ: первымъ, потому, что не грезили ни объ нарядахъ, ни объ модахъ, но о томъ жалѣть нечего; вить они и сами больны головою, однако не ломомъ, но пустотою въ головѣ. А вторымъ, потому, что мы писали на лоскуткахъ, которыхъ они и въ руки не берутъ; они охотники до увѣсистыхъ книгъ, но по несчастію прекратившаяся скоропостижно наша болѣзнь не дала намъ времени сгромоздить ничего такого, что бъ имъ руки обломить могло… Итакъ, осталось намъ ожидать себѣ похвалъ отъ однихъ здоровыхъ людей, но по несчастію ихъ очень мало… Прощайте, господа читатели, мы съ вами разговаривать не будемъ: здоровымъ изъ васъ желаемъ быть здоровыми и впредь, а больнымъ скораго выздоровленія… Впрочемъ, вы чрезъ наше излеченіе не лишитеся удовольствія забавляться разными нелѣпостями отъ больныхъ содѣваемыми». Этими послѣдними строками Рубанъ мѣтилъ на другія періодическія изданія, продолжавшія выходить въ свѣтъ въ то время.

Если Чулковъ, оканчивая свое изданіе, самъ пропѣлъ ему эпитафію, то журналу: «Ни то ни сё» потрудилась пропѣть эпитафію «Смѣсь». Вотъ это стихотвореніе:

Немного времени «Ни то ни сё» трудилось,

Въ исходѣ февраля родившися на свѣтъ:

Вся жизнь его была единый только бредъ,

И въ блоху (*) наконецъ въ іюлѣ преродилось,

А сею тварею презрѣнно бывъ вездѣ,

Исчезло во своемъ убогонькомъ гнѣздѣ.

(*) Намёкъ на стихотвореніе «Блоха» (изъ Овидіевыхъ фрагментовъ), помѣщенное въ послѣднемъ листѣ журнала: «Ни то ни сё».

Приведемъ здѣсь и другую эпиграмму, напечатанную въ «Смѣси» на Рубана:

Не будетъ тотъ столяръ, кто рубитъ лишь дрова,

Не будетъ тотъ піитъ, кто русскія слова

Разрубитъ на стихи и риѳмами окончитъ…

Такъ для чего жь у насъ за вольность всѣмъ дана,

Что можетъ и Рубанъ піитомъ называться?

За имя же, сіе Рубанъ готова, хоть драться,

И нарубивъ стиховъ, онъ мнитъ, что славенъ ввѣкъ.

Такъ славенъ посему и всякой дровосѣкъ! (*)

(*) Стр. 96, 136.

Однимъ изъ самыхъ замѣчательныхъ дѣятелей царствованія Екатерины II, безъ-сомнѣнія, былъ Новиковъ, издатель многихъ любопытныхъ журналовъ.

Николай Ивановичъ Новиковъ родился въ 1744 году 26-го апрѣля въ селѣ Тихвенскомъ, Авдотьиномъ то жь, близь Москвы. Отецъ его принадлежалъ къ числу дворянъ Бронницкаго Уѣзда, и хотя былъ человѣкъ достаточный, но жилъ большею-частью въ деревнѣ. Молодой Новиковъ воспитаніе получилъ въ родительскомъ домѣ — прочное въ нравственномъ отношеніи, но далеко-неблистательное. Въ одномъ письмѣ, напечатанномъ въ «живописцѣ», находимъ такое обращеніе къ издателю этого журнала, Новикову: "Всего удивительнѣе то, что вы, не "зная ни пофранцузски, ни понѣмецки, слѣдовательно по одному природному разуму и остротѣ, не заимствуя отъ чужестранныхъ писателей, пишете такіе листочки, которые многимъ «вкусъ знающимъ людямъ нравятся». На восьмнадцатомъ году былъ онъ отправленъ въ Петербургъ на службу и поступилъ въ гвардейскій Измайловскій Полкъ. Это было въ началѣ 1762 года, когда въ литературѣ нашей славились имена Ломоносова и Сумарокова, а Миллеръ продолжалъ издавать свои «Ежемѣсячныя Сочиненія». Знакомство съ тогдашними литераторами и чтеніе способствовали Новикову развить природныя дарованія. Новиковъ рѣшился приняться за изданіе сатирическаго журнала, чтобъ орудіемъ насмѣшки поколебать одностороннія и часто невѣжественныя мнѣнія, какія слышались въ современномъ ему обществѣ. Уже съ 1767 года Новиковъ сталъ извѣстенъ по своей склонности къ русской словесности; черезъ два года, увлеченный примѣромъ Козицкаго, онъ выступилъ на литературное поприще съ еженедѣльникомъ «Трутнемъ». Желая свободнѣе отдаться литературнымъ занятіямъ, онъ вышелъ въ отставку съ чиномъ поручика.

Направленіе „Трутня“ (названіе, данное Новиковымъ въ pendant къ „Трудолюбивой Пчелѣ“ Сумарокова) было исключительно-сатирическое. Въ предисловіи Новиковъ такъ объясняетъ причины и назначеніе этого изданія. Упрекая себя въ лѣности, онъ говоритъ: „отъ лѣности никакой еще и службы по сіе время не избралъ“. Но безъ пользы въ свѣтѣ жить — тягчить лишь только землю, сказалъ славной Россійской стихотворецъ. Сіе взявъ въ разсужденіе, долго помышлялъ, чѣмъ бы могъ я оказать хотя малѣйшную услугу моему отечеству. Думалъ иногда услужить какимъ нибудь полезнымъ сочиненіемъ, но воспитаніе мое и душевныя дарованія положили къ тому непреоборимыя препоны. Наконецъ вспало на умъ, чтобы хотя изданіемъ чужихъ трудовъ принесть пользу своимъ согражданамъ. Итакъ, вознамѣрился издавать въ семъ году еженедѣльное сочиненіе подъ заглавіемъ Трутня, что согласно съ моимъ порокомъ и намѣреніемъ; ибо самъ я, кромѣ сего предисловія, писать буду очень-мало, а буду издавать всѣ присылаемыя ко мнѣ письма, сочиненія и переводы, въ прозѣ и стихахъ, а особливо сатирическія, критическія и прочія, ко исправленію нравовъ служащія; ибо таковыя сочиненія исправленіемъ нравовъ приносятъ великую пользу, а сіе-то и есть мое намѣреніе». Въ другомъ мѣстѣ «Трутня» высказано, что сатира на порочныхъ — зеркало всего достойнаго осмѣянія, и потому чтеніе сатирическихъ сочиненій приноситъ удовольствіе добродѣтельнымъ гражданамъ, которые, видя, какъ литература осмѣиваетъ порочныхъ людей, возвышаются надъ ними мысленно благородными поступками. На виньеткѣ, приложенной къ заглавному листу втораго изданія «Трутня», изображенъ оселъ, придавленный сатиромъ. «Трутень» окончился 53 мъ листомъ, въ которомъ издатель прощается съ публикою легкой и умно-составленной статьею, подъ заглавіемъ: «Разставаніе или послѣднее прощаніе съ читателями». Сотрудники этого журнала скрыли свои имена подъ псевдонимами: Чистосердова, Праздолюбова, Правомыслова и т. п. Намъ извѣстны только Василій Майковъ и Михаилъ Поповъ, помѣщавшіе въ «Трутнѣ» свои стихотворенія, и Аблесимовъ, напечатавшій здѣсь нѣсколько своихъ «Былей» и два или три письма. Макаровъ догадывается, что и подъ псевдонимомъ Азазель Азизезовъ скрывается имя Александра Аблесимова, и указываетъ на княгиню Е. Р. Дашкову и графа М. Л. Воронцова, какъ на сотрудниковъ «Трутня». Въ журналѣ Новикова напечатана надпись къ памятнику Ломоносова, воздвигнутому графомъ Воронцовымъ; кромѣ-того, имя графа не упоминается въ «Трутнѣ» и прямыхъ указаніи на участіе его и княгини Дашковой въ означенномъ изданіи мы не находимъ.

О другихъ сатирическихъ журналахъ Новикова скажемъ въ своемъ мѣстѣ. Ему приписываютъ и періодическое изданіе 1769 года: «Смѣсь»; но сомнительно, чтобъ онъ могъ въ одно и то же время предпринять и вести два отдѣльные журнала. Если станемъ пристальнѣе вглядываться въ текстъ «Смѣси» и «Трутня», то, несмотря на все сходство ихъ цѣлей и направленій, нельзя не замѣтить различія въ обоихъ журналахъ относительно тона сатиры и слога; прибавимъ еще, что ни одна статья «Смѣси» не была перепечатана Новиковымъ въ послѣдующемъ изданіи «живописца», куда «Трутень» принесъ обильную дань. Названіе: «Смѣсь» было избрано издателемъ этого журнала потому, что на листахъ его онъ желалъ представить «смѣсь полезнаго съ пріятнымъ», то-есть соединить статьи сатирическія съ сочиненіями, писанными «для увеселенія». Первыя, однакожь, составляютъ главное, существенное содержаніе «Смѣси». Въ разговорѣ между Меркуріемъ и издателемъ «Смѣси» высказано намѣреніе исправлять пороки и заблужденія жосткимъ орудіемъ сатиры, на что Меркурій дѣлаетъ такое замѣчаніе: "Худо же ты знаешь людей! Они давно изгнали правду и "всего скорѣе можно имъ понравиться, писавъ ложь и бездѣлки… а «по всѣмъ твоимъ словамъ вижу, что скоро твоихъ листовъ не станутъ читать; не вылѣчить людей, зараженныхъ предразсужденіемъ!» Преслѣдуя невѣжество и грубость, «Смѣсь» выставляетъ въ то же время высокія нравственныя идеи, во имя которыхъ и произноситъ свой судъ.

Превосходными сатирическими и несатирическими изданіями Новиковъ поощрялъ у насъ любовь къ наукамъ и охоту къ чтенію. Онъ умѣлъ угадать потребности публики и явился въ то же время твердымъ защитникомъ русской народности отъ одностороннихъ чужеземныхъ вліяній; съ требованіями образованія онъ постоянно связывалъ уваженіе къ національному чувству. Переселясь изъ Петербурга въ 1776 или 1777 году въ Москву, Новиковъ продолжалъ трудиться съ необыкновеннымъ усиліемъ и настойчивостью. Карамзинъ съ особенно-теплымъ чувствомъ вспоминаетъ о его заслугахъ въ статьѣ: «О книжной торговлѣ и любви къ чтенію въ Россіи». "Новиковъ (говорить онъ) былъ въ Москвѣ "главнымъ распространителемъ книжной торговли. Взявъ на откупъ "университетскую типографію (на десять лѣтъ съ 1-го мая 1779 года), "онъ умножилъ механическіе способы книгопечатанія, отдавалъ переводить книги, завелъ лавки въ другихъ городахъ, всячески "старался пріохотить публику къ чтенію, угадывалъ общій вкусъ и не забывалъ частнаго. Онъ торговалъ книгами, какъ богатый голландскій или англійскій купецъ торгуетъ произведеніями всѣхъ земель, то-есть, «съ умомъ, съ догадкою, съ дальновиднымъ соображеніемъ. Прежде расходилось московскихъ газетъ не болѣе 600 экземпляровъ. Новиковъ сдѣлалъ ихъ гораздо богатѣе содержаніемъ, прибавилъ къ политическимъ разныя другія статьи (извѣстія о новыхъ книгахъ, открытія въ наукахъ и искусствахъ и др.), и наконецъ выдавалъ при вѣдомостяхъ безденежное Дѣтское чтеніе которое новостію своего предмета и разнообразіемъ матеріи, не смотря на ученическій переводъ многихъ піесъ, нравилось публикѣ. Число пренумерантовъ ежегодно умножалось, и лѣтъ черезъ девять дошло до 4,000». Новиковъ составилъ изъ университетскихъ воспитанниковъ общество для повременнаго изданія ихъ сочиненій и переводовъ, и съ 1779 но 1785 годъ включительно были выданы имъ журналы: «Утренній Свѣтъ», «Московское изданіе», «Вечерняя Заря» и «Покоющійся Трудолюбецъ», въ которыхъ находимъ оригинальныя и переводныя статьи по вопросамъ исторіи, политики, нравственной философіи и богословія. Кромѣ этихъ періодическихъ изданій, Новиковымъ въ разное время было выпущено много весьма-замѣчательныхъ книгъ: «Опытъ историческаго словаря о россійскихъ писателяхъ», «Городская и деревенская библіотека», многотомная «Древняя Россійская Вивліоѳика» и друг. Университетская лавка (въ Москвѣ) наполнилась книгами, изданными Новиковымъ, между которыми книги по отечественной исторіи навсегда останутся памятникомъ его искренней любви и уваженія къ русской народности. Въ росписи книгъ 1785 года, отпечатанныхъ въ университетской типографіи, показано 365 заглавій, да вновь приготовлялось къ выпуску въ свѣтъ 55 изданій. Новиковъ первый открылъ вольную (публичную) библіотеку для безденежнаго пользованія книгами — въ Москвѣ, и ежегодно посылалъ въ даръ по духовнымъ училищамъ, въ Академію Наукъ и Университетъ собственныя изданія. Вмѣстѣ съ другими лицами онъ содѣйствовалъ учрежденію въ С. Петербургѣ двухъ училищъ (Екатерининскаго и Александровскаго), въ пользу которыхъ была издаваема «Вечерняя Заря».

Устроивъ университетскую типографію, Новиковъ (по словамъ митрополита Евгенія) завелъ еще три (?) особыя типографіи, подъ разными названіями. Изъ нихъ наиболѣе замѣчательна та, которая была основана «типографскою компаніею» или «дружескимъ типографскимъ обществомъ». Компанія эта была устроена Новиковымъ съ цѣлью не только содѣйствовать изданію полезныхъ книгъ, но и выпускать ихъ въ продажу по самымъ дешевымъ цѣнамъ — мысль, которая постоянно его занимала.

Въ «живописцѣ» (ч. 2, изд. 3) находимъ письмо Любомудрова изъ Ярославля, отъ Февраля 1773 года о «недавно-учрежденномъ обществѣ, старающемся о напечатаніи книгъ» — знакъ, что уже тогда Новиковъ думалъ о расширеніи книгопечатанія и книжной торговли. Письмо это говоритъ, что и народное просвѣщеніе, и торговля равно выиграютъ отъ вновь-основаннаго общества; ибо, вопервыхъ — печатаніе соблюдаетъ наилучшимъ образомъ всѣ истины, доставляетъ большему количеству народа объ оныхъ свѣдѣніе и чрезъ то очищаетъ «общество отъ заблужденій и предразсудковъ вредныхъ»; во вторыхъ — "общество это послужитъ нашему купечеству примѣромъ, какъ вести «правильную торговлю». Къ письму Любомудрова Новиковъ присоединилъ свои весьма-любопытныя замѣчанія, которыя положительно опредѣляютъ взглядъ его на подобныя предпріятія. "Торговля книгами (говоритъ онъ), по существу своему, весьма достойна того, чтобъ о ней лучшее имѣли понятіе, и большее бы прилагалось стараніе о распространеніи оныя въ нашемъ отечествѣ, нежели какъ было донынѣ. По «моему мнѣнію, недовольно сего, чтобы только печатать книги, а надобно имѣть попеченіе о продажѣ напечатанныхъ книгъ. Петербургъ и Москва имѣютъ способы покупать книги, заводить книгохранительницы и употреблять ихъ въ свою пользу, лишь только была бы у покупающихъ охота. Но петербургскіе и московскіе жители много имѣютъ увеселеніи; есть у нихъ различныя зрѣлища, забавы и собранія; слѣдовательно весьма не у великаго числа людей остается время для чтенія книгъ; а сверхъ-того и просвѣщеніе наше, или, такъ сказать, слѣпое пристрастіе къ французскимъ книгамъ не позволяетъ покупать россійскихъ. Въ россійской типографіи напечатанное рѣдко молодыми нашими господчиками пріемлется за посредственное, а за хорошее почти никогда. Напротивъ того, живущіе въ отдаленныхъ провинціяхъ дворяне и купцы лишены способовъ покупать книги и употреблять ихъ въ свою пользу. Напечатанная въ Петербургѣ книга чрезъ трои или четверо руки дойдетъ, напримѣръ, въ Малую Россію; всякій накладываетъ неумѣренный барышъ для того, что производитъ сію торговлю весьма малымъ числомъ денегъ; итакъ продающаяся въ Петербургѣ книга по рублю приходитъ туда почти всегда въ три рубля, а иногда и больше. Чрезъ сіе охотники покупать книги уменьшаются; книгъ расходится меньше, а печатающіе оныя, вмѣсто награжденія за свои труды, часто терпятъ убытокъ… Сколь большей пользы ожидать надлежитъ отъ сихъ книгъ тогда, когда посредствомъ торговли доставляться будутъ онѣ въ отдаленныхъ нашихъ провинціяхъ живущимъ дворянамъ и мѣщанамъ! О распространеніи сей торговли частнымъ людямъ помышлять должно». Мысль эту Новиковъ старался привести въ исполненіе, что видно изъ публикацій, которыя прилагались имъ при каталогахъ книгъ.

Къ кружку Новикова принадлежало много талантливыхъ молодыхъ людей, въ томъ числѣ и Карамзинъ. Авторское воспитаніе Карамзина началось подъ вліяніемъ Новикова, который, съ самаго начала ихъ знакомства, совѣтовалъ ему обратиться къ литературнымъ занятіямъ и предложилъ переводить различныя иностранныя сочиненія педагогическаго содержанія для «Дѣтскаго чтенія». Подобныя работы поручалъ Новиковъ и другимъ молодымъ людямъ, между которыми были И. П. Тургеневъ, В. С. Подшиваловъ, А. А. Петровъ, другъ Карамзина, и извѣстный впослѣдствіи И. И. Дмитріевъ. Новикову, по преданію, Карамзинъ былъ обязанъ и своимъ путешествіемъ по Европѣ.

Новиковъ умеръ 31-го іюля 1818 года на семьдеслтъ-пятомъ году отъ рожденія.

Въ одно время съ Козицкимъ, Чулковымъ, Губаномъ и Новиковымъ явились на журнальномъ поприщѣ Василій Тузовъ, оберофицеръ полевыхъ полковъ, авторъ «шуточныхъ» стиховъ и пѣсенъ, непопавшихъ въ печать, и Ѳедоръ Александровичъ Эминъ, кабинетный переводчикъ. Первый выступилъ съ «Поденьщиною», заключающею въ себѣ нѣсколько разсужденій объ искусствахъ и писемъ, въ которыхъ, несмотря на желаніе автора, элементъ сатирическій почти незамѣтенъ. «Поденьшина» явилась только изъ желанія ея издателя подражать другимъ періодическимъ листамъ, и не имѣла успѣха. Эминъ выступилъ съ «Адскою Почтою», въ которой помѣщались адскія вѣдомости и переписка хромоногаго бѣса съ кривымъ. На эту мысль онъ наведенъ былъ извѣстнымъ романомъ Лесажа. Обращаясь къ читателю, Эминъ разсказываетъ, какъ оба бѣса, и хромоногій, и кривой, долгое время служившіе адской республикѣ, были наконецъ отправлены въ здѣшній свѣтъ; они должны были жить въ различныхъ мѣстностяхъ и вели между собой переписку. Изданіе этой переписки онъ, по порученію бѣсовъ, принялъ на себя. Содержаніе «Адской Почты» составляютъ остроумные, но нѣсколько-грубые и двусмысленные нападки на частные случаи безнравственности, на волокитъ, женщинъ легкаго поведенія, іезуитовъ и отчасти на судей. Сатира Эмина отзывается общими мѣстами; слогъ отличается многословіемъ и отсутствіемъ той энергіи, какою дышетъ языкъ новиковскихъ изданій. Въ «Почтѣ» замѣтны слѣды явнаго подражанія иностраннымъ изданіямъ, и вообще она лишена одного изъ главныхъ достоинствъ хорошаго журнала — духа народности. О сатирическомъ направленіи своего журнала Эминъ говоритъ самъ на разныхъ страницахъ «Адской Почты». Такъ на страницахъ 22—23 онъ прямо высказалъ желаніе описывать погрѣшности, требующія исправленія, по примѣру «Всячины», «Трутня» и «Смѣси», однако не затрагивая никого въ лицо. «Многіе говорятъ (замѣчалъ впослѣдствіи Эминъ), что бѣсы мои цѣлятъ на многихъ… но сколько мнѣ понятно, они описываютъ вообще пороки и разныя злоупотребленія; если же кто себя въ оныхъ сыщетъ, то виноватъ порочный, а не бѣсы; и ежели онъ на нихъ негодуетъ, то самъ себя выводитъ наружу, а не издатель». Въ другомъ мѣстѣ «Почты» читаемъ: "Главное наше намѣреніе было имѣть дѣло съ пороками; оные мы часто въ разныхъ особахъ анатомили, чтобы показать другимъ, съ которой стороны и въ какомъ составѣ можетъ нечаянно явиться «такой припадокъ, который цѣлое тѣло повредить можетъ…» Сатирическимъ сочиненіямъ, по замѣчанію Эмина, остается та надежда, что ежели они и но удостоятся безсмертія, за-то по-крайней-мѣрѣ не будутъ «подвержены обыкновенной мертвыхъ тѣлъ порчѣ.: множество находящейся въ нихъ соли отъ такого несчастія ихъ сохранить можетъ».

Біографическія свѣдѣнія объ Эминѣ, жизнь котораго представляетъ много романическихъ приключеній, запутаны и исполнены противорѣчій. Гдѣ онъ родился — положительно нельзя сказать: по одному извѣстію, родился онъ въ 1735 году въ Польшѣ, или въ одномъ изъ пограничныхъ съ Польшею русскихъ городовъ, отъ небогатыхъ родителей; по другому извѣстію, родился онъ въ небольшомъ венгерскомъ городкѣ, на турецкой границѣ; отецъ его былъ венгръ, а мать Полька; а по третьему извѣстію, дѣдъ его, родомъ полякъ, находясь въ цесарской службѣ, перебѣжалъ въ Турцію, гдѣ родился и Ѳедоръ Эминъ. Онъ воспитывался у іезуитовъ (а но другому указанію, въ Кіевской Академіи), и съ однимъ изъ нихъ путешествовалъ по разнымъ землямъ европейскимъ и азіатскимъ. Въ Турціи было съ нимъ какое-то непріятное приключеніе, вслѣдствіе котораго онъ былъ взятъ подъ стражу. Чтобъ избѣжать неволи, онъ принялъ магометанство и вступилъ въ янычары. Отсюда Эминъ тайно уѣхалъ на англійскомъ кораблѣ въ Лондонъ, явился (въ 1758 г.) къ россійскому министру при тамошнемъ дворѣ князю Голицыну и, но собственному желанію, окрещенъ въ греко-россійскую вѣру, которую нашелъ онъ справедливѣе прочихъ исповѣданій. Въ 1761 году Эминъ пріѣхалъ въ Санктпетербургъ и опредѣлился учителемъ въ Сухопутный Шляхетный Корпусъ, а послѣ былъ переводчикомъ въ Коллегіи Иностранныхъ Дѣлъ и въ Кабинетѣ. По отзыву Новикова, "онъ былъ человѣкъ остраго и проницательнаго раз"ума; чтеніемъ наилучшихъ древнихъ и новыхъ авторовъ на разныхъ «языкахъ пріобрѣлъ великое просвѣщеніе; имѣлъ отъ природы критическій духъ и веселый нравъ»; во время путешествій своихъ, онъ изучилъ много языковъ европейскихъ и восточныхъ: французскій, англійскій, итальянскій, испанскій, португальскій, польскій, литовскій, турецкій и татарскій. Сверхъ-того, онъ зналъ древніе языки: греческій и латинскій, а по пріѣздѣ въ Россію выучился и русскому. Онъ издалъ болѣе двадцати-пяти книгъ на русскомъ языкѣ; между ними: «Путь ко спасенію», романъ: «Непостоянная фортуна или похожденія Мирамонда» и «Россійскую Исторію» въ трехъ томахъ, которая, впрочемъ, исполнена самыхъ странныхъ, ошибочныхъ мнѣній и непростительныхъ промаховъ. «Адскую Почту» Эминъ наполнялъ статьями, имъ самимъ составленными, почему въ «Смѣси» было замѣчено, что «бѣсы сами собою хотятъ наполнить свое изданіе до конца года, безъ участія постороннихъ»; исключеніе, можетъ-быть, составляетъ одно письмо Праздолюбова (псевдонимъ).